До кемпинга я тащилась, словно продираясь сквозь удушливое марево. Путь казался бесконечным, в моей распухшей от жары голове и взбудораженной душе как в раскаленном котле бурлили мысли и чувства: причудливо возникали образы "голубого" Христа, модельера Дэна, нежно целующихся мальчиков, сексуальной хищницы Марьяны, к которой так поспешно кинулась моя Лола, как к родной маме, а теперь она будет еще ей звонить,- ну и дьявол с ними, я больше ничего не хочу знать об этом перевернутом мире, в котором очутилась по какой-то злой воле. Лола пыталась мне что-то объяснить, но ее слова с трудом доходили до моего воспаленного разума.
- Мне плохо, Лола, я, наверное, сгорела на солнце, - ныла я, чувствуя тошноту и головокружение, лишь бы скорее дойти, доползти… Только в тихой прохладе нашей комнатки, отлежавшись с мокрыми полотенцами и немного вздремнув, я успокоилась и пришла в себя.
Вечером на большой террасе одного из коттеджей устроили дискотеку. Стянулось много отдыхающих, большинство из которых я видела днем на пляже. Продемонстрировав друг другу без прикрас обнаженные тела, теперь к вечеру все словно соревновались в вычурности и экстравагантности своих одежд и причесок. Мы выглядели скромно, на мне было легкое коротенькое платьице, Лола одела шорты цвета хаки и калифорнийскую майку.
Ритмичным волнами пульсировала гирлянда разноцветных огней вокруг танцплощадки, из динамиков мощно бухала музыка, все пили пиво, курили сигареты, попахивало анашой.
Я еще чувствовала слабость и мы танцевали с Лолой только медленные танцы, ласково поглаживая друг друга пальцами, и вдруг из-за ее плеча я вновь встретилась глазами с мужчиной, которого видела днем, одиноко бродящим у воды. Он стоял у края веранды в легких светлых брюках и голубой джинсовой pyбашке с закатанными рукававми и пристально смотрел на меня ничуть не смущаясь. Я улыбнулась ему, мне понравилась открытость его взгляда, правильная форма носа и подбородка, высокий лоб с зачесанными назад гладкими пшеничными волосами.
Обьявили небольшой перерыв и мы направились к скамейке, на которой беззастенчиво обнимались уже заметно пьяненькие Рита и Катенька, они протянули нам по банке пива.
- Вон тот тип все время пялится на вас, - сообщили они.
- Ты с ним не знакома? - спросила меня Лола.
- Кажется, нет, - смеясь ответила я. - Но если он пригласит меня на танец, постараюсь узнать, кто он такой.
Когда зазвучала следующая мелодия, незнакомец-мужчина подошел и пригласил меня на танец. Я глянула на Лолу, та настороженно пожала плечами. Хоть на танцплощадке могу я распоряжаться собой, решительно подумала я, и пошла с ним.
Мы неспешно кружились, среди толпы танцующих, умело избегая столкновений с экспрессивными подвыпившими парами, от него едва заметно и приятно пахло дорогим мужским одеколоном, на своей трепещущей спине я чувствовала его уверенные руки.
- Вы здесь часто бываете? - вежливо спросил он меня.
- Впервые. Меня привезла сюда подруга.
- Мне показалось, с вашей подругой вас связывает нечто большее чем дружба, извините, я наблюдал за вами.
- А у вас разве здесь нет никаких привязанностей? - с ехидством поинтересовалась я.
- Нет, - искрение рассмеялся он. К концу танца я узнала, что его зовут Вадим, он занимается бизнесом, приехал сюда на "Вольво" и не имеет ничего общего со странными обитателями этих красивых мест.
- Довольна? - испытующе глядя на меня спросила Лола, когда я вернулась к ней.
- Ты ревнуешь?
- Разве я не имею права ревновать?
- Я хочу выпить, - потребовала я, танец с мужчиной невольно взбудоражил меня и большой стакан сухого вина, протянутый мне Ритой, пришелся кстати.
- Ты плохо чувствовала себя днем. Может не будешь пить? - раздраженно попросила Лола.
- Не надо мне указывать! - отрезала я.
Зазвучал популярный шлягер, который кружил мне голову еще несколько лет назад, я сентиментальна на музыкальные воспоминания, как правило, каждое из них связано с определенным эпизодом в моей личной жизни. Подчиняясь ритму, руки и ноги невольно пришли в движение, видимо, Лола сочла их пошлыми и обожгла меня ледяным взглядом.
И тут меня понесло. Джинн вырвался из бутылки. Слишком долго копилась энергия, моя артистическая душа взбунтовалась против смирения и праведности, слишком долго я не выходила на сцену и не срывала аплодисментов. Я должна наконец встряхнуться.
