Время убито

Сегодня были куплены часы мечты. Черные. Блестящие. Стильные до невозможности. В ладони. На запястье. Над головой. В отражении в зеркале. Сбоку. Сверху. Стрелки плывут. Часы никогда не остановятся, потому что они работают от тепла руки. Даже не от вибраций при ходьбе и малейшем движении, а от тепла руки. Такие чувствительные, что даже на холоде, когда руки страшно мерзнут! Такие умные, что энергию, которую они аккумулируют – они сохраняют до двух суток. Но главное их достоинство даже не в этом…
Одеваюсь, выхожу. Смотрю на время. Сажусь в машину. Смотрю на время. Смотрю в зеркало заднего вида. Улыбаюсь. Берусь за руль. Смотрю на время. Зажигание. Astrud Gilberto. Поехали.

***
- Привет.
- Привет.
- Плохо выглядишь. Красивая машина.
- Спасибо.
- Смешно. Тебя не было восемь лет. Как ты еще адрес помнишь?
- Мне нужно поговорить с Тимом, если можно, если он дома.
- Хм, и имя помнишь…Тим! - ты громко крикнула сына.
Когда он спустился, не ахнуть было нельзя. Еще бы, прошло столько лет…Когда я видела его в последний раз, он выглядел, как смешной большелобый щенок, невероятно румяный по поводу и без. До него постоянно хотелось дотрагиваться и смешно щипать. Когда мы гуляли в парке – я не упускала момента к нему прикоснуться. Мы смеялись, бегали, катались на всех подряд аттракционах и считали в карманах мелочь «наещеодинразочек». Сейчас передо мной стоял осмысленный подросток. Флегматичный /всей своей позой/ донельзя. Обиженный. Невероятно обиженный. И только это детское удивление в глазах …эти искорки, выдавали мелькавшие в его голове воспоминания о том, как он жадно кидался ко мне на шею каждый раз, когда я возвращалась с работы и входила в дом.
- Привет, Тим.
- Привет.
- Дело к тебе есть. Я могу пройти? – я вопросительно посмотрела на тебя.
Мы, одновременно протискиваясь в дверь, прошли. Боже, сколько здесь запахов, сколько ощущений. Кажется, я сейчас упаду в обморок. Стоп. Ноги стали чуть подкашиваться, я села на подлокотник дивана в центре, когда-то нашей, гостиной. Здесь очень многое изменилось. Исчез наш большой нелепый шкаф, его сменил изящный гарнитур дерева теплых тонов. Шторы заметно «попышнели» и стали почти полностью застилать окно, а когда я была здесь в последний раз, на окнах висели тонкие ажурные занавески, едва укрывающие наши обнимающиеся силуэты от глаз случайных зевак. Стулья, на которых ты в течение нескольких лет запрещала мне раскачиваться – видимо, тоже были подарены друзьям или проданы первому встречному в лавке с подержанной мебелью. Исчезли цветы…раньше все комнаты в доме были наполнены ими…сорванными по пути домой и поставленными в вазу или купленными на рынке и трепетно выращиваемыми нами на окнах… ощущение, что меня здесь не ждут уже очень давно – мало сказано. Наш дом превратился в декорацию, маскирующую прошлое под спокойную жизнь без тени сумасбродства, которого нам было хоть отбавляй. Казалось, сам дом смирился с тем, что один из его жильцов навсегда вычеркнут из домовой книги. Руки пошли противной липкой нервной влагой. Стоп. Я зажала запястья между коленями, чтобы не барабанить руками по дивану в ожидании Тима. Где он застрял?
Он вошел, скинул кеды и встал напротив меня. Ты зависла в дверях и как-то странно посмотрела. Презрение, обида, слова «почему ты снова появилась и заставила меня вспомнить прошлое?».
Ты совсем не изменилась…та же девочка, которой, как я всегда говорила, годы не коснутся, чуть уставшая от рутины и быта, чуть погасшая и, но кажется, не отпустившая прошлого до конца. Или, может, мне хотелось это прочесть в твоих глазах, а ты просто думала о курице в духовке. Не знаю.
- Я могу поговорить с Тимом наедине?
Ты ушла. В голове стали проноситься самые дикие воспоминания.
Как я зашла сюда впервые с маленьким рюкзаком за спиной  (в котором были небрежно сложены пара джинс, три майки и рубашка), а ты почему-то дико стеснялась. Как мы купили нашу первую общую вещь – цветной телевизор и не могли оторваться от него целую неделю. Как мы впервые пригласили сюда друзей и от дома остались руины, которые мы разбирали почти сутки, могли бы и быстрее, но каждые два часа мы так или иначе оказывались на преступно-близком расстоянии друг от друга и забывались во всепоглощающих ласках, забывая об уборке.  Вот там, на выходе из комнаты состоялась наша первая ссора, и первые осколки битой посуды поцарапали мне ступни, чему я была безумно рада – так как ссора сразу же переросла в миссию спасения истекающей кровью меня, и глупая причина скандала была тут же забыта. А в это окно, напротив которого я сейчас оказалась, я в последний раз смотрела на тебя и твоего мужа…
- Привет, любимый! – вполголоса сказала я вошедшему Тиму и потонула в его чистых глазах, - А где Алиса? – спросила я, поняв, что чьего-то мурлыканья не хватает.
- Ее не стало 4 года назад.
Боже, как изменился его голос, наш мальчик становится совсем взрослым. Я смотрела на него и мысли роились. Перед глазами вставал образ малыша, который мог бы быть до сих пор моим… Алиса, бедная Алиса…я опять не могу собраться. Стоп.
- Как жаль…что меня не было рядом…
- Рядом с кем? – с явным осадком спросил Тим.
- С тобой. С вами…Все эти годы…
Тим явно испугался и уронил взгляд на пол.
- Я  по делу. Я, кажется, видела твои фотографии на одном портале. Это твои снимки?
- Квебек?
- Да.
- Мои. Папа туда возил нас…
«Папа…, - пронеслось в голове, -…а может и к лучшему…»
- На что снимаешь?
- Полу… какая разница?
- Мне нужно кое-что тебе отдать, – я сняла с плеча большой тяжелый чехол и передала его Тиму.
Он нехотя взял напряженной рукой. Не открывая его, он вдруг испуганно посмотрел на меня.
- Ты что? Это зачем это?
- Это тебе. Это не подарок и не взятка. Может быть, мы больше не увидимся, а, может, ты будешь фотографировать меня, когда я стану старой бабушкой, - я начала нести бред, уши покраснели, глаза сами как-то забегали. Идиотка. Ну, кто так без предисловий вываливает все как есть?! Было поздно.
- Это что, правда, мне? – в его глазах появились медленно подпрыгивающие искры.
- Да, это тебе. Мне он больше не нужен. Может, и не нужен был никогда. Я им практически не пользовалась – ему почти 2 года, но он почти новый…
- Он же бешенных денег стоит…, - перебил меня Тим, видимо не веря своим глазам и стал открывать чехол.

