И  далее по списку.

(История одного одиночества)

 

... Лучше просто побудем вдвоем,
поболтаем о том, о сем,
не о том, не о сем помолчим
и обнимемся, и поймем:
одинокий неизлечим.

Вера Павлова

 

Сырым чахоточным вечером, на исходе февраля  раздраженная, простуженная и закиданная комьями грязно-желтого снега  Эстер Штайн открыла дверь своей  квартиры.  Бормоча проклятия в адрес слякотной питерской зимы, коммунальных служб, своей соседки мадам Жизель и ее машины, она направилась в ванную, чтобы вычистить от снега и грязи свое пальто. 

Женщина, покусившаяся на чистоту  одеяния  Эстер,  Анна Павловна  Жизель, в девичестве Павлова  жила этажом выше  и,  как это ни удивительно, совершенно не интересовалась балетом.  Эстер  не  испытывала к ней особой симпатии, более того, она была убеждена, что она нарочно трясет свои скатерти и салфетки над  горшками с ее возлюбленной геранью. Эта несчастная герань была не только причиной постоянных раздоров между соседями, но и предметом необыкновенной гордости Эстер – ведь  только благодаря ее чудесным цветам, фасад их дома, изрядно пострадавший от всевозможных погодных катаклизмов и избытка свободного времени и энергии местных подростков,  сохранял  остатки былого достоинства и величия. Заботливо укутанные, цветы переживали зиму в квартире, в теплое же время года, Эстер  выставляла их на улицу, дабы смертные могли полюбоваться на сие чудо света.  Каждый день, спустившись по обкусанной лестнице,  она смотрела вверх, туда, где повис чугунный балкон с непригодившимися, пересохшими до дровяного состояния детскими санками, с пустыми трехлитровыми банками и тряпкой, некогда бывшей твидовым жакетом, туда, где крутая крыша, какая-то ржавая решеточка, воздвигнутая прямо в  небе, голубятня и, конечно же, венец ее, Эстер  Штайн, творения -  Pelargonia Grandiflorum в миру называемая Герань крупноцветная.

Столь кощунственное отношение мадам Жизель к ее цветам сводило Эстер с ума, нашу героиню приводила в ужас одна только мысль о возможной встрече с ней на лестнице  или в булочной и Эстер содрогалась при одном только звуке ее хореографического имени. Три года назад она вышла на пенсию, и с того момента  все силы были брошены на  войну с  соседкой. Войну молчаливую, но от этого еще более ожесточенную. Изрядно устав от того,  что дом превратился в театр военных действий, а остальные жильцы регулярно приносили сводки с фронтов, старый консьерж решил закончить дело миром, пригласив стороны на переговоры. Как того и следовало ожидать, попытка не увенчалась успехом. После чего,  бедняга справедливо решил, что перемирие вряд ли возможно, даже в отдаленном будущем.

