Когда мы вернулись в дом, Светланка уже спала, шелковая ночнушка задралась на ее чистых загорелых ножках. Соболев убрал раскрытую книжку, pacправил одеяло, нежно поцеловал дочь и выключил свет.
На просторной застекленной веранде мы задернули занавески и при неярком свете старомодного торшера сели ужинать. Соболев откупорил бутылку красного вина, разлил в бокалы, а я подумала, что ела в последний раз в какой-то другой жизни, лучше вообще не вспоминать, где я сегодня начала свое утро.
- Мы здесь очень хорошо питаемся, - гордо похвастался Соболев. – Женщина из деревни приносит нам молоко, творог, сметану, иногда – мясцо или курочку.
- Я знаю, ты можешь быть заботливым отцом, - похвалила я его. – Я не волнуюсь, когда Светланка с тобой, даже радуюсь, когда вы вместе, стараюсь не мешать вам общаться.
- В самом деле? – иронично улыбнулся Соболев, осталось ему лишь поинтересоваться, а чего, собственно, тогда я тут нарисовалась?
Он вообще ни о чем меня не спрашивает. И про Лолу ничего не спросил. Может, просто все чувствует, - меньше всего мне хотелось бы сейчас каких-либо расспросов. За это я его тоже люблю – он умеет быть тактичным, ненавязчивым. Сколько в нем вообще всего понамешано – десяток человек в одном, не меньше… Однажды я из любопытства потащилась с его съемочной группой за тысячу километров на Север. Соболев работал над документальным фильмщм о рыбаках и рыбе, - и тем и другим почему-то было невыносимо плохо. Этот фильм впоследствие получил много премий, в том числе и заграничных, но давался он с трудом. Местные власти чинили препятствия, аборигены-рыбаки не хотели выдавать своих браконьерских секретов, а киношники запили, потому что пили там все от мала до велика на сто верст вокруг. И только Соболев железно знал, ради чего они все тут находятся. За несколько дней я увидела все метаморфозы его душевной натуры – зло и добро, великодушие и мстительность, гнев и благодарность, сумасшедствие и расчетливость - он ломал ситуации и людей, не давая никому спокойствия, пока не добивался одному ему известного результата, в котором был непоколебимо уверен. Я не видела отчаяния даже когда поздно ночью мы обессиленно возвращались в раздолбанный номер местной гостиницы с оголодавшими тараканами.
Но к концу съемок Соболев обуздал и покорил всех, материал был отснят, и когда он уезжал, весь рыбацкий Север, преисполненный мечтами о лучшей доле, утирал слезу и прощально махал ему оленьими рукавицами.
Соболев доел свой ужин и теперь маленькими глотками пил вино из бокала, теребя пальцами стеклянную ножку. Он все время поглядывал на меня, я видела, что его возбуждение еще не остыло, и знала, что за этим последует.
- Иди ко мне, - позвала я, и первая переместилась на широкую, низкую тахту.
Заниматься сексом с Соболевым мне всегда доставляло огромное удовольствие. Он соблазнил меня девятнадцатилетней девчонкой, и хотя я давно уже не была девственницей, он первый дал мне почувствовать, что значит получать физическое наслаждение от мужчины.
Я была сверху, двигалась медленно, размеренно, любовалась его красивым лицом, а потом вдруг, зажмурив глаза, устроила дикую скачку, хлопая голыми бедрами по его бокам, как дикая самка, захваченная лишь животными ощущениями возбужденных гениталий. Мой мужчина чувствовал меня, его ответные сильные движения неумолимо приближали нас к экстазу, и в сладостном предвкушении этого единения вся окружающая реальность исчезала прочь. Будущего нет, прошлого нет, есть только сейчас...
Насытившись друг другом, мы лежали рядом, только пальцы наших рук сплелись и чуть подрагивали в стихающей агонии. Теперь одно молчание объединяло нас и взаимная благодарность за минувшую чувственную откровенность. И вдруг я подумала, что все как прежде, мы вдвоем, наши тела помнят друг друга, нам не тягостно вместе, и может этот счастливый день наконец принесет нам обоим долгожданный покой и умиротворение.