***
Когда мне было чуть больше, чем Тиму… однажды я гуляла в парке с братом. К нам подошли его друзья. Они позвали нас с собой. Брат не смог пойти, но его друзья с любопытством пригласили меня погулять с ними. Брат наказал меня не обижать и бла-бла-бла. Мы пошли в какой-то развлекательный парк. Все веселились. Уже по пути туда до меня дошло, что на большее, чем погулять я просто не потяну. Денег не то, чтобы в обрез было, их не было совсем. Я даже не задумалась о том, как без брата я доеду до дома. Черт! Друзья брата смеялись, шутили, ели мороженное, самый старший  взял себе пиво. Им явно было весело. Тут один из них позвал фотографа. Фотограф мигом подлетел. Меня кто-то схватил в объятия и втиснул в групповое фото счастливых непонятно кого. Вспышка.
- Хей, сколько с нас?
- Сколько вам снимков?
 - На всех. 10.
- Мне не нужно, - крикнула я.
- Ты что??
- Мы же только познакомились!
- На память!
- Брату отдашь – он посмотрит, что нам было весело.
Все дружно смеялись и мяли купюры в руках.
- Мне не нужно, - повторила я, слезы начали наворачиваться на глаза.
- С вас 20 долларов, - как приговор сказал фотограф, - но здесь только 18.
Занавес. У меня не было этих проклятых двух баксов. Дальше не хочу рассказывать детали. До сих пор реветь хочется. Я пришла домой в слезах. Брат, молча, отдал таксисту денег и фотографу эти два бакса. Ушел к  себе. Перед сном зашел ко мне и сказал:
- Мне нельзя было сказать, что у тебя нет денег? Опозорила меня перед всеми. КАК МНЕ ТЕПЕРЬ СМОТРЕТЬ ИМ В ГЛАЗА?!
И ушел. Через час он снова зашел и принес мне 2 бакса одной бумажкой. Их выпустили к какому-то празднику или памятной дате, я так и не поняла. Он кинул их мне на кровать и сказал: «На счастье!».
Это было ужасно. Я взяла их и поклялась, что когда-нибудь я куплю себе самый лучший фотоаппарат и встречу брата в парке с друзьями и сфотографирую его и попрошу два бакса, а у него их не будет и все будут смеяться над ним, а я буду продолжать его снимать и все будут смеяться еще громче…я жила этой мечтой много лет…позже, она стерлась, стала не такой острой, я даже перестала думать о мести, мне просто хотелось иметь настоящий фотоаппарат, как первый признак своей состоятельности…
Два года назад я поехала с друзьями за город на одну ночь. Все веселились, обсуждали работу, обсуждали мужей и жен, пили пиво до отвала. Я пошла к озеру, на котором мы отдыхали, села на берег и долго смотрела на воду и небо. И было небо большое и звездное и …живое…и оно сливалось с водой и тонуло в озере, и с каждым всплеском неторопливых волн озеро растворялось в небе. И звезды были везде: у самых моих ступней и высоко над головой. Я сидела и думала, что если случится когда-нибудь еще одно окно в моем рабочем графике – я обязательно вернусь сюда в такую же ночь с такими же звездами. Я пошарила в портмоне, чтобы найти монетку «на вернуться», ее не нашлось. Я залезла пальцами во внутренний потайной карман и нашла те самые два бакса. Им, дай богу уже лет 15 было…мятые. Старые. Я смотрела на них и вдруг вспомнила ту историю из детства. Про фотографию. Два бакса…унижения…обида…цели…мечты… Я сидела на берегу и вдруг опомнилась. Я бросила эти два бакса в воду, встала, села в машину и уехала. На следующее утро я купила себе этот фотоаппарат.

***
- Нет, это, правда, мне?…- сказал Тим, перебивая ход моих мыслей. - Ты знаешь, что такой даже у  Арнольда Ньюмана был?
- Серьезно? Не знала.
- Не знала? Он просто супер!!!! – сказал Тим и затих…
Тут Тим отвлекся от «игрушки», опустил голову и сказал еле слышно:
- Я думал ты так и будешь мне всю жизнь присылать открытки на все праздники и писать письма… А тут ты…здесь…- он замолчал, и я не знала, что сказать, как и когда объяснять этому ребенку всю кашу, которая заварилась когда он был еще совсем несмышленышем и почему все это вдруг прервалось и, что происходило последние 8 лет…
- Почему ты мне его даришь? – вдруг спросил он. Я подняла голову, посмотрела прямо в его желтые глаза и сказала:
- ….оказалось, он мне не нужен…
Мы сидели на расстоянии метра друг от друга. Тим крутил в руках объектив, настраивался и вдруг щелкнул затвором. Я резко подняла голову и испуганно посмотрела на него. Он поднял голову над видоискателем, так чтобы я смогла увидеть его глаза.
- Я скучал по тебе, - несмело сказал он и опустил камеру на стол… Он смотрел также, как тогда, доверчивый и пылкий малыш… Какой ты был… какой ты сейчас! Какой ты уже большой! Наверное, девчонки стройными рядами ходят. Еще пара лет и ты станешь совсем юношей…мальчик мой…Я ж тебя ходить учила…ты этого, конечно, не помнишь…
- Я тоже, малыш. – сказала я, сдерживая ком, подкатывающийся к горлу.
- Ты когда-нибудь еще приедешь? – спросил он.
- Может быть, родной. Может быть.

***
Я ехала по дороге. Никуда и ни к кому. Да… и ниоткуда. На переднем, где раньше сидела и звонко визжала на поворотах ты, сейчас лежала книга. Дурацкая привычка брать с собой книги и не читать их. Или читать так редко, что забываешь, с чего все началось и, где же был «стоп». Мне тридцать два года. То ли кризис среднего, то ли правда с ума схожу, но с того момента, как я начала избавляться от всего, чем я себя отгородила от мира, которому стремилась соответствовать, я стала лучше его ощущать.
Я остановила машину. Вытащила из бардака карту и вычеркнула еще один маршрут. Это был уже 16-й путь, который не вел к озеру.

