I'm having fun don't put me down
I'll never let you
sweep me off my feet
La Roux. «Bulletproof»


Хорошие девочки путешествуют с чемоданом от Vuitton. Бежевый, надежный, в черно-красную клетку и с небольшой блестящей буковкой V на брелке. Смотрю на этот брелок не отрываясь, потому что если гляну сейчас на девочку, то, пожалуй, не смогу сдержаться, шарахну сучку о стену встрепанной башкой и отправлю в полет со своего обжитого пятого этажа до необжитого первого, с вынесенными стенами и кусками арматуры по углам.
– Я не расстроюсь, – говорит Шеф, обрезая гильотиной кончик сигары. Всегда было интересно, что произойдет, если вместо туго скрученной торпеды из табачных листьев всунуть туда палец. Щелкнет механизм, и первая фаланга с ногтем отскочит на пол? Или маленькое лезвие упрется в кость, лишь надрезав плоть?
– Что? – я так засмотрелась, что пропустила мимо ушей его речь.
– Не расстроюсь, если ты ее убьешь ненароком.
– А дядя?
– Дядя предоставил нам с тобой полную свободу действий.
Хмыкаю и откидываюсь на спинку кресла. Ненавижу сигары, а шефовы – особенно. Более отвратный выбор в куреве сделать невозможно, а его прет, вроде.
– И зачем она мне?
– А что ты обычно делаешь с девицами? – Шеф улыбается заговорщицки, но, право, не стоило ему намекать на мою ориентацию уже второй раз за день. Чувствую, как на скулах расцветают алые горячечные пятна. Со стороны, знаю, будучи в ярости, я выгляжу страшно, потому Шеф, вроде как и непуганый, но отводит глаза и продолжает вещать уж совсем по-деловому. – Наблюдать. Я не знаю, нужна ли она мне. Наблюдай столько, сколько хочешь, или сколько понадобится. Потом решишь, что мне с ней делать… или не делать.

Вот такой был разговор, а теперь ты, которая та самая Она, стоишь на моем ковре, закрывающем исполинский кусок потертого паркета, и вид при этом у тебя такой, будто это я в твой дом погостить напросилась, а не вас: тебя и твой пижонский чемодан – ко мне доставили, не спросясь.
– Вас обо мне предупреждали, – заявляешь наглым тоном и суешь в рот сигарету.
– Не помню такого, – сообщаю безэмоционально, выдергиваю сигаретку у тебя изо рта и сминаю в кулаке. – Здесь не курят, пока я не разрешу.
А ты чуть только не дергаешься, но вид невозмутимый и физиономия наглая, кулака просит. Обводишь взглядом мою берлогу и презрительно щуришься на неприбранную после сна постель. Я живу одна и предпочитаю в своей квартире делать что вздумается. А если уж остаются после воплощения моих спонтанных желаний последствия, то их ликвидация – задача домработницы.
– Где я буду спать? – изрекаешь ты, завершив осмотр.
– На полу, на коврике, – фыркаю я.
– Не получится. Могу простудиться, – скалишься еще шире, и мне сейчас больше всего на свете хочется врезать со всей силы прямо по наглому яркому рту – так, чтобы губы о зубы разбились до крови, но я ведь юрист, я умею быть невозмутимой. Хмыкаю и усаживаюсь в кресло:
– Что в чемодане? – не хватало еще обнаружить, что деточка приперла ко мне складной гранатомет или чего похуже.
– Вещи, – сообщаешь очевидное и косишься с нежностью на своего монстра.
– Показывай, – как ни странно, там, и правда, шмотки: майки, джинсы, туфли, розовый ноутбук… – Розовый для блондинки? Мило.
Косметичка солидного размера. Вздыхаю, представляя, сколько еще этого барахла окажется на моем ковре, и пинаю чудовище от Vuitton в клетчатый бок:
– Пихай это все обратно, в шкафу места нет. Столько всякого разного, – провожаю взглядом маечку с кружевной отделкой, – а спального мешка не прихватила. Это зря, потому что спишь ты на полу.
– Если надо – будет, а с вас подушка, – заявляешь не терпящим возражений тоном и сосредоточенно заталкиваешь свои манатки, хотя и так видно: придется сверху усесться, дабы чемодан закрылся.