Выскочив на танцплощадку, я устроила настоящее шоу: то я кривлялась, кокетливо и томно пуская глазами стрелы в разные стороны, привлекая к себе удивленно-ободряющие взоры, потом пускала в ход гипнотизирующие движения анаконды и все просто обомлевали от моих импровизаций. Охмелевшую от вина и музыки, меня захватывало осознание того, насколько сексуально я сейчас выгляжу, напор моих страстных движений вытеснил всех вокруг и вскоре я осталась одна на танцевальной площадке в окружении восторженно хлопающих в такт геев и лесбиянок.
Вдруг передо мной возник Вадим, я на мгновение опешила, но увидев, как задвигалось в танце его тело, гибко, умело, изобретательно, я призывно помахала ему, мы взялись за руки, сплетя пальцы и начали вытворять с ним немыслимое, он восхитительно чувствовал музыку и мы смотрели друг другу в глаза, мое шоу продолжалось, усиленное нежданным партнерством, потому что этот мужчина мне явно нравился, стервец такой, и когда без перерыва зазвучала другая, плавная мелодия, он обнял меня притянул к себе и мы начали танцевать медленное танго. Я прильнула к нему обессилено, ощущая трепетную радость, оттого что красивый мужчина водит меня в танце в своих руках и окружающие ошарашенно смотрят на нас. Он был умелым кавалером и в медленном танце, а тут они покатили одни за другим. Мы станцевали этот танец, потом другой, когда окончился третий танец и мы вернулись к скамейке, Лолы там не оказалось.
Я сбежала с веранды, разочарованно огляделась вокруг, дальше нескольких метров от коттеджа уже ничего не было видно, но я все равно сделала круг среди темных стволов сосен, выкрикивая имя Лолы.
- Она ушла? - спросил Вадим, подходя сзади.
- Ну и пусть! - отрезала я.
- Погуляем? - нерешительно предложил он.
Я кивнула и мы отправились в темноту.
- Ты хорошо танцуешь, - сделала я ему комплимент. - Специально занимался?
- О, нет! - рассмеялся он. - Просто всегда хорошо чувствовал ритм и умел управлять своим телом. Когда-то немного занимался спортивной гимнастикой. Расскажи лучше что-нибудь о себе?
- Я окончила театральный институт.
- Где ты играешь?
- Нигде, - честно призналась я. - Играла в студенческих постановках. Пару раз была занята в антрепризных спектаклях. Потом снялась в кино. Правда, роль была маленькой и знаменитой меня не сделала. Потом я родила ребенка.
- Ты была замужем?
- Официально нет. Но я прожила с одним человеком пять лет, правда, с небольшими завихрениями.
Я знала, что речь неизбежно зайдет об этом.
- А ты женат?
- Не успел. Я два года учился и работал в Америке. Получил диплом финансового менеджера. Недавно вернулся сюда.
- Не нашел себе американку?
- Не нашел.
- Почему?
- В них мало естественного, всем поведением управляют социальные схемы и я всегда тосковал по русской женской чувствительности и безрассудности.
Мы вышли к заливу. Над темной гладью мерцали звезды, поражавшие бесконечностью, где-то среди них находилось уже вступившее а силу мое августовское созвездие Льва.
- Кто ты по гороскопу? - спросила я Вадима.
- Кажется, Водолей.
- Значит, ты тоже достаточно романтическая личность.
Он взял меня за руку, доверчиво сообщил:
- Я люблю хорошую еду, дорогие автомобили и.. ночные купания.
- Ночные купания?.. - восхитилась я - Слушай, каждое лето мама отправляла меня в пионерский лагерь, и самым таинственным, самым чарующим в том расписанном по режиму бардаке были ночные сбегания на речку. До сих пор кожей помню эти запретные купания в густой и горячей, как парное молоко, ночной воде.
- Если так хочется оживить воспоминания, то пошли купаться, - запросто предложил он.
- У меня ведь нет купальника.
- Можно искупаться... без всего.
- О! - воскликнула я.
В конце концов, подумала я, мы видели друг друга голыми днем, почему бы не искупаться голыми ночью? Я скинула на траву платье, стянула маленькие трусики и кинулась в воду. Вадим тоже мигом избавился от одежды и бросился вслед за мной. В этом месте берег был не таким пологим, как на пляже, уже очень скоро наши ноги не ощутили дна. Вода в ночи оказалась восхитительной.
- Не уплывай далеко, я не хочу потерять тебя во тьме, - предупредил он. - Я близорукий.