***
Чуть больше полугода года назад был корпоратив по поводу чествования меня. Меня сделали исполнительным директором, мне дали собственный кабинет с приемной и двумя секретарями, сняли дизайнерскую квартиру в центре с огром…нет, гигантским окном во всю стену с видом на город и кучу прибамбасов, соответствующих моему новому статусу. Три недели я жила в своем кожаном кресле: днем и ночью, в 5 утра домой – переодеться, в 8.30 снова на работе. Встречи, авралы, сделки, переговоры, работа-работа-работа, в 3 часа крепкий неожиданный сон в рабочем кресле до 5 утра, в 5 домой переодеваться. Через три недели после назначения была устроена вечеринка. Директором меня сделал перспективнейший контракт на 5 миллиардов и 6,5 лет деннонощного труда.
На вечеринке были все. Партнеры. Коллеги. Подрядчики. Все с мужьями и женами. Все подходили, обнимали меня, целовали ароматными губами в сочной помаде. Мужчины с уважением жали руки, а ноги мне жали berluti, которые я ждала 3 месяца. Все было на высшем уровне. Я напилась в усмерть. Не помню, как мне удалось сохранить достойный вид, но уйти я все-таки смогла на своих двоих. Я вышла на улицу, огни кружились как на фотках с оооочень длинной выдержкой. Я сняла ботинки, носки и пошла пешком, держась за стенку городского дома. Было лето и духота неимоверная:  вопреки, моему убеждению, что на «воздухе» я протрезвею – все шло обратно.  Я поняла, что дальше, чем до машины я просто не дойду. Я достала из кармана ключи они тут же упали на асфальт и звонко цокнули. Я села на корточки. И стала на них смотреть. А зачем? – думала я. Просплюсь в машине или, может, додумаюсь вызвать такси, поеду домой, утром проснусь, попрошу отгул по причине отравления печенькой, отосплюсь, пойду на работу… встречи, авралы, сделки, переговоры, работа-работа-работа, в 3 часа крепкий неожиданный сон в рабочем кресле до 5 утра, в 5 домой переодеваться. А-ха! Еще не вечер. В голове стало звенеть. Я решила тряхнуть стариной. Натянула ботинки, сымитировала трезвый взгляд, уж не знаю перед кем, перед совестью, видимо…вызвала такси, меня привезли в особый отель, где я пару лет была завсегдатаем, и усадили на диван.
Я попросила крепкого кофе и пока ждала его, пьяно разглядывала остальных из числа присутствующих. Из холла был виден lounge-бар и бильярдная. Туда-сюда шныряли незнакомые лица, эфемерные красотки в коротких струящихся платьях, педерастичные мажоры. Здесь почти ничего не изменилось… Мне принесли кофе и прейскурант на «мясо».
- Вы уже выбрали? – спросил кто-то, кивнул моему пальцу, указавшему наугад на какую-то брюнетку в прейскуранте, и вежливо удалился.
Я поднялась в номер. Легла на кровать и расстегнула пару верхних пуговиц рубашки. Забавно. Наверное, сейчас сидят в холле и обсуждают: несчастная брошенная избалованная лесбиянка ходит столько лет подряд, покупает девочек, а семьи так и нет. У нее, наверное, никого кроме этих девочек нет. Она совершенно одна. Она никому не нужна. Не нужна. Не нужна…
- …не нужна? – голос вырвал меня из мимолетного сна. Боже, какой позор, я, наверное, правда, старею… уснуть (!!!) финиш, как я могла (???) – я спрашиваю, я не нужна?? – повторил голос.
Передо мной стояло юное существо, именно моего типажа, как мне нравится…что тут ответить? «Да, нужна, раздевайся» или «нет, не нужна» – или «не уходи - можешь пригодиться…» а что бы хотела услышать я? Останься, или…ты никому не нуж… Куча ответов спросонья выдали только тишину в ответ.
- Может, тебе кофе сварить? Здесь кухня есть – сказал голос.
Я улыбнулась - это было именно то, что я хотела услышать. Со времен как мы с тобой расстались мне никто, кроме секретарш на работе, ни разу, не предлагал сварить кофе…как давно это было.
- Я знаю, - сказала я и опять улыбнулась – там, в баре есть выпить, если хочешь… если на этой кухне все еще есть бар.
- Ты бывала здесь раньше? – спросила девочка. Она была лет на 10 младше меня. Такая …еще совсем недавний ребенок, а кто теперь? Одна их тех, что улыбаются со страниц прейскуранта в публичном доме?!… Как я ненавижу этот мир, боже.
- Да, - сказала я, - но давно не была здесь…пару лет точно.
- А часто ты бывала здесь пару лет назад? – спросила она.
- Я буду кофе, - с особым упором сказала я на ее бесцеремонную попытку так, сходу, ворваться в мое прошлое.
Она прошла на кухню.
Интересно, что она обо мне думает…интересно, когда мне стало интересно думать, что обо мне думают другие…. Она вернулась с кофе и бутылкой виски руках. Я взяла кофе и обожгла язык резким глотком.
- Ты что будешь это пить???? – вырвалось у меня, когда она поднесла горлышко бутылки к губам. Я была в шоке – она же почти ребенок! Ей же чуть за 20!!! Заткнись. Сколько пила ты и в каком окружении (!), когда тебе было 20, и чем при этом занималась? Она взрослая-взрослая-взрослая… - говорил голос в моей голове.
- Ну да, это вам – мальчикам пить нельзя – ночь может не удаться, а девочек это только заводит…
Вот те раз. Вот вам – нате. Значит, у нас – мааальчиков – после алкоголя не встает! Старею. Боже мой, и желания что-то объяснять нет. Да кто она такая?
- Да кто ты такая?
- А ты? – резко и очень игриво спросила она, и плюхнулась ко мне на кровать. Я понимала, что это ее работа, но не хотела останавливать начинающееся действо. В конце концов, я шла сюда именно за этим.
- А на кого я похожа? – также игриво спросила я. Было понятно, что игра начинается. Господи, с какого количества подобных диалогов начинался секс. Сколько раз? Не помню… Да и секса, который начинался с таких диалогов, я  по-праву сказать, тоже не запоминала…
- Ты похожа на человека, которому никто не нужен.
- Хм, ты где-то права, у меня все есть, я свободная, успешная, у меня есть машина, есть все, о чем я мечтала…
- Вообще-то я спросила кто ты, а не что у тебя есть.
Приехали. Это момент в своей жизни я упустила. Кофе не помогал отрезветь, я села на кровать и через пару минут моего молчания слезы затопили глаза… без видимых причин, без повода, в такой неудачный момент. Она же молодая, она же всем девчонкам скажет, что у лесбиянок после 30-ти не стоит из-за неконтролируемых приступов алкогольной меланхолии. Господи, как я устала от всего. От мыслей… от всего. Я снова легла обессилев.
Она лежала рядом, совсем расстегнула мне рубашку. Ее руки касались меня как-то не по-девичьи, то есть не как руки любовницы, а как-то что ли… как бы успокаивая мою психику.
- Почему ты не едешь домой, у тебя же наверняка красивый и большой дом?
- …и пустой, - продолжила я и попыталась улыбнуться. Слезы стекали в уши.
- А на работу? Если ты пьешь и не хочешь домой – значит у тебя все плохо, а на работе многие стараются забыть проблемы…
- И на работу не хочу…- в полутьме наши голоса стали похожими, или от наползающего сна, мне стало казаться, что я перестаю различать: где мой голос, а где ее, кто спрашивает, а кто отвечает, кто ведет, а кто подчиняется…
- А ты когда-нибудь хотела куда-нибудь? Вот так, чтобы очень-очень?
Ну, зачем, зачем она спросила? я забыла об этом… я старалась об этом забыть, и восемь долгих лет избавляла себя от этих воспоминаний.