Я решила, что момент подходящий, и осторожно спросила его:
- Может ты хочешь, чтобы мы со Светланкой вернулись к тебе и снова жили все вместе?
Молчание было долгим, он лежал и смотрел на мотылька, бившегося о лампочку торшера. Наконец, он заговорил.
- Я безумно люблю Светланку. Я очень по-родному отношусь к тебе. Но... - он сделал паузу и я интуитивно поняла свою дальнейшую участь.
- Многое изменилось в последнее время. Мы слишком редко видимся и необратимое время сделало свое дело... Я перестал ревновать тебя. Я перестал мучительно думать по ночам - где ты, с кем ты. Моя жизнь стала спокойнее без тебя.
Меня обдало гневом, я вскочила в постели.
- Аx, спокойнее стало без меня!
- Не это главное. Дело в том, что раз моя жизнь стала такой, значит... я не люблю тебя больше. - Он поморщился, словно произнесенные слова вызвали боль у него самого. - Не обижайся, но мне легче думать о тебе, как о персонаже когда-то прочитанного романа.
- На этот роман не может быть прочитанным до конца! У нас есть дочь!
Соболев усмехнулся:
- Это – сюжет другого повествования и его главы мы пишем порознь..
Он опять замолчал, потянулся за сигаретами, он всегда закуривал, когда надо было сообщить что-то важное, словно выпускание дыма из губ трубочкой придавало словам дополнительную многозначительность.
- Если б ты не родила Светланку, твоя жизнь сложилась бы совсем по-другому - рациональнее, более насыщенной творчеством, пришла бы нормальная любовь с каким-нибудь парнем-ровесником… Что-то вскружило нам головы, когда ты решила сохранить беременность, – твое безрассудство или мое высоковозрастное тщеславие, но иногда мне кажется, это наша совместная ошибка. Мы не способны создать для нашей дочери семью и заранее ее чем-то обделили. Я это знал еще тогда. Но не стал ничего предпринимать, потому что видел, как бесшабашно счастлива ты в ожидании ребенка и надеялся, что случиться какое-то исключение из правил… Чудес не бывает, и через год-другой ты сама осознала, в какую зависимость попала, осознала и заметалась, тебе показалось, что жизнь проходит, а новых людей вокруг нет и никто не узнает про твою оригинальность и талантливость. Дочь ушла на второй план, главным стало – показать, какая я есть! Ты стала жадно гоняться за новыми знакомствами, проникая в различные богемные кружки и художественные тусовки, но суть таких сборищ – бесконечные пустые разговоры, в них не делается дело. Ты чувствовала себя там звездой, завладевала вниманием публики, а по существу навязывала себя всяким никчемным кретинам. Конечно, тебе с удовольствием распахивали объятия и сердобольно прижимали к груди. Девушка ты у нас яркая, привлекательная! Не часто встретишь такую натуральную длинноволосую блондинку, с красивыми чертами лица и такими удивительными глазами с призывной сексуальной поволокой. И фигурка у тебя изумительная. Модельная.
Соболев по-родственному потрепал ладонью мои голые ягодицы. Я отдернула его руку. Порой я бешусь, оттого что не могу разобрать – серьезно он говорит или тонко язвит. Кем, в конце концов, я нарисуюсь из его слов – проституткой или городской сумасшедшей?
- Отсюда все твои любови. За открытостью души следовала и открытость тела. Отсутствие постоянства и надежности восполнялось сексуальными экспериментами. Отсюда такая экстремальная чувственность, как у вас с Лолой. Кстати, как она?
- Мы расстались, - призналась я.
- Даже это не имеет значения. Рано или поздно появится кто-то другой, ты не умеешь жить одна.
Какой-то протест шевельнулся в моей душе, но Соболев не дал мне его развить.
