Был ли это ритуал? Да, наверное. Милый и ничего не значащий. Ты ложилась в постель и делала вид, что хочешь спать. Такая уставшая, отдавшая последние силы работе, детям, тетрадям, начальству. И ты как будто уже ничего не хочешь. Покоя, только покоя… А я как будто ждала тебя весь день (месяц, год - хе! - вечность), пуская слюни на твое фото, я как будто бешусь от безответного либидо, страдаю от непонимания, невнимания твоего к моей эрекции (бывает ли у женщин эрекция?), равнодушия к моему горячему дыханию и горящим глазам (хотя, в темноте-то и не видно). Зато слышно. Слышно мое сопение и ерзание по простыням. И мои глупые, дурацкие, идиотские вопросы: «Зая, ты спишь?» - шепотом. Через 8 секунд невнятный, как бы, в полусне, ответ тоном заморенного ездового скакуна, тоже шепотом, страдальчески: «Нет еще… А что?» «Да так, мля, ничего, просто, ты – удивительная и я тебя хочу!» - но это про себя, а вслух: «Ты уже совсем-совсем ничего не хочешь?» - с плавным, грациозным, достойным долота Микельанжело, движением левой руки, накрывающим твою правую грудь.
     Молчание бывало мне ответом. Вечное, глубоко-значительное молчание. Тишина. Затыкаю тишину поцелуем, нежным, как роса на лепестках роз в предрассветный час. Трепетным, будто в первый раз. Вся дрожу от нахлынувшей нежности… И вот… Медленно, очен-на медленно, как солнце встает, в тебе просыпается женщина, секс символ, самка с претензией на Монну Лизу, Лолита 35-ти лет. Неуловимым, секундным, каким-то невнятным движением рук, губ, головы ты заставляешь мой внутренний механизм давать сбой. Какой-то кардан переворачивается в районе пупка и волна доходит до самого горла, выдавливая из глаз слезы счастья, трепета и обожания. Ты – бог, ты – солнце, ты – луна, государство – это ты, мир – это ты, вселенная, звезды, далекие планеты (я держу их в ладони!), великие женщины, воспетые во всех областях искусства, птицы, море, счастье – это ты, ты! Ты прекрасна. Ты – Женщина, ты – Чудо, ты самая:
во-первых, красивая,
во-вторых, умная,
в третьих, сексуальная,
в четвертых, мудрая, чуткая, добрая, нежная, лучшая, любимая, замечательная, единственнаяитакойбольшенетнигде и ГЛАВНОЕ – ты моя!
- Ты моя? Скажи, моя?
- Да, да твоя… Поцелуй еще раз вот сюда… Да, сюда…
- Я люблю тебя, слышишь? Очень люблю, совсем-совсем…
- Ага… И я… Мне нравится, когда ты меня связываешь… Вон там, на кресле… пояс… от халата… блин… здорово как…
- Солнышко мое, девочка моя…
     Моя, моя, только моя! «Э-э-эври найт ин май дри-и-имс ай си ю-ю-ю, ай фи-ил ю-ю-ю!» Ни кому не отдам! Буду хранить, оберегать, защищать. Хошь, ково-нить на дуэль вызову? Хочешь, покалечу кого-нибудь, изуродую, подвиг совершу? Всех порву, одна останусь!
     Хочешь, на костер за тебя, на амбразуру, под танк, в жерло вулкана? И вообще, весь мир тебе подарю? Хочешь во-он ту звезду? Не вопрос! А во-он ту? Все для тебя, маленькая моя, хорошая моя, родная! Маленькая. Хорошая. Родная.
     Маленькая ли? Хорошая? Родная?
     Тебе 35 лет, ты старше меня на целую жизнь. Ты знаешь больше, и надо тебе меньше. Ты меня ценишь – у меня гибкие пальцы, у меня губы нежнее, чем у сорокалетних мужиков, у меня нет члена, я не напиваюсь в дрибадан, я слушаю тебя, открыв рот и закрыв глаза, не пытаюсь вставить тебе и тут же заснуть яйцами к стене. Я бросаю тебе в почтовый ящик стихи, я исписала все стены первой буквой твоего имени. Я смотрю на тебя глазами пса и каждые пять минут напоминаю тебе, что ты женщина – чего хочешь ты, того хочет бог. Я дарю тебе цветы и пою про тебя песни. Таскаю черешню ведрами, потому что ты ее любишь. Я – влюбленный идиот, восхищающийся формой твоих рук, разрезом твоих глаз и – особенно – природе удались твои губы. О, твои губы! Это не губы – это вершина творчества!