***
Мы познакомились, когда нам было по 22 года. Ты успела сделать Тима. Счастливый отец через полгода после его рождения канул на Запад.  Я переехала с родителями в этот город из-за отца, он сменил работу на более паршивую. Брат уже успел сесть в тюрьму, благодаря чему, собственно, отца и турнули с прежнего места работы. Я приехала злым, видавшим виды, едва выросшим, подростком, необщительным и не…форматным. Городишко после Сити казался полным захолустьем. Захолустьем, которое я позже полюбила, как не любила ни одно место на земле. Мы познакомились в сентябре на каком-то местном празднике урожая. Для меня, городской, это казалось дикостью  - натуральный труд, свежая пища. Пусть мы не жили богато, но, приехав сюда, я увидела насколько этот мир выпал из цивилизации. Ты была одета в легкое платье, из тех, что я видела на героинях в фильмов 30-летней давности… Ты была самой красивой из всех кого я на тот момент приметила. Не хотелось стать местной легендой (тем более среди девушек истории о невероятных сексуальных приключениях разносятся довольно быстро), но познакомиться с тобой и начать общаться хотелось однозначно.
Я подошла и стала ненавязчиво расспрашивать о мероприятии, на которое меня затащила мама. Ты без особого интереса отчиталась о том, что здесь происходит. Но отметила, что самое смешное после обеда. Жутко хотелось курить. Но мама пристально блюла нашу беседу и, то и дело, улыбалась, как только мы поймаем ее взгляд. Мама очень хотела, чтобы я с кем-нибудь подружилась здесь. Что я собственно и сделала…с нарастающим удовольствием…
- Скажи, у вас тут сигареты продаются?
- Да, вон там, – ты подняла руку и указала «туда».
Я, молча, пошла в сторону, куда мне указали.
- Тебе есть, где курить? – спросила ты
- Нет, но я спрячусь где-нибудь.
- Сейчас начнутся петушиные бега, обычно это очень смешно.
- Я пропущу, спасибо, - вежливо сказала я, а в голове пронеслось «не видела и сто лет бы еще не видела», - я не курила 2 дня.
- Я знаю место, ты сможешь покурить и посмотреть… - предложила ты.
Мы купили мне сигарет, и я повиновалась моему очаровательному проводнику. Это действительно был лучший вариант.
Мы сидели на крыше какого-то сарая, перед нами висели разноцветные флажки, которые укрывали нас от маминых глаз, но давали насладиться зрелищем внизу. Смею заметить, здесь, правда, было удобно курить. И, как оказалось, петушиные бега – действительно уморительное зрелище. Я помню, мы смеялись минут сорок, вспоминая все нелепые моменты, прежде чем начало темнеть… праздник закончился, со стороны гор стало поддувать и ты начала мерзнуть. Я отдала тебе свою рубашку с просьбой забрать ее «когда я пожелаю – может быть когда-нибудь никогда». Ты улыбнулась, мы встретились глазами и …и я потонулллл.
Рубашка до сих пор у тебя.
Я стала приходить сюда каждый вечер. Ты тоже. Мы говорили обо всем на свете пока, наконец, однажды не пришли к скользкой теме…
- Да, - ответила я. Ты, как будто, ничуть не испугалась, а как-то даже выдохнула легче.
- Ты хочешь меня поцеловать? – вдруг спросила ты.
Тугой и приятный нектар потек по телу и забился чувственным пульсом в животе. Я поцеловала тебя, так эротично как я только могла. И тут, как обухом по голове пришло понимание, что все мои поцелуи раньше с самыми отвязными девчонками были какими-то другими. Этот был осознанным и таким прочувствованным… мы испугались обе. Вытерли влажные губы. Сердце колотилось в голове, в руках, в плечах, в ногах, в жилках на шее. Два быстрых взгляда друг на друга:
- Я…пойду, наверное, -  сказала ты.
-… да… да-да, мне тоже уже пора, - сказала я и встала, как вкопанная. Ты, озираясь и, игриво улыбаясь, ушла. Я так и стояла под звездами на крыше сарая еще час и не верила своим ощущениям. Влюбилась? Бред!
На следующий вечер ты снова была здесь. Через три дня поцелуи на крыше стали невыносимыми, нас рвало на части от желания сблизиться на расстояние настолько малое, что приближенное к нулю насколько это возможно. Мы приходили сюда как можно раньше и задерживались настолько поздно, насколько могли.
Теплой октябрьской ночью 10 числа  прямо там, на крыше сарая часа в 2 ночи ты сказала, что у тебя сегодня день рождения. Я очень растерялась и, не имея даже жвачки в кармане, которую можно было бы с шуткой подарить, спросила:
- Что тебе подарить?
- Себя, - сказала ты.
Так случился наш первый с тобой секс. Это было сумасшедше. Такого я никогда ни с кем не испытывала. Меня просто раздели. Меня просто раздели и поставили перед толпой народа на площади днем. Все мое позерство и игры в холодного мачо были попраны искусными прикосновениями, отзывавшимися в каждой клеточке моего тела. Я даже не представляла, что могу настолько чувствовать себя и тебя одновременно. Как будто я чувствую за двоих в один миг. Я была обескуражена. Я не ожидала от себя такого желания повторять и повторять это снова и снова. Ночь длилась вечно. Я пришла домой больная и разбитая. Я поверить не могла, что вот эта девочка, никогда не трогавшая до меня женское тело может так отдаваться моим рукам, может так бескорыстно наслаждаться собственной красотой и красотой этого момента. Я весь день лежала и не верила: откуда появилось такое счастье, почему в этом захолустье я нашла человека, который свел меня с ума, за что, почему, как, черт возьми, так?!
Вечером мы встретились и, как положено неопытным юным девственникам, боялись смотреть друг на друга и обсуждать это. Через небольшое количество времени этот глупый ступор прошел.
- У тебя же кто-то был? Я имею ввиду… девушку…
Ты улыбнулась и сказала:
- Нет, никогда… ты только … я влюбилась еще в школе, и он был мои первым мужчиной… а потом он ушел…и больше никого…
- Ты его ненавидишь? – спросила я, потому что раньше не спрашивала, раньше слышала о нем, но никогда не спрашивала…
- Не знаю, часть его навсегда в моем сердце, часть его я вижу каждый день, и эта частичка меня очень радует…
Я не поняла этой фразы и переспросила, что ты имеешь ввиду.
- Тим.

***
Так я узнала, что у нас есть Тим, что ему полтора года, что он похож на своего отца и что ЕСТЬ ТИМ!
Я была шокирована. Я была в ужасе. Почему я раньше не додумывалась спрашивать об этом? Да ты выглядела чрезмерно целомудренно, да, мы говорили о твоем бывшем однокласснике-муже, но почему ты ни разу не сказала мне про ТИМА???
Я не могла тебя видеть неделю. Меня жутко тянуло к тебе. Мне жутко хотелось близости и мне дико хотелось сидеть на крыше и трепаться до утра обо всем на свете. Я думала каждый день обо всем, я пыталась расставить все по местам, я пыталась понять, как это так. Я встречаюсь с девушкой, я думала мы на равных, а она оказывается уже мама, а у меня до сих пор ветер в голове, как она решилась на отношения со мной, какой стыд! Но на шестую ночь как обухом по голове меня оглушило чувство вины. Ведь он тебя бросил. Оставил тебя с ребенком. А ты же его любила. И видимо большой, сумасшедшей любовью, раз первому и единственному отдалась именно ему. И родила ему сына. А он ушел. А ты осталась. А ты осталась. А что сейчас делаю я? То же самое! ТЫ ОСТАЛАСЬ! С РЕБЕНКОМ.
Наутро я пошла к тебе. Домой. Твоя мама была очень приветлива, и впустила меня в дом. Тебя не было. Я попросила подождать. Мама ушла. Тут из соседней комнаты появился он… как щенок с большим лбом, румяный как пончик со светло-соломенными, чуть вьющимися волосами. Он сел рядом и стал меня разглядывать.

***
Прошло 5 самых лучших лет в моей жизни… в нашу безумную сказку вернулся муж, и ты меня вежливо попросила... У него был синий фургон, и он сказал: «Поехали по всем штатам путешествовать со мной и сыном». Ты вернулась к нему, он к - тебе. Лав-стори. «В этом году он идет в школу, он к тебе привык, но что он будет отвечать друзьям на вопрос о том, кто ты? Да я тебя люблю, но ребенок должен расти в нормальной семье! Пока он еще маленький и безумно тебя любит – ему все равно, кто ты, но вот он вырастет, и дети будут показывать на него пальцем: у него две мамы! Ты этого хочешь нашему сыну?!!»
Я ушла, ушла из нашего дома. Дома, который стал мне настоящим домом после того как семья предпочла меня оставить, отказавшись понять наши с тобой отношения.
Куда двигать, кому я нужна? Ни-ко-му. По каким штатам ты будешь мотаться?
Письма до востребования для Тима на каждый праздник ни разу не отозвались ответным письмом. Я даже не знала, получает ли он их… 
3 года единственное, чему я радовалась – мои письма не возвращаются - значит, вы до сих не переехали и есть крошечный шанс, что письма до вас доходят.