Мирная инициатива старика была обречена на провал: эта «война» была единственным занятием Эстер, единственной целью ее существования – ей больше нечем было заполнить пустоту, возникшую в ее жизни. Пустоту, занимаемую когда-то  чувствами, а потом воспоминаниями о них. Но со временем, даже лучшие из воспоминаний, которые мы опасливо прячем в сундуки и чемоданы, блекнут и высыхают, как гербарий, и вот перед нами уже кучка ветоши, которая пахнет нафталином и несвежей газетой.  Мы забываем  лица, тихо доживаем чувства, говорим себе: надо быть сильным и идти дальше. И еще раз подтверждаются слова старой пословицы: со временем все проходит, и вот уже любимый голос  «Прости, я не знаю как тебе сказать, но…», становится все тише. И вот уже те, ради кого мы продвали последнюю рубашку, чтобы купить букет цветов, те, кого мы  три часа ждали под проливным дождем, отказываясь поверить в то, что наши ожидания напрасны, стираются из памяти. Еще каких-то 8 лет назад, у Эстер сжималось горло при виде знакомого силуэта, и в каждой встречной женщине она видела ее.  Сегодня она даже не сможет вспомнить ее лица. Чтобы не забыть, раз в месяц она открывала шкаф, доставала из дальнего ящика  ветхие бархатные синие альбомы. Она  всегда здесь,  стиснута в альбоме, в четырех картонных прорезях. Та,  кто снисходительно принимала ее цветы и подарки, перед кем она стелилась, словно собака, прихлопнута ее троюродной теткой в платьице в каких-то невообразимых рюшечках и фестончиках, задавлена какими-то недолговечными, подохшими, наверное, столетия назад пестрыми попугаями и мартышками, скалящимися из-за  зубастых решеток зоопарка.
      Сухие бледные губы, тонкий, чуть вздернутый нос, большие карие глаза, водопад каштановых волос, гордая посадка головы… казалось, с фотографии на нее смотрела испанская инфанта.  Она  смотрела в это лицо жадно, отчаянно, пытаясь уцепиться за взгляд, как цепляется побелевшими пальцами за карниз подоконника человек, выпавший из окна десятого этажа. Она цеплялась за свое прошлое, но былые чувства уже отступили за границы памяти. Ее  траченые молью воспоминания казались сейчас такими  неуместными, что даже вызывали какое-то чувство неловкости и стыда. В сущности, смешная вышла жизнь, смешная  и глупая, будто было счастье, но какое-то… неиспользованное, что ли. И  прошлое ее, словно облако, повисшее в воздухе, удалялось от нее с каждым дуновением ветра.

Итак, поглощенная  обидой на Анну Жизель и несправедливость жизни,  Эстер самозабвенно чистила свое пальто, когда зазвонил телефон:

-         Здравствуйте, это госпожа Штайн,  Эстер Штайн? – сухой голос, в костюме и при галстуке, ждал ответа.

-         Простите,  а кто ее спрашивает? – раздраженно поинтересовалась Эстер,  ее вопрос прозвучал скорее как: «Кто смеет ее беспокоить?»

-         Вы  Эстер Штайн, проживающая по адресу: Санкт-Петербург, проспект Добролюбова дом 37 квартира 10?

-         Да, это я, но с кем имею честь?

-         С Вами разговаривает  Павел Костровицкий, нотариус. Вы были знакомы с Бэллой Розенфельд?

-         Да, то есть… что значит была?

-         Простите… , Вам не сообщили… - голос попытался изобразить сочувствие, но получилось неубедительно – Мне очень жаль, что Вы  узнали об этом таким образом: Бэлла Розенфельд скончалась две недели назад. И я как ее поверенный должен ознакомить Вас с ее завещанием.  Мы можем встретиться 25 февраля в 10:25?

-          25 февраля… 10: 25… да-да, конечно… -  на секунду Эстер показалось, что ее задавило трамваем.

-         Итак я жду Вас 25, подтверждение я вышлю Вам по почте. До встречи. И поверьте, мне… - Эстер уже не слышала формальных соболезнований, она повесила трубку.

Она стояла посреди гостиной  с мокрой щеткой в руках, тщетно пытаясь понять, что же произошло. Но слова в ее голове никак не хотели выстраиваться предложения, а наоборот, рассыпались на сотни тысяч буковок и значков, бессмысленно толпящихся в закоулках мозга.  Ее глупая обида на мадам Жизель, петербургский климат и весь белый свет тут же прошла.  Сейчас все это не имело никакого значения: Бэлла умерла, а она так и не сказала ей правды.  Она вернулась в ванную: обвела глазами жалкий некогда белый кафель, старое зеркало, вспухшее изнутри серебряными нарывами, капающий ржавчиной кран и машинально дочистила пальто.  Потрясение и шок  прошли, уступив место растерянности и глубокой задумчивости. И она  бродила в этой задумчивости, натыкалась на предметы, жевала по рассеянности край шарфа, который почему-то так и не сняла, наступила  на кошку, положила сумочку в холодильник,  зашла в шкаф — и все никак не могла смириться: неужели она так и не смогла сказать правды единственному человеку, который хоть что-то значил для нее, который был ее единственным другом.