Мы кружились на месте, плавно перебирая в воде руками, иногда Вадим приближался и я чувствовала, как соприкасаются мимолетно в воде наши руки и ноги, вообще-то в этих холодных лягушачьих прикосновениях было мало чего приятного, но Вадим явно шел на сближение и физический контакт.
- Ты довольна? - спросил он меня и широким взмахом руки послал ко мне бурлящую волну.
- Я ощущаю такую легкость, что кажется, если выйду из воды, то буду уже весить две-три тонны, - отфыркиваясь сообщила я ему.
Он вынес меня на берег на руках, пробежал несколько метров и осторожно поставил на песок. Не отошел, а остался стоять очень близко. От этой близости или просто на воздухе я почувствовала легкий озноб, обхватила себя руками.
- Надо одеться, - сказала я.
Вадим набросил мне на плечи свою рубашку, притянул к себе и поцеловал. Я ответила ему на этот поцелуй, наши языки переплелись, он обхватил меня за талию, а я обвила руки вокруг его шеи. Мы яростно работали ртами, словно пытаясь высосать друг из друга желанный, умопомрачительный оргазм, страсть нарастала, его холодный, но уже твердый член упирался мне в живот, я коснулась его кончиками пальцев и это вдруг испугало меня, это уже была не игра.
Он потянул меня вниз, на песок, стал неистово целовать и покусывать соски моих грудей. Я бессознательно защищалась, упираясь ладонями в его крепкие плечи.
- Нет, нет... - шептала я.
- Ну, почему?.. Ты же хочешь?
Я действительно хотела и это была реальность моих ощущений в настоящий момент, но именно это осознание заставило меня вдруг трезво оценить ситуацию: где-то была Лола, которая наверняка сходила с ума, я вовсе не хочу ей изменять и причинять боль, пусть я на нее сердита, но это не лучший, как я уже знала из личного опыта, способ мести, ничего путного из этой скоропалительной связи не вышло бы все равно, и вряд ли я получу удовлетворение, к тому же меня раздражал мокрый шершавый песок под моей голой задницей.
Конечно, эти доводы Вадима совсем не интересовали, он уже сильно завелся и тяжело дышал в предчувствии секса, все больше подминая меня под себя, он действовал не грубо, но настойчиво, горячая рука уже ласкала мои половые губы, между которыми предательски становилось жарко и влажно, но сознание мое было ясным, я уже знала, что не допущу последнего... его тело втиснулось между моими бедрами, ягодицы ритмично задвигались приноравливаясь, еще немного и он вошел бы в меня, я схватила его пенис, сжала и тут он плеснул на мои губы струю спермы.
Покорчившись немного в судорогах, он обмяк, откинулся на спину и не мигая уставился на звезды.
Я вытерла пылающую промежность и мокрую руку своими трусиками. Встала, смахнула налипший песок с ягодиц и бедер, одела платье, грязные трусики зашвырнула в кусты. Не сказав ни слова, пошла в сторону кемпинга. Вадим меня не окликнул...
Свет в окне нашего коттеджа не горел, я поднялась на террасу, услышав, как под моими ногами тихо по-кошачьи мяукнули половицы. Дверь оказалась тоже заперта и я легонько постучалась.
- Лола, Лола... - тихо позвала я.
Она не отозвалась, хотя я была уверена, что Лола находилась внутри.
Я спустилась вниз и обошла дом в надежде, что окажется открытым окно, но и оно оказалось запертым на щеколду, тогда я вернулась к двери и еще раз постучала.
- Лола...
- Убирайся! - раздался сдавленный крик.
Я обессилено опустилась на корточки, прижавшись спиной к дощатой стене. Кругом было тихо, застывший лунный свет рельефно очерчивал верхушки сосен. Мне становилось зябко в моем легком платьице после ночного купания. Где-то около уха навязчиво зудел комар.
Через несколько минут вдруг щелкнула дверная задвижка. Я подождала немного и вошла. Лола сидела на полу в дальнем углу комнаты, в ночной полутьме я видела ее белеющие очертания. В комнате стоял какой-то сладковатый запах.
- Не включай свет!
- Хорошо, - ответила я и присела на край кровати.
Некоторое время мы молчали, меня чуть поташнивало от нервного напряжения и этого странного запаха в комнате.
- Лола, - мягко сказала я.
- Тебе нужен член? Спермы захотелось? - зло прошипела Лола в темноте.
Я не хотела с ней ругаться, мне надо было просто обо всем поговорить.
- Лола, мы с тобой играем в какую-то игру.
- Ах, для тебя это игра!
- Что-то не так! - отчаянно выговорила я. - Что-то не так!
- Ты разлюбила меня?