– И подушки нет, – вообще мне интересно, что еще придется сказать для того, чтобы ты вышла из себя, поняла, что тебе тут не место, и стала не моей проблемой. Ты, и правда, не моя проблема. Я умею наблюдать, понимать, выжидать, но из меня хреновый воспитатель-надзиратель, и я все еще не понимаю, чем пигалица с розовым (от этого скулы сводит) ноутбуком заинтересовала нашего Шефа настолько, что он попросил за тобой понаблюдать. Для работы, как полностью законной, так и для темных делишек, у него есть специально обученные люди, и перспектив для тебя, юная блондинка, я не вижу. И да, я ведь терпеть не могу блондинок.
– Что ты умеешь? – вопрошаю и закуриваю. Пора начинать наблюдать. Ты пыхтишь над чемоданом, но когда поднимаешь голову, опять улыбаешься этой своей пренеприятнейшей улыбочкой золотого дитяти, попавшего на кухню к вассалу.
– Много чего, – чемодан поддается, и ты встаешь во весь рост. Невысокая, слишком худая, как на мой вкус, джинсы висят на бедрах, и футболка напялена на голое тело. Если судить по внешнему виду, то я бы сказала, что ни черта ты не умеешь.
– Что именно? Вышивать и вязать? Бить чечетку?
– Ничего из вышеперечисленного… как-то не удосужилась, – пожимаешь плечами и смотришь мимо меня. Скука и пренебрежение читаются на наглой мордочке, отчего ударить тебя хочется еще сильнее. Вспоминаю, что давно не спарринговала, все времени не было, и кулак сам собой сжимается. Расслабляюсь с усилием. Вот именно поэтому я давно и не спарринговала: слишком вспылила в последний раз, сломала нос парню вдвое больше меня, и теперь не находится желающих выйти со мной на ринг. Улыбаюсь любезно юной особе:
– Я внимательно слушаю про твои выдающиеся способности, – и яду в тон побольше; я все еще не верю, что ты можешь быть хоть чем-то полезна Организации в целом и мне в частности.
– Мои способности мы будем обсуждать после того, как решим, где я буду спать, куда я сложу вещи и есть ли в этой дыре вай-фай, – звучит безапелляционное заявление, ты суешь руки в карманы и вздергиваешь с вызовом голову. Вызов я принимаю: пощечина – это, конечно, не полноценный хук справа. Но видеть, как ты резко вдыхаешь и напрягаешься, когда на твоей скуле обозначаются на мгновение следы моих пальцев – безумно приятно.
– Сие не дыра, деточка, вежливей надо быть, – шиплю с чувством, ощущаю, как сердце приятно замирает, как всегда, когда ситуация переламывается в нужную сторону, и будет многообещающе тешить мое второе я, предпочитающее грубую силу, а не вербальное воздействие.
Ты не унимаешься, а шипишь, к слову сказать, не менее злобно, хоть и прячешь ярость под ухмылкой. Это вполне объяснимо: нашла коса на камень, и балованное создание не получило все что хотело сию минуту и немедленно:
– Как скажете, но если тут ничего нет, то иначе как дыра и не скажешь.
От второй пощечины след держится дольше, и у меня кончики пальцев ноют, приятно ноют, так, что хочется продолжить. Интересно, ты дашь мне повод? А пока стоит прояснить ситуацию:
– Я тебя сюда не звала, все претензии к Шефу.
– Как скажете.
Что-то ты слишком быстро сдулась. Присаживаюсь на подлокотник кресла, чтобы ненароком не соблазниться на оплеуху без причины. У меня есть убеждение, что бить просто так – это непедагогично. Я очень редко им пренебрегаю, но если придется вколачивать в тебя, юное, плохо воспитанное создание, правила приличия, – то это я сделаю так, чтобы получить максимум удовольствия от процесса.