Другом, подаренным ей судьбой, так поздно и так внезапно, упавшим, как  снег на голову в воскресный день, и перевернувшим всю ее жизнь.  Эстер прекрасно помнила  этот день и не потому, что  занесла его в свою красную кожаную записную книжку между  цитатами из "Дамы с камелиями" и записью о расходах на сентябрь, а потому, что это было воскресенье, и, нарядная и счастливая, она шла в Мариинку, слушать оперу, из года в год неизменную вердиевскую "Травиатту".

На обратном пути она зашла в булочную, в ее голове пышным цветом цвела герань, когда она вдруг увидела выскочившую из такси пожилую женщину. Лицо ее светилось от счастья. Она выглядела, словно ребенок, попавший в кондитерскую  или Эйнштейн, только что открывший теорию относительности.  Пытаясь привлечь чье-то внимание, она размахивала руками, словно ветряная мельница,  что-то кричала, но, глухо ударяясь о стекло витрины,  слова  ее повисали в воздухе.  Удостоверившись в том, что именно  она была причиной  этого светопредставления, Эстер вышла из корично-ванильного тепла булочной в пробирающую до костей уличную сырость. Незнакомка бросилась ей на встречу, споткнулась, чуть не упала:

- Виктория,  Вика,  Боже мой, это ты… сколько лет прошло, двадцать, тридцать? А ты прекрасно выглядишь, совсем не изменилась! Ты что, меня не узнаешь? Это же я, Бэлла, Бэлла Розенфельд…

Сжав ее в своих объятиях, Бэлла Розенфельд  увлекла Эстер в мир детских  воспоминаний: зима, свинка и корь, наводнение и переезды,  горящая мандаринами елка и зеленое лето с муравьями,  ромашками, синими стеклышками и прочими детскими сокровищами, средиземноморское солнце, классики  и петанка. Навалившиеся на Эстер как снежный ком,  эти  отсутствующие воспоминания  обрастали  все новыми и новыми подробностями: о том, как они вместе сражались с чудовищами, лечили царапины слюной, зарывали клады, резали ножиком гусениц, тайком от  взрослых пили кальвадос и читали Мопассана…  Она была  восторженна, заразительна,  счастлива.  И  у Эстер не хватило смелости и жестокости сухим приговором: «Простите, но Вы ошиблись» – прервать  этот парад чудес, извлеченных со дна волшебного сундука памяти. Как могла она сказать,  что ее нога никогда не ступала на землю Франции и следовательно, она никогда не бывала в Монпелье, что Бэлла  никак не могла быть влюблена в ее кривобокого Эдуарда, просто потому, что, увы, у нее никогда не было брата?    Они пошли гулять по чуть грустному парку, осыпались седые  бутоны неизвестного названия и происхождения,  «общие» знакомые и переживания сыпались, как из рога изобилия. И Эстер поддалась искушению, хоть на время, стать кем-то другим,  забыть свое имя, отказаться от собственной жизни.

В  конце концов,  что такого особенного и ценного было в ее жизни? Горький коктейль из нелепостей  и упущенных возможностей? Кто она такая?  одинокая  старуха, которая прошла мимо самого дорогого, что может быть в жизни – семьи и детей, которая похоронила свою любовь в старом бархатном фотоальбоме, неудачница, которой даже нечего вспомнить, а лишь остается жалеть о том, чего она так и не сделала. Эстер понимала, что жизнь прошла, никому больше не интересная, отшумевшая где-то там далеко, словом, у нее не осталось ничего, даже воспоминаний, разве что досада, старая линяющая кошка да хрупкий пластик аптечных челюстей.  Эстер привыкла утешать себя мыслью, что, в конечном счете, все мы одиноки, но сейчас у нее появилась возможность все изменить, и было бы безумием ее упустить.

С этого дня Эстер стала Викторией, а Виктория и Бэлла больше не расставались.