- Ты очень близкий мне человек. ты обрушила на меня целую лавину счастья! Я ни о чем не жалею - это мой путь познания. Я хочу знать все, что я могу знать, но мы никогда не постигнем гармонии и я не хочу притворства.
- Что ты называешь притворством?
- Ты действительно считаешь, что я твоя жена?
- Я люблю тебя. Пусть многим приелись эти слова по тем или иным причинам, но для меня они никогда не теряли и не теряют глубины и силы, когда я говорю их тебе!
Она вдруг болезненно застонала и что-то в этом ее стоне насторожило меня. Я протянула руку к торшеру, щелкнула выключателем и обомлела, увидев на полу скрюченную фигуру своей подруги, все оказалось ужасно. Запястья Лолы были разорваны, из них сочилась кровь, размазываясь по голым бедрам, кровь была на ее лице и волосах, капала на пол красно-бурыми пятнами.
- Ты с ума сошла! - Я заметалась по комнате, схватила попавшееся под руку полотенце, с силой разорвала его надвое, кинулась к Лоле и не обращая внимание на ее вялое сопротивление стала перетягивать раны.
- Зачем ты это сделала, безумная?
- Оставь меня в покое, - прохрипела Лола, ее побледневшее лицо искажалось от боли.
- Надо немедленно разыскать врача!
Она замотала головой, еще раз попыталась оттолкнуть меня, но я делала свое дело с невесть откуда взявшимся проворством, первый слой набух от крови, но раны оказались неглубокими и я все же смогла перетянуть их, надеясь, что кровь остановится, я проделывала все это, сидя на полу на корточках, мое платьице задралось на бедрах и тут Лола заметила...
- Почему ты без трусов? - взвизгнула она.
- Давай сейчас не будем об этом говорить, - успокаивающе произнесла я. - Тебе нужен врач.
- К черту! - Лола неистово отпихнула меня. - Ты трахалась с этим...
- Нет, Лола, нет.
- Я не верю тебе.
- Почему?
- Не верю!
- Как хочешь, - устало сказала я и отвела глаза в сторону. Меня колотила нервная дрожь, Лола не могла не замечать мое состояние, но это, видимо, только еще больше зло раззадорило ее.
- Ты не чувствуешь себя швалью? Дешевкой? Дворняжкой, которая виляет хвостом перед любым, кто обратит на нее внимание и протянет копеечную конфетку!
- Ты сама бросила меня там.
- Я не могла смотреть на твои повадки шлюхи. Мне было стыдно за тебя на танцплощадке
Я передернула плечами, я чувствовала себя виноватой, но не хотела, чтобы разговор шел в таком тоне. Но Лола уже завелась.
- Да что ты из себя представляешь! Несостоявшаяся актриса, умеющая о себе только рассказывать. Все свои спектакли ты играешь только в жизни. Ты лживая! Циничная! И чувства твои поверхностны. Какая из тебя жена? Ты даже не можешь быть нормальной матерью! Почему ты молчишь?
- Мне противно с тобой говорить, - огрызнулась я.
- А мне противна ты сама! Женщина не может так не ценить себя и так обесценивать окружающих, удовлетворяя лишь собственные похотливые желания.
Господи, она действительно мыслила по-мужски. Все эти слова я уже слышала однажды от Соболева, когда сообщила ему о Константине. Все повторяется, все возвращается на круги своя. Видимо, я на самом деле умею только все разрушать и не способна создавать. В одном она была только не права, я действительно ее искренне любила и наверное никогда не забуду эти недолгие, счастливые месяцы с Лолой.
- Надо здесь все убрать, - сказала я и, взяв тряпку, принялась оттирать пятна крови с пола и стены. Меня продолжало подташнивать, сладковатый запах в комнате исходил от крови.
Лола сидела на полу, зажав перебинтованные запястья между колен, прикрыв глаза, и тихо поскуливала.
Наверное, мы обе выдохлись, я наконец закончила с уборкой, бросила грязную окровавленную тряпку в мусорницу.
Небо за окном уже становилось сиреневым, близился рассвет. Я не помню, как прилегла, не снимая одежды, как на меня обрушился сон, избавляя от обдумывания всех событий этого долгого дня.
Когда я проснулась, Лолы в комнате не оказалось, не было ее вещей. Я застелила постель, переоделась в джинсы и полотняную рубашку, покидала все остальное - платья, купальники, нижнее белье, косметику - в свою сумку, застегнула молнию. Больше мне здесь делать было нечего. Я спустилась с террасы, кемпинг выглядел пустующим - около одиннадцати утра многие уже отправились на пляж или еще занимались любовью в своих постелях. Я заметила японскую машину наших подруг, одиноко стоящую меж сосен, и неспеша направилась к ней. Я заглянула внутрь через полуоткрытые стекла. Они спали там втроем: Лола, Рита и Катенька на откинутых сиденьях, застеленных спальниками - обнявшись, переплетя руки, сблизив друг к другу головы. Лола лежала посередине, дыхание ее было ровным, лицо розовеющим.