***
Я взяла в университете направление на практику «влюбуюкомпаниювГОРОДЕ» и уехала. Наобум.
Год впроголодь в общаге, черные круги под глазами и …наконец, приглашение в нормальную контору!!! Чтобы как-то тебя забыть, пришлось работать много и усиленно. Потихоньку, я стала обрастать нормальной одеждой, хорошей обувью и входить во вкус. О, как меня заел этот ковбой, который лучше меня. Который пришел-ушел, а я была просто затычкой пока его нет. Как же меня поимели. Каждый раз, когда эти мысли наваливались под вечер, я шла в бар, напивалась, знакомилась с какой-нибудь девчонкой и вела ее в свою уже съемную конуру. Утром девочки уже, как правило, не было. Но вечером была другая. На улицах были «Привет! Ты меня помнишь?». Я слабо помнила и совсем не следила за своей репутацией. Шли годы, я зверела. Идея купить офигенный автомобиль (сначала «любой» – лучше синего фургона, а потом уже офигенный) не покидала меня ни разу. Он был нужен только для одной поездки: когда-нибудь подвезти тебя с мужем с вашего колхоза до города. Ну, или в любом другом направлении…

***
- Хей, я его купила!
- Сейчас приеду. Ты где?
О, да, Шон всегда был моим самым лучшим зрителем. Чисто по-бабски он обожал шопиться, стричься (кстати, моего нынешнего мастера подсказал мне именно он) и, конечно, обожал слушать о моих похождениях.
- Боже! Какая красота! Это лучше чем в моих мечтах! Он такой ….большой! – нахваливал Шон моего железного друга, - какой он большой …и крепкий!!!
- Эй, паразит маленький, ну-ка не лапай его руками. Он натурал!
- Это с чего это?
- Ему нравятся девушки.
Мы оба рассмеялись и поехали кататься. Это был ягуар-с.

***
- Ты не ответила…
- А я и не знаю что ответить… Все эти годы я бешено хотела туда, домой, в наш с ней дом, к нашему с ней сыну и каждый раз когда умирала от боли в груди вспоминала о ее выборе и начинала злиться, и каждый божий день я пахала, чтобы заработать на эту чертову машину «лучшесинегофургона», а когда я ее купила - сдулась… Может, повзрослела и поняла, что, по-сути, я нагло себе врала. Каждый божий день я мечтала вернуться к моей девочке. Каждый божий день я мечтала, приехать ли, придти ли…но обязательно так, чтобы меня ждали, чтобы как раньше меня встречали с работы. Потом я хотела это забыть…решила, а зачем куда-то ехать, мстить, доказывать что-то, когда мы расставались, она уже была взрослой и сама приняла решение. Надеюсь – ей стало хорошо. Ей и сыну.
Мы опять замолчали.
- Странно, ты плачешь от того, что ты все потеряла, и у тебя все есть. Новая жизнь. Я тебе завидую. Я тоже хочу, чтобы у меня скорее начался какой-то новый этап что ли. Иногда, становится очень тоскливо, осознавая, что все дороги, которые я выбирала: были либо навязаны мне, либо никуда не вели…. –  ее глаза тоже стали обессиленными и каким-то влажными. Я тысячу лет не успокаивала девушек, я, кажется, разучилась понимать их…
- Значит, ты совсем никуда не хочешь  - сказала она мне и совсем по-детски, как обиженная школьница, вытерла глаза, - но такого не бывает...
- А ты бы куда хотела?
- Я бы хотела везде, - сказала она и чуть засмеялась.
- Как это везде?
- Ну, везде побывать, ни от кого не зависеть и ни к чему не быть привязанной… не хочу о себе, хочу  о тебе, раз уж откровенничаем. Подумай, ты должна чего-то хотеть очень-очень…
Я подумала и решилась рассказать… раз-уж-от-кро-венничаем…
- … знаешь, два, с лишком, года назад я поехала с друзьями за город на озеро на одну ночь. Все веселились, обсуждали работу, обсуждали мужей и жен, пили пиво…

***
Утром я проснулась одна. С бешеной головной болью, с опухшими глазами и в мятой одежде…от звонка сотового:
- Как ты вчера добралась? Тебя ждать сегодня? Или сказать, что ты…
- Я беру отпуск…
- Надолго?
- Может быть насовсем…
- Что-то случилось вчера?
- Не сейчас, мне очень нужно уехать на пару недель, а  там будет видно.
- Тебя куда-то переманили?
- Да прекрати ты! МНЕ НУЖНО ПОБЫТЬ ОДНОЙ И Я НЕ ЗНАЮ, СКОЛЬКО ЭТО ПРОДЛИТСЯ!

***
- Вы играете? – спросила девушка, которая занималась дизайном моей директорской квартиры. Она выглядела весьма вызывающе и дерзко. Не то, что пошло или экстравагантно, а как, наверное, положено, человеку творческому – очень импозантно. Она была коротко стрижена и обесцвечена до псевдо седого цвета.  Красные губы, большие бусы, крупные кольца. При миниатюрной голове и треугольной фигуре все аксессуары выглядели стильным дополнением ее, довольно заурядным, чертам лица.
- Нет, это будет частью интерьера, - ответила я. Действительно, купить рояль пришло мне в голову  совсем недавно.  Моя прошлая квартира, в которой я прожила почти 7 лет не очень располагала к пополнению обстановки новыми вещами. Да и, честно говоря, заниматься квартирой не было ни духовного подъема, ни времени. Когда мы встречались с дизайнером четыре недели назад, и она показывала мне 3D-эскизы моей будущей квартиры, она отметила: сейчас я запишу все, что вам нужно из предметов интерьера, может быть что-то из прошлой квартиры? Я тогда подумала и сказала, что ничего. И правда, как бы я ни любила мою съемную квартиру, мне не хотелось брать из нее ничего. Я жила на работе и мы почти не виделись с моим жилищем и, толком, не успели привыкнуть друг к другу, несмотря на срок… Я сказала, что отвечу позже… завтра…. после обеда… ближе к четырем. Целый день меня занимало рассматривание плана моего нового дома. Сколько же здесь места. Какое окно! Я думала и не знала, что же… что же… что же… должно быть в доме, что бы грело душу. К мебели и прочему антуражу я всегда относилась с большим уважением, но не с любовью… глядя на план квартиры, мне вдруг очень захотелось наполнить ее только моими, очень символичными вещами…и меня озарило…

***
Мне было 17 лет. Я подстриглась и четко решила, что ни Том, ни Стив, с которыми мы каждый вечер курили сигареты за пустырем, не вызывали во мне плотских чувств, о которых говорили мне мои подруги. Более того, в тот год я поняла, что эти самые чувства вызывали во мне…девушки…
Моя новая стрижка: «под расческу», вызвала экстаз у девочек и шок у всех остальных, включая родителей, учителей и знакомых. А мне нравилось. Пожалуй, именно тогда эпатаж стал подтверждением чувства протеста против принятых законов. Стрижка дала мне сил и уверенности. Как у Самсона, только наоборот ;
Я стала необыкновенно похожа на парня, и это сделало меня звездой округи. Обо мне говорили. На меня приходили смотреть. Девчонки во время вечерних гулянок хватали меня под обе руки, как за парня, когда видели подозрительного вида типов. Я с лету меняла походку, сутулилась и хмурила брови. Это всех забавляло, а во мне выращивало мужские повадки.
Однажды мы решили рвануть в центр на дискотеку. Что я только не придумывала родителям, чтобы меня отпустили. Хотя бы до 12. И что брат Моники отвезет и привезет от двери  до двери. И что в этом клубе не продают алкоголь и, что денег мне совсем не нужно. На черный день у меня всегда были деньги. День был не черный, но вот ночь…очень даже оказалась темная… как ни произноси это слово, а описывает оно эту ночь довольно-таки точно…
Меня отпустили.
Мы  встретились за гаражами, купили самого дешевого пойла, чтобы в клубе много не тратить, через сорок минут, под хорошим «шафе», мы побежали до автобусной остановки, автобусы, естественно уже не ходили, мы поймали какой-то автомобиль, напросились  автостопом и поехали в заветный клуб.  На входе мне пришлось врать: «сам ты девочка! я брат вот этих двух!».
С диким смехом мы ввалились в зал, полный людей. Впихнулись между двумя «ковбоями» за бар и заказали по одному коктейлю. Вечер обещал быть насыщенным.
После двух глотков мне на хранение были оставлены сумки и накидки моих спутниц, а я осталась за ними наблюдать и попивать свою «Мэри», стараясь по-взрослому не морщиться.