Совместные походы в театр и обеды по выходным: белая хрустящая скатерть,  яблочный свет старинной лампы, какие-то  особые пирожки и кексы, волшебная музыка откуда-то с потолка, захватывающие разговоры и  коллекционные чашки…   Бэлла тоже приходила к ней: потолок сыпался на скатерть, куски штукатурки похрустывали в вишневом варенье,  а они пили чай из битой посуды  и глядели сквозь заросли герани на ржавые крыши,  на деревце, выросшее на заброшенном балконе, и на далекие шпили – один с ангелом, другой с корабликом.

Эстер с головой погрузилась в этот увлекательный обман, в ушах ее били торжественные колокола, и глаза прозревали доселе невидимое. Она все время говорила себе, что настанет день, когда ей придется сказать правду. Но этот день придет еще нескоро и у нее еще есть время.  Время примерить платье победительницы, подогнать  его по фигуре (да-да, здесь немного мешковато, а тут морщит), придать лоска. Время прожить чужую жизнь, время, о котором она будет вспоминать с улыбкой, время учиться быть счастливой. Время понять, чего стоит настоящая дружба, а может, чем черт не шутит,  и любовь, время почувствовать,  каково это -  быть  кому-то нужной…

Эстер не раз назначала и отодвигала дату разоблачения. Она  оправдывалась: «В конце концов, кому от этого плохо? Совсем наоборот, надо радоваться, что судьба свела  два одиночества… »

***

И вот, 25 февраля Эстер отправилась к нотариусу. Промерзшая  и вымокшая до позвоночника она вошла в нотариальную контору Павла Костровицкого. Она прошла по длинному коридору, стены которого, как ей показалось,  были пропитаны  любезным  равнодушием. Охранник  и секретарша проводили ее взглядом инквизиторов, отправляющих на костер еретика.

-         Здравствуйте, госпожа Штайн. Присаживайтесь. –  Нотариус протянул ей руку. Это была рука человека, знающего цену времени и деньгам.

-         Здравствуйте. -  Эстер не была смущена или растеряна, - это  чувство атрофировалось в ней  за 5 лет виртуозной лжи. Просто, за всю свою долгую размеренную жизнь Эстер ни разу не имела дела с адвокатами или нотариусами. Поэтому  ей казалось, что она по ошибке попала в одну из пьес Беккета или Ионеско: столь абсурдна была для нее сама ситуация, и  столь сюрреалистичны  декорации.

      -  Итак,  я пригласил Вас для того, чтобы Вы смогли ознакомиться с завещанием госпожи   Розенфельд, но прежде вам следует прочесть это письмо…  - Эстер прервала его, спросив:

-         Вы знаете, от чего она умерла?

-         У нее было слабое сердце. Она  пережила несколько инфарктов, последний убил ее.

            За почти пять лет знакомства Бэлла никогда не говорила Эстер о том, что больна. Только шутила, что, слабовольная и недальновидная,  она навеки променяла здоровье и перспективу бодрой лыжно-походной старости на сиюминутные свинские удовольствия. В эту минуту Эстер поняла, насколько мало она знал о своей подруге.

            Костровицкий  протянул ей конверт. Дрожащими руками она распечатала его.  Лист плотной  рисовой бумаги был  исписан уверенным крупным, как тыквенные семечки почерком:

 

Милая  Эстер,

 

Да, как видишь, я знаю, что тебя зовут Эстер, а не Виктория. Даже не знаю, кто из нас лгал  больше.  Но что значит такая мелочь как ложь, в сравнении с тем, что мне дала наша дружба.

Уже несколько лет я искала наследника, человека одинокого, у которого не было бы ни детей, ни семьи, ни близких, словом, никого.

В первый раз ты прошла, точнее пробежала  мимо меня ранним утром.  Ты гонялась по залитому нездешним  розовым  солнцем двору за своей кошкой.  Ты преследовала кошку с такой яростью и остервенением, что все происходящее здорово меня рассмешило. Знаешь, был такой чудесный, редкий для Питера день: ветер, пешком пришедший откуда-то из южного далёка, а может, и с овощного рынка веял розами и абрикосами, а  с крыш по солнечным лучам сбегал плотный летний воздух … и тогда я подумала, что надо быть по-настоящему одинокой, чтобы гоняться за кошкой в такое утро.  И я не ошиблась.