Чуть поодаль около своей машины в шортах и бейсболке, надетой козырьком назад, возился Вадим, он заметил меня и смущенно приветствовал взмахом руки. Я подошла к нему, он показал на мою сумку.
- Собралась уезжать?
Я кивнула.
- Я тоже сейчас отправляюсь. Могу прихватить и тебя попутчицей.
Я согласилась и уехала с ним в город.

Ох, и накуралесила я что-то опять в последние дни! Джинн, вылетевший из бутылки на танцплощадке кемпинга, никак не хотел залезать обратно. Я ломала себя на щепки, не задумываясь особо о коварном огне, в котором суждено будет им сгореть. И вообще, все вокруг меня трещало, корежилось, громоздилось на дыбы, предрекая неизбежный вселенский крах.
Благодаря Вадиму, я попала в круг совершенно новых и чуждых мне людей, живущих в достатке, для которых роскошные квартиры, дорогая мебель, престижные иномарки, золото и бриллианты составляли привычный уклад жизни.
Сам Вадим, несмотря на свое американское образование, только лишь входил в эту коммерческую и банковскую элиту и числился у нее как бы за младшего брата. В городской жизни он вообще оказался достаточно сдержанным, даже робким, казалось, самый смелый и героический поступок он совершил в ту ночь на пустынном пляже. Он возил меня по этим своим блистательным знакомым и представлял восходящей театральной звездой, и я со всей вульгарной артистичностью наигрывала эту роль, вовлекая в спектакль окружавших меня мужчин, ничуть не заботясь, как я выгляжу в глазах их расфуфыреных жен и любовниц. Самые солидные и самые лысые старались больше всего, начисто забыв про своих половин. Мне предлагали работу, замуж, подарки, заграничные круизы, комфортабельное жилье и даже роли в голливудских фильмах. Все почему-то просто жаждали мне помочь, словно их капиталы зарабатывались специально для меня, а без меня им некуда их деть, ну разве что останется раздать детям-сиротам. В ответ я беззастенчиво хамила и устраивала капризные сцены, и все легко сходило мне с рук. Я много пила и поэтому засыпала в каких-то чужих домах, на чужих диванах и постелях, меня часто лапали какие-то чужие мужские руки. К счастью, дальше этого дело не заходило, я как чумы страшилась физической близости с мужчиной. Одному я влепила пощечину, на другого обрушила такой поток брани, что потом сама удивлялась, откуда я знаю все эти непристойные слова. Доставалось и Вадиму, за то что он знакомил меня со всеми этими типами и их глупыми женами, хотя время от времени я с ним целовалась, одаривая мимолетной нежностью, но тут же превращалась в дикарку, как только его руки оказывались на моем голом теле. Я твердила ему чтобы он не смел иметь на меня какие-нибудь виды, и в то же время обнадеживала, по-домашнему отсиживаясь днем в его недавно купленной, еще полупустой квартире в ожидании очередных вечерних завихрений. Они начинались каждый раз, когда Вадим приезжал со службы в банке, и мы отправлялись в очередное «крутое» место, где я могла вновь предстать во всей красе своей разнузданности…
Иногда я мимолетно задумывалась, может я изливаю из себя все плохое и показное, чтобы очиститься для чего-то нового, что обязательно должно ждать меня впереди.
Вадим смотрел на меня все с большим удивлением, но почему-то не решался ни образумить меня, ни отлупить, ни изнасиловать.
Я потеряла золотые часики, подареные мне Лолой, и потребовала их найти. Мы поехали по второму кругу по его знакомым, где я бесцеремонно ворошила вещи и двигала антикварную мебель. На меня смотрели как на сумасшедшую, а часики я так и не нашла.
В конце концов, Вадиму тоже надоели мои выкрутасы и он навсегда исчез, бросив меня, в буквальном смысле, на улице: когда в машине я капризно потребовала немедленно найти мне телефон-автомат, чтобы срочно позвонить какому-то знакомому – какому и почему именно из телефона-автомата, я и сама еще не знала - я вышла на тротуар и долго, бесцельно тыкала в телефонные кнопки, тут Вадим завел мотор, газанул и умчался, растворившись в потоке других машин.
Я почувствовала некоторое облегчение. Роль кончилась, спектакль оказался неудачным, слава Богу, что я не вышла замуж.