Пока девчонки отплясывали песню за песней, мое внимание привлек парень, сидевший за баром и тарабанивший пальцами по столешнице. Парень явно не попадал в ритм текущей песни, но тарабанил, довольно, ритмично и уверенно, как будто он отстукивал что-то, что играло у него в  голове. Я засмотрелась и попробовала по движениям его пальцев уловить мотив.
Я, видимо, слишком пристально и пьяно смотрела.  В общем, нарвалась.
- Хочешь попробовать? – сказал он, обернувшись ко мне.
Было довольно темно и только резкие блики от шара на потолке и маленьких лампочек над баром освещали его лицо. Я потеряла дар речи. Передо мной сидела женщина. По моим тогдашним меркам, старая, лет 25-27. Она улыбнулась и повторила вопрос, указывая на виски в ее стакане.
Я замотала головой, стиснув зубы, чтобы не сказать никакой глупости про ее внешность.
- Красивая стрижка, - сказал она и кивнула головой, указывая на мою стриженую голову, - тебе идет.
- Спасибо, - сказала я, и вспомнила, что у меня тоже теперь короткие волосы.
- Поехали ко мне?
Прямо в лоб. Я не планировала ни с кем знакомиться. Тем более вот так. Тем более с девушкой. То ли дешевое пойло перед клубом и «Мэри» дали о себе знать, то ли латентное желание «наконецтопопробовать» повели мои ноги за новой знакомой.

Мы приехали к ней в квартиру поздней ночью. Она включила свет, предложила раздеться, а сама пошла на кухню за новой порцией виски. Казалось, она совсем не пьяна. Казалось, что мое алкогольное опьянение сменилось судорожным волнением с тем же эффектом как у алкоголя. Я села на диван и не знала, куда себя деть. Уходить было поздно.  Потом девочки, которые «мальчики», никогда не трусят, как мне казалось, должны вести себя уверенно, как будто эта неизвестная ситуация сто раз уже была и вызывает разве что легкий сплин.
На деле все было не так. Дрожь. Блажь. Нервы. И в первую очередь от того, что  сто раз-то ничего и не было. И вообще ни  разу!
Я села на диван как можно более раскованно и стала разглядывать ее квартиру. Это была одна довольно просторная комната. В комнате было только необходимое: большой диван, какой-то невнятный шкаф, стол, пара старых кресел и несколько стульев. Квартира не выглядела жилой – скорее временной. Ею явно никто не занимался и не любил. Единственное, что, напрочь, выбивалось из этого дико холостяцкого и неуютного интерьера – черный концертный рояль. Он стоял возле широкого окна и город за ним светился тысячей огней. Вот почему она тарабанила по стойке бара.  Мне кажется, в эту квартиру можно возвращаться только из-за этого угла.
Она пришла в тот момент, когда я немного успокоилась и четко настроилась принять позу «рубаха-парень», собутыльник, мачо… я собралась выпить с ней по-дружески, обсудить моих несуществующих и ее весьма осязаемых любовниц и разойтись.
Но мы не говорили. Она  мягко облокотилась на свой рояль и тихонько попивала виски, разглядывая меня, как будто я какая-то занятная вещица или вообще (!) плюшевый медведь. Под этим взглядом мне становилось еще жарче и нервозней. Я залилась краской и решила разбавить ситуацию:
- Ты пианист? – единственный нормальный вопрос, который пришел мне в голову. Честно говоря, меня страшно злило, что она смотрит как мне неудобно, в конце концов, я ее гость и меня бы обхаживать, а она заставляет меня искать темы для разговоров!
- В прошлом. - сказала она, улыбнулась  и расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Было действительно душновато, но из-за этой пуговицы меня понесло. Этот жест как будто нарочно приковал мое внимание к ее шее, глаза дико стеснялись опускаться ниже, но боковым зрением я аккуратно разглядывала ее грудь, чуть видневшуюся под белой мятой тканью.
- Почему в прошлом? - спросила я, не в силах оторвать взгляд от ее рубашки и рук, держащих стакан виски. Удивительно красивые руки. Такие бы в рекламу обручальных колец…в роль мужской руки… узкое тело, хороший рост, спортивное сложение и темные-темные глаза. Она была больше похожа не на пианистку, а на бегуна на длинные дистанции…такая же гибкая, напряженная и …
- Я бросила играть, потому что талантливых много, а денег это как оказалось, не приносит.
- Но для себя ты же не бросила?
- Нет…- сказала она и жестом позвала меня к себе.
Мне стало страшно. Она села на половину стула возле рояля и повернулась ко мне. Я подошла и села рядом, на тот же стул. Она аккуратно встала и мастерски перекинула одну ногу через стул так, что получилось – мы устроились на стуле обе верхом, и она оказалась сзади. Она взяла мою руку  и попросила вторую. Я никогда раньше не прикасалась к роялю и мои руки никогда никто раньше не держал вот так... Она положила мои пальцы на клавиши и накрыла их своими пальцами. Из-под наших ладоней полился звук. Она очень мягко и уверенно касалась моих рук, так, чтобы у меня возникло ощущение, что это я играю.
- Закрой глаза, только не открывай, – прошептала она возле самой моей шеи.
Дальше я только повиновалась. Я закрыла глаза и внимала мелодию, которую творила со мной она. Она пахла спиртным и сигаретами; и спиной, я чувствовала ее, прильнувшую ко мне. Дальше все было как на череде фотоснимков. Она отодвинула стул и резким уверенным движением подняла меня и перевернула лицом к себе. Я почти села на клавиши, по комнате пронесся короткий звук со второй октавы. Она не торопясь расстегнула пуговицы на моей рубашке и наклонила меня от себя. За мной было только окно с видом ночного города. Эти руки, казалось, продолжают играть какую-то музыку на непонятном инструменте, то плавно перетекая вдоль линий моего тела, то ускоряя темп, торопятся обласкать меня целиком. Она даже не смотрела мне в лицо, она была настолько увлечена, что мне казалось, ни под каким предлогом не сможет остановиться. Мне было страшно, и я понимала, что останавливаться не могу и хочу… Полный бред. Дикое напряжение и раскованность. Что она со мной делает? Как ее остановить? Как она делает так, чтобы это сладкое ощущение в животе растекалось по всему телу и не давало мне сопротивляться? В какой-то краткий момент я посмотрела на себя, обнаженную, так и оставшуюся в расстегнутой рубашке, сидящую на рояле с городом за спиной, и решила «поздно! будь что будет!».

***
Я сбежала той же ночью спустя три часа с момента моего прихода. Вырвалась из ее красивых рук со странным чувством отчаяния, что я не увижу ее больше никогда. Было плохо. Отрезвление произошло только на улице. Это ее «ты девочка?!…», прозвучавшее сразу после секса,  звенело в голове. Да, ни разу не было то, чего я так хотела и боялась, даже с парнями, да, девочка во всех смыслах, да, совсем не тяну на парня, которого хочу из себя строить.
Было утро, начало светать, и прохладный ветер принес запах свежих булок и крики первых утренних птиц. Наступал день… В голове было тяжело и противно. Что я натворила?
Возвращение домой было ужасным. Подруги решили, что меня украл маньяк, и с повинной поспешили сообщить моим родителям с пометкой «только не рассказывайте папе и маме, что мы были в клубе – нас теперь никогда не отпустят в центр». Я пришла со стеклянным взглядом, брат влепил мне пощечину, мать обняла и разрыдалась, а отец пообещал поговорить со мной, когда я просплюсь. Было 7 утра.