Благодаря словоохотливости твоего консьержа я вскоре знала о тебе все: от возраста и привычек, до особенностей характера и распорядка дня. Надо сказать, что дополненный информацией, полученной от твоей соседки, портрет получился весьма нелестным. Но это было как раз то, что мне нужно: я искала человека, которого я не смогла бы полюбить, с кем  смогла бы без сожаления расстаться.  Но, к счастью, мне это не удалось – мне безумно трудно сказать тебе прощай.

Мое появление в твоей жизни… я долго репетировала  его перед зеркалом.  А когда, наконец, решилась, то так  разволновалась, что  назвала тебя Викторией вместо Эстер… правда, глупо…

Вот так и произошла наша  «случайная» встреча, остальное ты знаешь сама.

Эстер,  я завещаю тебе все мое состояние. Думаю, его размеры тебя нимало удивят. Я получила его от человека, не приходящегося мне родственником, такого же одинокого, как и мы с тобой. Когда-то он поручил мне найти столь же одинокого человека и передать ему  это  наследство.

Теперь ты достаточно богата, чтобы, если понадобится, объехать весь свет и выполнить, возложенную на тебя миссию. Это обязательное условие получения наследства. Конечно, ты можешь отказаться, но я прошу тебя об этом, как о последней услуге той, кто очень дорожил твоей дружбой.

Я знаю, это будет нелегко, но ты должна сделать все возможное, чтобы не прервать эту цепочку – это принесет тебе немало счастливых минут, я обещаю.

У меня остается слабая надежда, что ты будешь по мне скучать. Я же уношу с собой воспоминания о человеке, который изменил мою жизнь.

Ты многое для меня  сделала  и очень много для меня значишь.

С признательностью и благодарностью.  Бэлла Розенфельд.

 

Нотариус продолжил чтение завещания: «Я, находясь в здравом уме и трезвой памяти, завещаю все свое движимое и недвижимое имущество   Константину Лефевр,  Роману Софроницкому,   Александре Берберовой (и далее по списку)  … Бэлле Розенфельд, Эстер Штайн, которая,  в свою очередь, обязуется передать его другому наследнику, человеку, не имеющему семьи и близких родственников.  Данный список должен быть продолжен, ибо он является единственным свидетельством существования этих людей, единственным следом, оставленным ими на этой земле»

«Нотариальная контора Костровицкого гарантирует исполнение последней воли наследодателя.  Вышеуказанное  юридическое лицо также берет на себя ответственность по контролю за управлением наследуемым имуществом и исполнению  условий завещания. Перечень наследуемого движимого и недвижимого имущества прилагается».

Эстер уже не слушала нотариуса – она была поражена тем, что ничего в поведении ее подруги не выдавало в ней человека состоятельного и, более того, богатого. Да, она была элегантна,  ездила только на такси… опять же японские чашки, частые путешествия, дорогостоящие подарки (однажды, будто  бы на день рожденья, она подарила  Эстер круиз по Средиземному морю)… но почему-то это нисколько не насторожило Эстер.  Бэлла всегда был проста в обращении  и тактична, в ней не было и тени самоуверенности и снобизма, присущих  нуворишам. 

Нотариус Костровицкий снял очки, давая понять,  что он закончил:

-         Вам, конечно, нужно время, чтобы все хорошо обдумать, но, в целом,  Вы  принимаете условия завещания?

-         Да, конечно да. – Эстер сама удивилась  с какой поспешностью и уверенностью она дала ответ. Она согласилась, не задумываясь о последствиях, так как видела в этом последнюю услугу, знак преданности близкому человеку.  Она спросила:

-         Где ее похоронили?

-         В Монпелье, на юге Франции. Моя  секретарша все Вам подробно объяснит.

-         Монпелье… я должна была сама об этом подумать…

 

И впервые после исчезновения их подруги Эстер и Виктория  заплакали.