Но тут опять объявился Константин. В этот раз он подкараулил меня у подъезда моей мамы. Мама спешно уехала отдохнуть к родственникам, потому что Соболев забрал Светланку. Узнав об этом из записки, оставленной в душной, неприбранной квартире, я даже не стала распаковывать свою сумку, кинула ее в угол прихожей и вновь пошла на улицу. И тут столкнулась с Константином. На редкость опрятный, в отглаженых брюках и чистой светлой рубашке он предстал передо мной робкий и невинный, как ягненок.
- Здравствуй, Вика. Можно с тобой поговорить?
Начал он с воспоминаний и извинений, но кончилось все опять прилюдным некрасивым скандалом, когда он попытался разжалобить меня воспоминаниями и вымолить мою любовь, такую спасительную для него - он не может никого больше любить, кроме меня, он без меня погибнет.
В этот раз я не оборонялась, а нападала на него, последние события сделали меня злой, бешеной,
- Мне противно все это вспоминать! От наших глупых отношений у меня осталась только боль!
- Неужели у нас с тобой ничего не было красивого? - отчаянно кричал он.
- Все красивое ты убил своим преследованием меня!
- Я люблю тебя, - жалко повторял он, а я презрительно смотрела в его ягнячьи глаза и думала: боже! каким все каменным стало внутри меня, как безразличен мне этот человек, которого я когда-то целовала и отдавала ему свое тело.
- Исчезни! Исчезни из моей жизни! – требовала я, не задумываясь даже, что могу для него сделать, как утешить.
- Я люблю тебя… - он чуть ли не плакал.
- Ты - дебил! Ты понимаешь это? – оставалась я безжалостной.
- Будь ты проклята! – наконец сказал он мне. И исчез. Надо думать, теперь навсегда.
Я очень хотела съездить к Насте Косенковой, заветной подружке детства, и объясниться с ней, убрать эту недомолвку между нами, выяснить, что же произошло тогда с Витей и Соболевым. Настя назвала меня предательницей, и эта рана нет-нет да и начинала сочиться обидой в окаменевшей душе – мне казалось, Настя совершенно несправедлива ко мне. Да, я разрушила какое-то братство, перестала быть душей сложившейся компании. Но любой человек время от времени меняет круг общения, это естесственно, без новых людей нет развития чувств, нет нового познания. Это не значит, что отметаются старые привязанности, тем более такие глубинные как у нас с Настей, я вовсе не хотела потерять то, что случалось только между нами. Ведь где-то спрятаны и хранятся старые фотокарточки, которые мы сами печатали втайне от всех, потому что снялись там семнадцатилетними девчонками в обнимку и совершенно голыми – наивно запечатлелись, дав обет нашей вечной дружбы, и мечтали, что посмотрим эти фотки, когда будем совсем древними – лет эдак в тридцать-сорок.
Есть люди, которые всю жизнь остаются однолюбами, даже навсегда потеряв близкого, они не оставляют себе ничего другого кроме навязчивого перемалывания памяти о нем, - в какой бы компании они не оказались, все их разговоры замыкаются на трагическую утрату, и ничего живого для них больше не существует. Может это от скудости чувств, их замкнутости, навечно поселившегося в душе смирения перед грядущим одиночеством.
Но мне совсем не хотелось, чтобы Настя посчитала, что ее жизнь кончилась и превратилась в сплошной реквием по Вите.
Если мой образ жизни причиняет ей боль, значит она еще не равнодушна ко мне, поймет: себе я тоже нанесла незаживающие, уродливые раны, значит мы еще вместе способны что-то исправить. Я всегда умела раскаиваться, не боялась просить прощения, и надеялась, Настя меня поймет, когда прояснится ее зачерненное скорбью сознание.
Да, конечно, я должна с ней повидаться.
Вместо этого я почему-то поехала в нашу с Лолой квартиру и узнала там трагическую новость: жирный соседский кот, прокравшись через лоджии, проник в форточку и сожрал нашего попугая Кешу, от голода вылетевшего из клетки. Мало того, этот мерзавец - если б я его застала, я бы его пришибла - оставил на пушистом ковре толстую, серую какашку, в которой запрессовались мелкие, разноцветные перышки - он переварил Кешу и выдал его останки. Я взяла какашку, вырыла ямку в цветочном горшке и закопала ее туда. На клочке бумаги написала : “Здесь похоронен Кеша” и соорудила памятник из спичек и конфетных фантиков. Вообще-то мне было очень грустно.
Я позвонила Лоле.
- Где ты? - голос ее был строг.
- Я дома. В нашей с тобой квартире.
- Можешь взять там все, что захочешь.
- Спасибо, - вымолвила я с неопределенной интонацией: то ли с благодарностью, то ли с издевкой, Лола не предлагала мне здесь остаться.