– Дать телефон? Выскажешься, – правда, где мой телефон я не помню, вроде, на тумбочке у кровати – я вчера китайскую лапшу на дом заказывала, но ее так и не привезли: у моего района дурная репутация. Ты мотаешь головой и извлекаешь собственный телефончик из заднего кармана, странно, что не розовый, а обычный, функциональный такой аппарат, с каким у нас половина Организации ходит. Уже набрав номер, поднимаешь глаза и еще раз упоминаешь о том, что Шеф лично заинтересован в твоих успехах, и за положительный эффект ответственна я. Видимо, в этот момент мне надо было схватиться за голову и предложить тебе чаю со льдом за знакомство, а потом отдать свою кровать и взбить подушки. Приятно, все же, владеть информацией и обломать девочку.
– Гм, – черчу пальцем по кожаной обивке и наблюдаю за реакцией, – а мне он просто сказал: развлекайся.
Судя по всему, ты звонишь Шефу, а он, вообще-то, собирался укатить по делам и если часы не врут, то уже укатил. И это все смешно, но мне, похоже, надо придумать-таки тебе занятие, а что я могу предложить? Уголовный кодекс в качестве приятного чтива на ночь? Присутствие на суде? Но пока ничего такого не намечается. Учить стрелять? Бить людей? Качать пресс с максимально положительным результатом? Или пойти простым путем и припахать к уборке и готовке? В моем холодильнике пусто и печально, как в душе у грешника, так что последняя идея кажется особенно заманчивой. Я так и вижу, как ты, повязав передник, купленный лично мной ради такой оказии, священнодействуешь над плитой, а я сижу за столом, жду ужин, и по квартире плывут ароматы достойные трех мишленовских звезд. Так замечталась, что когда подсовываешь мне телефон под нос – чуть не валюсь с подлокотника.
– С вами хотят поговорить, – и смотришь не мигая. Очень не вовремя замечаю, что у тебя длинные ресницы и едва заметный шрам на виске, словно когда-то там была глубоко рассечена кожа. В трубке заходится смехом первый зам Шефа и, судя по сдавленному хрюканью на заднем фоне, веселится не он один. А ты стоишь рядом и таращишься напряженно, и ждешь с плохо скрываемым нетерпением, что меня сейчас распнут, припугнут и пожурят, жаль, что будешь несказанно разочарована. Сползаю с подлокотника и обхожу тебя бочком, чтобы ненароком не прикоснуться. Мне для выяснения отношений надо видеть что-то нейтральное, например, окна дома напротив. Для начала, осаживаю бурное веселье и уведомляю шутника, что я недовольна. На улице обычное дневное шоу: наркоторговцы, их клиенты, пара блядей выясняет отношения с подгулявшим клиентом, а группка детей наблюдает издалека. В этих трущобах полно детей, что меня всегда несколько удивляло: когда, собственно, местные жители успевают? До тридцати в этой местности дотягивают единицы. А я тут просто живу, меня не тронут: Шефа боятся, да и где еще настолько весело? Явно не в благопристойном пригороде, с подстриженными под линеечку лужайками и глиняными гномами на газонах. Но, главное, тут не протестуют, когда я слушаю Элвиса в три часа ночи на весь район.
Зам тем временем заливается соловьем. Из всего потока сознания становится ясно, что девочка остается, я ее учу, если возникнет такое желание, и наблюдаю за ней, собственно все то же, что мне говорил Шеф, но от этого не легче. У меня брезжила надежда, что он так неоригинально пошутил. Выслушиваю последние напоминания, о том, что могу тебя убить, могу трахнуть… последний пункт точно было необходимо снова упоминать?
На посыл нахуй зам не обижается, но уже не хихикает, и на том спасибо. Отключаю телефон, смотрю секунду, как гаснет экран, сжимая пальцы, и швыряю не глядя. Стены тут твердые, а мобилка – дерьмо: на части распадается. Перевожу дыхание и цежу сквозь зубы:
– Плохие новости: ты спишь на полу… И я внимательно слушаю о твоих сверхспособностях.
– Зря вы, – киваешь на останки телефона, – я как раз собиралась вызвать такси.
– Ты остаешься, к моему прискорбию, – надо выпить, а так как я не пью, то надо покурить, и пачка на барной стойке кажется аппетитной и привлекательной. Первая затяжка сравнима, разве что, с оргазмом. Давно я так не злилась, даже уже и не припомню, когда, а всему виной девочка, поднявшаяся на скрипучем лифте в неурочное время на мой этаж, где царит беспорядок, табачный запах, въевшийся в обивку, и рок-н-ролл, орущий из динамиков по углам.