***
- Где? Где ты была, - верещали подруги, - скажи, ты с кем-то познакомилась?
За неделю домашнего ареста я передумала кучу вещей и решила из всей этой ужасной ситуации моего совращения выделить ряд неоспоримых плюсов. Во-первых, я стала взрослой и какой-никакой - опытной. Во-вторых, я никогда ее больше не увижу и она вряд ли вспомнит меня. В-третьих – это все-таки свершилось! В-четвертых: с женщиной! В-пятых: кое-что из того, что делала со мной она – я запомнила и смогу применять…
Когда я встретилась с девчонками – их глаза были полны живого интереса и волнения.
- Познакомилась, - утвердительно и важно сказала я, сидя на невысоком заборе.
- Кто он?
- Ты была у него? Он красивый?
- У вас было? Ну... это?
Я победоносно расправила крылья и решила приукрашивать настолько – насколько это возможно, чтобы история моего первого секса не вышла за пределы моей личной тайны, но и не осталась только моей.
- Было, - сказала я и сунула в зубы травинку, равнодушно откинувшись назад.
- Ну, говори! Говори! Как его зовут? – кричали наперебой девчонки.
Рыжеволосая Мэг уже целых четыре раза целовалась в кинотеатре с туповатым сыном соседа, а Моника не только целовалась, но и занималась петтингом с парнем с автозаправки.
Как я и ожидала, моя история перешибла все, что у них было и все их самые смелые фантазии.
- Я так и не знаю, как ее зовут.

***
- Простите, рояль Steinway&Sons - часть интерьера? Интересно. Думаю Стейнвей и 5 его сыновей в гробу перевернутся, если узнают, что на их шедевр ставят вазу и вытирают пыль. Простите, это мое личное мнение…
- Ну, что ж, пусть так, - улыбнулась я.
- И все, же, почему не виолончель? Она более сексуальна на мой взгляд… - не останавливалась создательница моего нового жилья, банально прикусывая нижнюю губу и нетривиально масляно глядя на меня с ног до головы…, - вы не находите сходства с женщиной?
- Я предпочитаю настоящих женщин, а не женщин похожих на виолончель и не виолончели, похожие на женщин… – так же, мягко мурлыча, не отрывая взгляда от ее хищных глаз, ответила я.
Мне совсем не хотелось отвечать на эти игры «ухтынастоящаялесбиянканадопопробовать», а она получила ответ в лоб:
-  Позвольте, я вас провожу?
…и, в конце концов, мне жутко хотелось остаться, наконец, одной в моей новой квартире с огромным окном и роялем  с видом на город…стоп… в квартире с городом с видом на рояль… эйфория…

***
- Привет, помнишь меня?
- Кто это?
- Это я, ночь в отеле, осенью…ммм, я плакала, помнишь… и у нас ничего не было…
- Ах, да! Помню! Конечно, помню! – с какой-то радостью, как мне показалось, отозвалось в трубке.
- Как тебя зовут?
В телефоне отозвался звонкий и неугомонный смех.
- Как мне тебя найти? В отеле дали только твой телефон.
В трубке снова отозвался смех. Мне тоже стало смешно, от того, что смешно ей. Действительно ужасная ситуация и смешная и нелепая. Мы просмеялись и, растекаясь в улыбке, я повторила последний вопрос.
- Я уже давно не работаю там.
- Все равно, скажи, ты в другом штате?
- В Коннекттикуте. Городок рядом с Фэрфилдом. Он тут один, не доезжая.
- Где тебя найти?
- Бар «Все включено»
- Супер, я скоро приеду. На днях, – сказала я, и положила трубку.

Я взяла билет на внутренний рейс и нашла парня, который перегнал бы мою машинку в Коннектикут. Найти бар «Все включено» не составило труда.  Его все знали. Первый встречный подсказал мне адрес и, озираясь, перешел на другую сторону улицы. Как я  отвыкла от этого сельского пуританства! Он трахает своих овец на пастбище или часами любуется на свое тело в зеркале, а на женщину, не вписывающуюся в его формат представления о женщине, смотрит как на инопланетянина. Ханжество и пуританство – родные брат и сестра периферии. Сиамские!

Я никуда не торопилась, машина должна была прийти только завтра. Только бы не поцарапал. Я решила найти гостиницу на пару дней и в ней остановиться. В городе стояла неимоверная жара, однако в номере, который я сняла, было еще жарче. Вечера и прохлады я решила ждать, лениво бродя по окрестностям.

Жилые кварталы кипели жизнью: торговые ряды - в центре, чуть дальше – отделение полиции и рядом музей живописи. Наверное, это для того, чтобы если воры похитят местное произведение искусства – полицейские сразу могли бы  схватить злоумышленников, перевести через дорогу и закрыть в обезьяннике на несколько суток до выяснения обстоятельств. Я свернула по косой улочке с сильным уклоном вверх, и наткнулась на замечательное кафе. Здесь явно обитали приезжие, потому что с пары столов мне приветливо кивнули головой мол, «здрасьте, и вы тут?».
Я присела поужинать и осталась здесь до наступления прохлады.
Спустя пару часов настала приятная слабость, свойственная сытому организму, сладкая лень и желание срочно прилечь взяло верх, наверное, впервые за много месяцев рабочего образа жизни, от которого я  долго не могла отключиться. Мне было просто некуда, не к кому, не за чем спешить.
Я не стала себе отказывать в роскоши лечь спать пораньше и побрела обратно в номер. Ночь с комарами и громадным, казалось освещавшим весь город, фонарем за неприкрытым окном, прошла, как ей и следовало: непривычно и не комфортно.

***
Было 20-е марта. Неделю назад позвонил отец и сказал, что Джон выходит раньше срока за хорошее поведение на следующей неделе. Не поздоровался, не попрощался. Просто сообщил эту информацию и положил трубку. Двенадцать лет назад моему брату было 24 года. Человек с обостренным чувством справедливости, он умудрился ввязаться в студенческую драку, в которой погибли несколько преподавателей и студентов из его университета. Просто попал не в то время и не в то место. Ему дали 12 лет, у отца не было денег на выкуп и на смягчение приговора, а после - не было денег даже на съемную квартиру в городе. Им с мамой пришлось бросить все и уехать в пригород.
Все это время мне было по-человечески жаль Джона, но близкими мы никогда не были, то ли потому что сводные, то ли потому что слишком разные. Когда до него доползли слухи о моей слабости к девушкам, отношения разрушились напрочь. Однако родителям он ничего не рассказал с пометкой «шила в мешке не утаишь». Не утаила. «Дочь ни мужик, ни баба, сын – убийца. Хороших детей мы с тобой воспитали!» - сказал отец, когда я призналась родителям в надежде найти хоть толику понимания. Ее, естественно, не нашлось.

Единственное, что нас с Джоном прочно связывало в юности – любовь к новым знаниям и истории. Брат много лет с самого детства собирал коллекцию старинных монет. К 20 годам он обладал роскошнейшей коллекцией из 58 монет средневековья. Еще в «мирные» времена мы вечерами сидели в нашей комнате, и он рассказывал мне о каждой монете, ее истории, иногда он даже придумывал ее обладателей и обстоятельства, при которых монета прошла долгий путь от ее первого владельца до наших с  ним рук. Последние 3 года мы не общались совсем. Когда к нам пришли из полиции и сказали, что Джон будет осужден за дебош и соучастие в групповом предумышленном убийстве госслужащих, в доме воцарилась тишина. Через неделю после суда, домой пришла записка на мое имя. Родители наперебой спрашивали «Что в ней? Что Джон пишет? Ему там плохо?», я ответила, что у него все терпимо. В записке было написано «Моя коллекция теперь твоя. Я отсюда не выйду».