- У тебя все нормально? - осторожно спросила она после напряженной паузы.
- Тоскливо на душе. Сожалею, что все так вышло. Извини меня.
Я почувствовала, что она плачет.
- Лола...
- Я буду всегда тебя помнить, буду любить и... ненавидеть. - Она в голос разрыдалась.
- Прости меня, Лола, прости...
Внезапно я испытала неясный порыв вымолить у Лолы прощение, повиниться, вернуть все назад, убедить ее, что все произошедшее лишь досадный случай, ничего не изменивший в наших неземных отношениях. Еще можно сохранить атмосферу, которая несла нам такое безграничное счастье. Даже эта квартира оплачена до осени, стены еще не рухнули, оберегая уют и спокойствие тех минут, когда мы вышли отсюда вместе, держась за руки… Нет, это не утешение, понимала я. Кешу съел кот. А сама Лола здесь даже не появлялась в эти дни. Все что кончается, должно кончаться, вспомнила я слова Лолы, и положила телефонную трубку.
Я ничего не взяла в квартире. Все уже было чужое, перетекшее в другое время - бутафория еще одного отыгранного спектакля.

Я вышла на улицу и тут меня по-настоящему охватил ужас. Я не знала, куда мне идти. Немыслимая тоска охватила все мое существо. Мысли в голове бились до умопомрачения. Где я шляюсь? С кем? Куда меня несет? Вновь и вновь я хожу по какому-то кругу. Тащу на себе груз каких-то чужих мне людей! За что мне такое? Ведь я всем распахивала свою душу! Рвала для всех свое сердце! Вот она я - берите! Отчего же теперь такая боль!
Соболев и Светланка уже несколько дней живут вместе на даче, а я где-то в стороне, как чужая. Хороша мать, которая неделями не видит своего ребенка, мечется по жизни, пытаясь устроить свою собственную жизнь и бесится, оттого что ничегошеньки у нее с этим не выходит..
Баламутка – самая настоящая, вечная смутьянка и вздорная болтушка, не дающая никому покоя.
Я зашла в церковь. Испытывая некоторую неловкость из-за греховной безбожности, с непокрытой головой и без крестика на шее я робко спряталась в полутени величественной колонны, расписанной сюжетами жития святых. Но никто не обращал на меня внимание – бабка в черном платке терла мокрой вехоткой золоченные оклады икон и каждую, отмыв, самозабвенно расцеловывала, еще несколько стариков и старух нищенского обличия дремали в темных углах церковного зала. Был не молитвенный час. Я вдыхала терпкий запах горящих свечей, и от этого сердце забилось учащенно. Над монументальным иконостасом одиноко светился крест из мелких электрических лампочек, скрытое до поры великолепие убранства и царящее в атмосфере храма таинство потихоньку будоражило воображение.
Однажды, уже после рождения Светланки, мы размечтались с Соболевым, как повенчаемся в церкви.
- Если венчаться, то это значит быть вместе всю жизнь, - сказала я ему.
- Мы можем потеряться, но мы не растеряемся, - ответил он. - У нас очень схожи линии на ладонях. Очень схожи.
Мы так и не поженились, слишком часто периоды единения и блаженства сменялись приступами взаимного эгоцентризма и сумасбродных поступков. Даже представить трудно, что два таких человека могли бы найти дорогу в загс.
Попы, наверное, обедали в это время, и некому было взвесить тяжесть моих грехов, отпустить их и наставить на путь просветления. Слезы покатились по щекам, так мне стало щемяще одиноко. Лики святых застыли отрешенно, видимо, я не вызывала у них сочувствия. Я поставила свечку Вите Горсту и в церковной кассе заказала поминальный молебен за упокой его души.
Выйдя из церкви, я повернулась заплаканным лицом ко входу и первый раз в жизни от чистого сердца перекрестилась, вымаливая у Бога прощения и обещая впредь по всем вопросам советоваться только с Ним.
На привокзальном базарчике я накупила еды, фруктов и сладостей. В пригородной кассе взяла билет на электричку и уехала на дачу в Шелковичиху - к Соболеву и Светланке. Только там я надеялась найти тихое убежище. Конечно, Соболев мог оказаться там не один. С Ингой, например, - надо было ей позвонить, - или вообще с какой-нибудь другой, незнакомой мне женщиной, я рисковала оказаться там лишней и непрошенной. Ну и ничего, я еду к своей дочери и плевать мне на его баб!