– Тогда должна сообщить, – гнешь свою линию, несносное создание, и твой голос ввинчивается мне в виски, так, что кровь колотить начинает, – увы, слаба здоровьем, сон на полу его подорвет.
– Вылечим, – пожимаю плечами, хотя хочется головой потрясти, может, полегчает. – А раз ты не признаешься в своих талантах, то надо тебе занятие придумать, – оглядываю ковер в табачном пепле, – уборка, например.
Ну, того, что ты ржать начнешь, я ждала. Сегодня день такой: все веселятся, а в эпицентре развлечения – я, которой совсем не смешно. Мне надо, чтобы ты заткнулась и, желательно, слилась с интерьером. У меня пара неотвеченных писем и недопитый кофе, а эти дела отлагательств не терпят. Беру курс на свою кровать с заснувшим на подушке ноутбуком.
– Раз ты тут будешь… – надо это сказать, надо, – жить тут… то нельзя позволять тебе страдать фигней, – вякаешь что-то в ответ, но я уже уселась удобно, и мне это неважно, – значит, будешь делать все, что бы я тебя не видела и не слышала.
Судя по скрежету молнии, ты снова пошла на приступ чемодана. Потом скрипит кожаная обивка кресла и раздается сосредоточенное сопение, дающее надежду, что тебя не будет слышно и видно хотя бы в течение часа.
Когда заканчиваю с делами, обнаруживаю, что в почте сюрприз: Шеф не преминул подпустить шпильку. Судя по сияющей звездочками открытке, он где-то на островах, решает свои неотложные дела, и поздравление «с приобретением» кажется издевательским до предела. Мы с ним, конечно, тесно общаемся, но иногда от его снисходительной фамильярности зубы ноют. Да и на островах должна была отдыхать я, только у нас в Организации отпуска просто так не получают, разве что по состоянию здоровья. Это когда ты уже на последнем издыхании.
Лифт скрежещет и ползет вверх, похоже, моя гостья куда-то собралась и, судя по пачке сигарет в кулачке – курить. Тешу себя надеждой, что может произойти несчастный случай: вдруг ты из окна выпадешь, или кому-то из местных маргиналов приглянутся твои джинсы. Тогда я, состроив скорбную физиономию, сообщу, что мое задание закончилось, не начавшись. А тебя долго нет. Смотрю задумчиво на печально погасший экранчик телефона, отлетевший от удара о стену на середину комнаты. Вздыхаю. Ну конечно, это логично, а я тебя не обыскала сначала, увлекшись созерцанием содержимого чемодана. Теперь мелкая тварь, вместо того, чтобы курить, наверняка названиваешь с жалобами своему дяде. Великому и Ужасному волшебнику этого города. Который, между прочим, отлично танцует танго, но это из положительного. А гадостей про него говорят так много, что верится в правдивость даже самой кровавой и отвратительной истории. Зато он один из немногих, в присутствии которых Шеф тушуется и не ведет себя, как избалованный мальчишка, получивший на Рождество набор солдатиков. Их и компаньонами назвать трудно, но на рыбалку они катаются частенько, а потом мне приходится восхищаться фотографиями, запечатлевшими невиданный улов и новую шефову яхту под названием «Мерилин сучка». Правда, о наличии племянницы у Великого до недавнего времени я и не подозревала. Все, что касается личной жизни, он скрывает весьма тщательно. Поэтому сейчас в ваши нежные родственные отношения верится с большой натяжкой. Только псих мог отправить девчонку ко мне и дать, по сути, полную свободу действий. Я ведь тебя и убить могу, вот прямо сейчас, если не поднимешься сию минуту в квартиру и не отдашь телефон, который наверняка использовала. И звонок на мой мобильный, сигнализирующий Элвисом, тому подтверждение. Секретарь Дяди, (мужчина, что характерно; у того в штате, похоже, даже уборщицы – мужского полу), четко и спокойно сообщает, что паршивка звонила и жаловалась на судьбу. Мое чутье все же меня не обмануло. Выслушиваю на прощание, прежде чем он отключается, пожелание хорошего дня настолько корректным тоном, что даже нет повода взбеситься. Теперь меня, как Гамлета, мучает вопрос: убить – или не убить?