- Возможно, я сам лишил тебя уверенности в себе, действовал грубо, по-хамски, когда видел, что тебя вихрем уносит в очередной вираж бесплодных увлечений. Мне казалось, ты все время попусту тратишь время. Сжигаешь эмоции в стремлении быть всем нужной, не думая о том, что творчество эгоистично и требует уединения для накопления. Я издевался и унижал тебя, а потом читал морали, когда ты испытывала очередное крушение и лишалась в такой момент всяких душевных сил. Я гнал тебя и не отпускал. Со злости еще больше привязывал к себе в твоей беспомощности… Честно скажу, ревновал и не хотел тебя терять. А по существу мешал тебе жить… Мой характер многим приносит несчастья. Витя Горст погиб по моей вине. Я ввязался в чистую авантюру, я знал, его нельзя было заставлять снимать тех людей. Это был заказной фильм-компромат, и можно было обойтись средненьким оператором, который снял бы красивые или некрасивые картинки. Все остальное можно было сделать закадровым текстом. А Витя полез в самое пекло, он снял эти нелегальные золотоносные прииски… Настя считает, что я его убил. Возможно, это так, потому что истинных убийц никогда не найдут, и она никогда не почувствует облегчения, эта смерть будет растянута во времени…
Соболев погасил торшер, ночь облепила чернотой высокие окна веранды, стала огромной и пугающей, я крепче прижалась к его груди, вслушиваясь в стук мужского сердца.
- Давай, все закончим. – сказал он в темноте и успокаивающе погладил меня по голове. - Много лет назад я увидел красивую и талантливую студентку театрального института, которая так взбудоражила мои чувства. И хочу сохранить в памяти этот чистый образ, и эти чувства - они будут греть меня в старости, когда засяду за мемуары. Спасибо, что ты была. Я забуду все наслоения последующих лет. Но я больше не хочу влиять на твою жизнь. Ты свободна.

За завтраком мы сидели невыспавшиеся, Светланка рано нас подняла, потребовав деревенского молока. Она держала чашку двумя руками и всасывала парную жидкость пухлыми губками, сверкая глазенками то в мою сторону, то в сторону отца. А мы без всякого аппетита прихлебывали чай и жевали бутерброды.
- Папа, мы сегодня должны выдернуть чикакок из грядки, - сообщила дочь серьезно.
- Чикакок – это чесночок, - рассеянно пояснил Соболев. – Что поделаешь, вокруг нас сельское хозяйство.
- Пришло время собирать урожай чикакока, - Светланке нравилось произносить это название и очень хотелось быть полезной.
- Мамочка, ты уедешь? – вдруг спросила дочь, так, словно давно уже было всеми решено, что я уеду, это в порядке вещей, что мамочка все время куда-то уезжает.
- Скоро осень, - сказала я. – И мы снова будем жить вместе у нашей бабушки. Я найду работу, буду зарабатывать деньги, но обещаю, что каждый день буду сама отводить тебя в садик и забирать.
- Я тебя очень люблю, - Светланка сползла с табуретки, чмокнула меня в щеку мокрыми губками и отправилась в сад. - Я пойду играть.
Ей здесь хорошо, на даче много игрушек и книжек, Соболев страется, чтобы она была довольна и весела, хочет, чтобы она выросла умненькой-благоразумненькой и, наверное, не похожей на маму. А для самой Светланки папа само совершенство – самый красивый и добрый мужчина в мире.
От мамы у нее хоть останется знание того, что в мире есть театр, - на ступеньках веранды дочь сама себе показывает спектакли – сама сочиняет, сама играет, кланяется и сама себе аплодирует. Она еще может себе поаплодировать. Я уже не могу. А так хочется аплодисментов. До слез.
Я действительно решила уехать, Соболев начал меня раздражать и злить. Он так про меня всё хорошо знает – всю разгадал! Я для него – бесхитростная горошинка на ладони! Прозрачный осколок стекла! Извечное мужское самомнение – поставил на мне крест и дальше будет жить спокойно. Ну это мы еще посмотрим! Я еще не прошу у судьбы красивую могилку! Осколок тоже имеет загадочные и острые грани. У Соболева еще отвалится челюсть до самой земли!
Слезы заливали лицо и на душе мерзко, но я заставляю себя думать, что все у меня только начинается – это мои подступы к моим вершинам, а с этих вершин откроются манящие горизонты… И надо будет вновь двигаться к этим горизонтам, неизбежно спускаясь с крутых вершин и преодолевать новые, обдирая кожу и душу.
«Ты свободна… ты свободна…» - стучало в голове, когда по лесной тропинке я одиноко шагала к железнодорожной станции.