Ты звонишь – я бегу, я несусь, я спотыкаюсь, проскакивая под носом у водителей. Мне не нужно такси, я лечу к тебе быстрее поезда метро.
     Ты сидишь на подоконнике, обняв колени, смотришь в окно. Я курю напротив, сидя на табуретке и думаю о том, что ты – идеал из эталонов. Тебя нужно в палату мер и весов, под стекло: «Вот так выглядит идеальная женщина». Моя женщина. Я видела тебя во сне еще в детстве.
- Ты зря, наверное, пришла. Я, наверное, хочу побыть одна.
- ???
- Я не хочу тебя сегодня видеть, прости…зайчик
«Но, бля, ты же меня сама позвала!!!» - но это про себя, а вслух:
- Почему?...
     В ответ - убийственный взгляд. О, это твой лучший взгляд! На фоне окна, в окне – луна. Прям - Маргарита на метле. Но если не хочешь - не отвечай! Все, я поняла. Я пошла. Ты женщина, чего хочешь ты, того…
     На часах 23.30. Маршрутки уже не ходят, трамваи – тоже, идти полчаса не самыми спокойными микрорайонами. Но, если выгоняют, надо идти. Уйти в ночь можно двумя способами. Молча, бросив через губу: «Спокойной ночи» и мысленно плюнув в лицо. Но потом прийти назад уже нельзя. Или, сделав улыбку связующим звено между ушами (но в глазах при этом – вселенское понимание и мировая скорбь: «Ах, милая, у меня тоже такое бывает» и «Солнышко, как жаль…»), бодренько сказать: «Пока. Не хандри. Я тебя люблю. Ты лучше всех» и прискакать по следующему свистку. Я не гордый, я согласен на медаль. Я люблю. Ты – мое сокровище, тебе нужно побыть одной. Тебе нужны тишина и пространство. Твоя трехкомнатная квартирка не вместит в себя тебя, твое одиночество и меня в придачу. Твой боливар не выдержит троих. Я здесь – лишний катет в треугольнике. Я пошла в открытое плаванье. В ночь. В прекрасную летнюю ночь.
     Я так люблю летние ночи. О, эта звенящая цикадная темнота. Эта околоподъездная романтика с настоящим ячменным пивом и отборным ядреным матом. Эти прекрасные, благородные провинциальные джентльмены, которые предлагают меня подвезти всякий раз, как только я пытаюсь идти вдоль дороги. Потому что около дорог горят фонари и есть возможность избежать вывихов коленных суставов в афроамериканской ягодичной темноте... Спасибо, родная, ты даришь мне мир, ты показываешь мне жизнь. Хочется плакать. Это, наверное, от умиления. От осознания и просветления.
     Одинокий мент, гармонично сливающийся с разделительной полосой, просит у меня документики. Достаю паспорт, и белой птицей с подрезанными крыльями на землю планирует твоя фотография. Быстренько подбираю твое прекрасное лицо с асфальта. Боги не касаются земли. Иконы должны висеть на стене. В красном углу. Или лежать во внутреннем кармане – возле сердца. Мостовая – место для ментов и автоджентельменов. Страж порядка интересуется, куда и откуда я направляюсь. «С заседания клуба любителей анального секса «Корма». На Мадагаскар, блядь, пешком, за грибами!» - но это, как водится, про себя. Вслух же нежным невинным голосом лепечу что-то про день рожденья, про «засиделись, сколько время - не заметили», про то, что живу «во-он в том доме», и мама давно уже обзванивает морги. Так что, мне тут с вами разговаривать некогда. Пойду я. А не страшно ли мне вот так ночью идти? Заботливый какой. Конечно, страшно, конечно! Защити меня, мой рыцарь! А что, на такси у меня денег нет? Ах, простите, я – студентка, бедная. Так принято – студенты бедны. Денег нет ни на такси, ни на личную охрану. Ах, денег нет, ну, до свиданьица. До встречи в эфире.
     Улыбаюсь, поворачиваюсь спиной, иду дальше в темноту. А знаешь, так хотелось показать ему фотографию и спросить: «Правда ведь, она очень красивая? Скажи мне, сука в фуражке, она ведь, прекрасна?» Он бы, наверное, оценил и тебя и мой трепет.
     Он не знает, а я знаю, что там, сзади, в десяти минутах ходьбы, на окне, обняв колени, смотрит в ночь моя Беатриче. Смотрит и думает о смысле нашего бренного бытия. Звезды, наверное, считает. А, скорее всего, уже спит. Я плохо вижу, я плохо соображаю. И не могу ничего с этим сделать. Банальные женские слезы текут по моим розовым двадцатилетним щекам. Наверное, это слезы счастья от обладания секретом небесных глубин.