Лифт ползет вверх, адский агрегат, но надежен – ни разу еще не ломался, да и запирается накрепко. Хотя никто в здравом уме и светлой памяти меня грабить не полезет, но мало ли, что придет в голову наркоманам, ошалевшим без дозы.
Ты появляешься и топаешь прямиком к креслу. Похоже, освоилась и даже выучила маршрут.

Встаю, потягиваюсь. Что-то мне подсказывает, что обучение и наблюдение начнется прямо сейчас. Подзываю и смотрю сверху вниз, даже руку протягиваю, интересно, догадаешься отдать по-хорошему?
– Давай сюда телефон, – а глазки такие невинные-невинные и плещется в них вполне натуральное изумление.
– Какой телефон? Вы же его разбили.
Вздыхаю: спасибо, что намекнула на мою тотальную забывчивость, а то я не помню, что делаю.
– Второй телефон.
– Мне одного достаточно, – снова эта снисходительная ухмылочка, и это, правда, было неправильным решением – пытаться сделать из меня идиотку, потому что бью я больно, сильно и без предупреждения. Ты отступаешь назад, уже не улыбаешься, а у меня такое впечатление, что я впервые за сегодня вижу тебя настоящей. И это приятно удивляет, потому что, похоже, мне подсунули не избалованную принцессу, как показалось на первый взгляд, а куда более интересный и неоднозначный экземпляр.
– Телефон сюда, быстро.
Отдавай по-хорошему, и я даже не буду бить за то, что соврала, но ты, видимо, кайф ловишь:
– Нет, и не было.
– То есть, если я его сейчас у тебя найду, это будет сюрприз для нас обеих?
Хмыкаешь и поднимаешь руки вверх с видом оскорбленной невинности. Становится ясно, что ты его куда-то перепрятала, только обыск это не отменяет. Шарю по бедрам. Джинсы, хоть и спадают, но исключительно под собственным весом, пачку сигарет и зажигалку конфисковываю, и выше обыскиваю уже просто ради собственного удовольствия. И так видно, что окромя сисек скромного размера, там, под футболкой, ничего нет.
– С чего вы вообще взяли? – и переступаешь с ноги на ногу. Можешь руки опустить, я закончила.
– Догадайся.
– Разве что ваш Шеф дал моему дяде номер, чтобы тот изредка справлялся о моем здоровье, а вы решили, что я поднимаю тревогу.
– Не угадала, – у моего Шефа есть секретари, чтобы телефоны раздавать с его разрешения и позволения, это раз, а твой родственник и так мой номер знает, равно как и я его, это два. – Мне сообщили, что ты пытаешься ябедничать. Это была хорошая попытка, но не стоит думать, что до тебя есть кому-то дело.
Улыбаешься, дрянь, но это уже явно защитная реакция. Мне становится безумно интересно, будешь ли ты отпираться и дальше, даже сейчас, когда уже ясно, что о твоих тайных переговорах мне известно. Открываешь рот и повторяешь, что не знаешь, о чем я. Раньше, чем заканчиваешь предложение, летишь на пол. Вот именно так я и хотела ударить: кулаком в солнечное сплетение на твоем выдохе, чтобы выбить остатки воздуха из легких. Обхожу кругом, встряхиваю кистью и всерьез думаю, не добавить ли пару пинков по ребрам за исключительную наглость.
– Память вернулась?
– На первом этаже рядом с входом ниша, за кирпичом в пакете, – говоришь, словно выплевываешь, осторожно поднимаешься на ноги и не сводишь с меня глаз.
– Первый этаж большой, иди и принеси, – сую в рот сигарету и отворачиваюсь к окну. Спиной чувствую ненавидящий взгляд, и это приятно щекочет нервы: обламывать сучку гораздо приятней, если она обламываться не хочет. Лифт снова скрежещет, и я засекаю время. Посмотрим, удалось ли мне вбить в твою взъерошенную башку что-то полезное.