Старая дача досталась Соболеву от покойных родителей - дощатый, с облупившейся краской дом несколько лет простоял в запустении. Соболев хотел его продать, говорил, что ему некогда там жить, что не приучен копаться в земле. Но в то лето, когда я была беременна, ходила уже с заметным животом, он вдруг бросил все, привез меня туда и умело, по-хозяйственному стал приводить в порядок дом и сад.
- Раз у меня будет ребенок, значит должен быть дом и деревья, - говорил он и вставлял в окна разбитые стекла.
Я радовалась и помогала ему как могла. В то лето мы действительно были мужем и женой в самом банальном и добром смысле этого слова, мы вместе ждали рождения нашей дочки, и наверное, не припомнить более счастливого и безмятежного времени в нашей общей жизни.
Теперь каждое лето Соболев обязательно выкраивал время в перерывах между киноэкспедициями, брал с собой Светланку и приезжал в Шелковичиху на старую дачу своих родителей, которую со временем он перестроил в солидный особняк, а я... а я была в других местах, с другими людьми.
- Я заметил, все твои романы носят сезонный характер, когда мы могли бы побыть вместе со Светланкой, у тебя разгар очередного завихрения мозгов, - с горечью сказал мне однажды Соболев.
Сейчас я ехала к ним, и молила бога, чтобы мы оказались там только втроем.
Еще издалека, проходя вдоль разросшихся кустов малины, поглотивших старый полуразвалившийся штакетный забор, я услышала смех и звонкие крики Светланки. Я вошла в калитку и увидела их, моих родных. Соболев в незастегнутой клетчатой рубашке и полинялых дачных шортах высоко взмахивая топором колол дрова, Светланка держала в руках березовые чурки, из трубы над летними пристройками тянулся дымок.
- Мама! Мама! - бросилась ко мне Светлаика. - Мы баньку топим!
Соболев бросил топор на траву и удивленно смеялся, глядя на меня. Шрамы на его голове зажили, лицо помолодело, ясные глаза смотрели приветливо. Он шел ко мне, продолжая смеяться, и вдруг сграбастал меня в охапку и закружил по поляне под восторженный визг Светланки.
- Ты с ума сошел!
- Да, я сошел с ума от радости, что ты к нам приехала!
Мы упали в мягкую траву, Светланка напала на нас сверху, мы барахтались и хохотали, мои покупки рассыпались из пакетов и разлетелись вокруг.
Вдруг Соболев затих и посмотрел на меня серьезным взглядом.
- Ты пойдешь с нами в баню? - спросил он меня.
- Конечно, мне надо смыть с себя городскую грязь, - согласилась я и подумала, что неплохо бы еще отмыть и душу. Но существует ли какое-нибудь мыло для стирки души?
Через час Светлана радостно плескалась в тазике на полу жаркой бани, испытывающе поглядывая на нас снизу, на наши голые, начавшие увлажняться тела. Мы были одним целым и не стеснялись наготы друг друга, как не может стесняться одна половинка тела другой.
Я вымыла Светланку мягкой мочалкой, она хохотала, потому что нежному тельцу было щекотно, крутилась, как червячок. Наконец, я вылила на нее ковш теплой воды, смывая остатки мыла, и Соболев завернул ее в широкое махровое полотенце и унес в дом.
Оставшись одна, я плеснула в каменку половник настоянной на травах воды, почувствовав, как от пара мгновенно взметнулся жар, и что есть силы стала хлестать свое тело размягшим березовым веником. Какое-то остервенение напало на меня, словно я уже находилась в преисподней и в наказание мне назначено это самобичевание. Кожа пылала, дыхание сбилось, мокрые волосы облепили лицо. Я не выдержала, бросила разлахмаченный веник, толкнула наружу дверь парилки, чтобы, впустив прохладный воздух, отдышаться и успокоить взбесившееся сердце.
Вернулся Соболев, нерешительно встал у двери, раздумывая, раздеться ли ему вновь.
- Светланка выпила молока и листает книжки в постели.
- Значит что? – еще тяжело дыша, я посмотрела на него озорным призывным взглядом.
- Значит у нас есть время.
Он обнял меня за бедра, развел их в стороны и, уткнувшись лбом в мои влажные груди, упруго вошел в меня. Господи, как давно этого не было! Как давно меня не наполняла его плоть! Родной ты мой! Все нам мешало: низкий потолок бани, узкая полка, скользкий струящийся пот. Соболев никак не мог приспособиться и набрать ритм, и это вдруг рассмешило меня, а он разозлился. В конце концов мы сели рядом полуобнявшись и стали ласкать друг друга руками внизу животов. От его знакомой, умелой, влажной руки я очень быстро задохнулась в оргазме. В благодарном порыве я опустилась между его ног и минуту спустя он тоже с гортанным рычанием кончил в мой разинутый, как у голодного скворченка, рот...