Эта вселенская тайна образовывает вакуум в моей голове, боль в сердце и какую-то скребущую судорогу в горле.
     Я шла и думала, что это – страдание. Я воображала себя Жанной д’Арк и Зоей Космодемьянской в одном лице.
     А потом – как солнце из-за туч – ты меня любишь, ведь! Я просто - дура малолетняя, я не способна проникнуться психологией женщины «за 30». Это любовь такая, на самом деле. И, скорее всего, даже сильнее, чем у меня. Это не объяснимо. Я еще не доросла, и вообще – не достойна. И – сразу счастье. И смс’ки: «Спокойной ночи, малыш». И все. Все хорошо. Свисти – я прибегу. В любое время дня и ночи. И убегу так же стремительно, если не впишусь в антураж. И любовь моя к тебе только сильнее с каждым днем.
И набирать ей обороты еще полтора месяца…
     А через 6 недель солнце упало. Мое маленькое (нет! большое, огромное!) лесбийское счастье, разогнавшись, вписалось лбом в Великую Китайскую стену, испоганенную надписью «Саша+Маша». И треснул мир напополам, ля-ля-ля-ля-а.
- Я должна тебе сказать. У меня есть мужчина.
- Но…ведь, я же…как мужчина? Какой?
- Я влюбилась. Я остаюсь с ним.
- Когда ты успела? Ты же болела, ты же дома сидела.
- Я с ним все это время была. Я хочу к нему… Ведь, ты же меня любишь?
- Да…
- Ну вот. Ты должна быть за меня счастлива.
- Счастлива? Да, конечно…А как же я?..
- Ну все. Пока-пока. А то ты сейчас плакать начнешь.
А еще через две недели – новокаин на разодранное в клочья сердце:
- Алло, привет. Приходи в гости… Придешь?
В гости! Блин! Сама позвала! Иду, бегу, лечу! Все – на хер! Ничего нет, есть только она, Она, ОНА!
     Господи! Это и правда она! Она, здесь, вот напротив, в халате своем с поясом, опять вся моя! Уже без ритуалов, просто сразу с порога:
- Я соскучилась… Молчи… просто иди сюда.
     Боже, сколько счастья, бля, света, бля, добра и любви! Еб-тыть! Да, конечно, я тоже соскучилась! Маленькая моя, родная, если б ты только знала! Если б ты только..! Как я тебя ждала! Как молилась телефону, поскуливая в подушку! Я перестаю соображать. Это ты, ты… Твои руки, твои губы, твоя грудь, твой запах. Ты что-то говоришь, чего-то просишь - я ничего не слышу. Я могу прикасаться к тебе, слышать тебя, смотреть, целовать, облизывать, кусать, я могу все! Я опять живу. Солнце, я люблю тебя, люблю, люблю!
     Еще через полчаса:
- Зая, тебе хорошо? Хорошо?
Тело, секунду назад бывшее податливым и горячим, напрягается, остывает, взгляд проясняется, ты встаешь и начинаешь одеваться:
- Пошли курить.
- Что-то не так?
- Я… я не знаю, зачем мы это сделали… Это было в последний раз…Понимаешь, я изменила ему с тобой. Он не умеет всего того, что можешь ты… Но я его обманываю… Извини.
     Ну и как всегда, мысленно: «Вот это ты сука!», а вслух… Ничего. Во рту все еще твой вкус, только теперь к нему примешивается какая-то горечь. Хочется сплюнуть. Плакать. Блевать, наконец. И хочется ошарашено помолчать. Ошарашено молчу. Господа, к нам едет ревизор. Респект тебе, Великая Китайская стена!
Можно ли получить болевой шок, если болит душа? Можно ли, дрянь, скажи мне? Ангел с копытами, ответь, потом, когда ты еще пару раз меня попользовала (потому что у меня губы, руки, я не пытаюсь. См.выше), ты думала о том, что на свете есть боль? А о том, можно ли от этого умереть? Умереть, наверное, вряд ли. Можно кататься по полу, сползать по стенке, кричать, рыдать, корчится в истерике. А умереть? Нет, ничего не выйдет. Бог не справедлив. Он не дал людям такой способности. К сожалению, Бог милостив.
«А вам не холодно живется без меня…» А мне без вас херово.
     Маленькая моя, хорошая, родная.

«- Гамлет!
На дне она, где ил.
 - Но я ее…любил?»