Коллекция кочевала со мной все эти годы. Сначала она жила на самом дне чемодана под кроватью в комнате в общаге, затем на съемной квартире – в глубине шкафа.  В новую квартиру я перевезла ее после звонка отца. Ровно 7 лет я не прикасалась к монетам, даже не открывала альбом. Только однажды. Когда я уехала от тебя в Сити на хоть какие-то заработки и стала жить в общежитии, первые два месяца было совсем тяжело. Зарплату не платили, есть железно было нечего, на работу я ходила исключительно пешком, выходя на 2 часа раньше начала рабочего дня. И вот однажды пришел конец. Денег не было во-об-ще. Ботинки стерлись. В общежитии мне пригрозили выселением за неуплату. Я вязала себя и альбом в руки, вспомнила фразу из записки и пошла в антикварную лавку – оценивать коллекцию, чтобы заложить часть монет, рассчитаться с долгами и прожить еще хотя бы месяц до зарплаты или до того, как не найду нового места.

Антикварщик был человек с большим красным лицом и тонкими губами.
- Что тебе, сынок?
- У меня есть монеты, - сказала я.
Он взял альбом, лупу и в течение 20 минут одну за другой перелистывал страницы тяжелого альбома, периодически поглядывая на меня.
- Откуда у тебя это? – с недоверием спросил он, не поднимая глаз, впившихся в очередную страницу.
- Мой брат собрал эту коллекцию.
- Сколько ты за нее хочешь? – произнес он, завершив свое исследование, и положил тяжелую мясистую руку на заднюю обложку.
- А сколько она стоит?

Я вышла из лавки с альбомом в руках и поняла, что мой заключенный брат – миллионер. Я не смогла расстаться ни с одной монетой из коллекции и, прибежав в мою общежитскую комнату, стала проверять все ли монеты на месте. Все, до единой. 58 штук. Зарплату за 2 месяца дали на следующий день. Я рассчиталась с долгами и принялась жить дальше.

В моей новой квартире коллекция заняла верхнюю полку в стеклянном шкафу, но с тех пор, как я чуть не рассталась за кусок хлеба с этими шедеврами истории и поняла истинную цену деньгам, к альбому я больше не прикасалась.

***
Бар и бар. День промелькнул довольно быстро. Парнишка, который перегонял мою машину, все сделал аккуратно и не поцарапал ее, за что получил сверх оговоренного. Я села за руль и поехала  во «Все включено».  Пока  я ехала, я размышляла о девочке из отеля и о том, что она говорила. Интересно, устраивает ли ее теперешняя жизнь больше чем та… в отеле. Как ее черт занес в этот Коннектикут. Наверное, встретила хорошего парня, вышла замуж, устроилась на нормальную работу в бар в центре города, обслуживает клиентов, а ее муж бьет морду парням, которые норовят ущипнуть ее за мягкие места. Чем не идиллия?  Мысли текли сами собой. И все-таки, интересно как ее зовут.
Я припарковалась аккурат напротив дверей.
Внутри было довольно уютно и заведение более подходило на неплохой для местной среды ресторан. Здесь было темно и немноголюдно, несмотря на время. Я была уверена, что в бары люди ходят заранее, чтобы к полуночи быть дома или на дискотеке. Отнюдь, видимо местный менталитет не позволял жителям расслабляться за кружкой пенного в субботний вечер, то ли в городе были более популярные места, то ли любителей выпить было слишком мало, что само по себе странно… В любом случае на 15 столиков сидела я одна, плюс пара парней за баром.
Спустя 20 секунд с моей посадки за стол, ко мне подлетела официантка и спросила, чего я желаю. Я пожелала кофе и салат. Подсобный персонал то и дело шнырял из кухни через зал в какую-то дверь с лестницей. За два часа сидения, я порядком утомилась, но свою девочку из отеля так и не увидела. Неужели обманула. Как так? К 10 часам в бар стали подтягиваться люди, преимущественно мужчины. Они  заказывали алкоголь и быстро исчезали. Практически никто даже за баром не задержался. За все это время я насчитала 6 официанток и не понимала, зачем они нужны, если я сижу здесь в одиночестве, а остальные – переменные - за баром. На кухне пахло жаренным. За окном, видимо, в конкурентном кафе играла музыка. Досидев до 11 я решила, что до обратного рейса еще 5 часов, а губить остаток вечера было бессмысленно. Кроме того, мне было просто некуда идти. Я решила направиться на улицу, чтобы переметнуться в кафе, из которого были слышны ритмичные басы.
Когда я вышла на улицу, я поняла, что никакого кафе на три квартала рядом больше нет. Звук шел из «Все включено», но с другой стороны и откуда-то сверху. Конечно, исполнительному директору на отдыхе сложно включить мозги и догадаться, что если у кафе 2 этажа, то второй должно быть тоже работает. И что если бар называется «Все включено» - значит, в нем должно быть все, включая дискотеку, на которую в 12 пойдут полгорода после того, как наспех выпьют пива на первом этаже заведения в баре!
Так и было. Чем ближе я подходила к тыльной стороне заведения, тем громче становились звуки. Я вышла на освещенную двумя фонарями площадку, полную людьми. Все были здорово пьяны, но не расходились.
Я стала протискиваться сквозь эту толпу по направлению к высокой лестнице, на которой, как стая чаек, толпились те, кому, видимо, приспичило подышать свежим воздухом.
Я поднялась в зал, как положено темный, большой, с несколькими зеркальными шарами под потолком и круглой сценой  центре. Я села за бар и заказала виски. Было неимоверно шумно. В толпе потных посетителей и снующих официантов я пыталась разглядеть девочку. Как плохо, что я даже имени не спросила. Ход моих мыслей прервало объявление ведущего о начале шоу-программы. Народ осел и притих. Ритмичная музыка сменилась более качественной клубной с несколько замедленным ритмом. Началась программа. Одна за другой выходили полуобнаженные красотки, в танце прижимались к пьяным «ковбоям», те свистели и усаживали их на себя верхом. Народ ликовал. Началась очередная композиция и ведущий объявил новую партию девушек. Облагороженные лесбийские игры на сцене не могли не привлечь моего внимания в силу «профессиональной» слабости, но ни одна из танцорок не привлекала мое внимание больше, чем поиск в толпе девушки, которую я искала. Танцовщицы стали спускаться к публике и, видимо, поделив на секторы зал, охватили вниманием практически 4 основных блока бушующих мужчин. Я не заметила, как ко мне приблизилась одна из них, и яркий луч прожектора упал на нас. Женские руки обвили мою шею, а длинная обнаженная нога легла на мое бедро. Классический вариант, я залюбовалась прелестной ногой и на минуту забыла о цели своего прихода сюда. Музыка набирала обороты и опасную скорость. Тут моего подбородка коснулись пальцы и притянули мое лицо к себе. Публика ликовала, видимо воспринимая меня как счастливого мальчика-мажора. Копна пышных волос упала на мое лицо. Танцовщица откинула волосы и я увидела ее. Передо мной стояла та самая девочка!
- Привет, - крикнула я, пытаясь перекричать музыку и расплылась в улыбке.
Она улыбнулась в ответ и продолжила петтинг…простите, танец. Хотя, черт знает, чего больше было в этом танце, в любом случае и то и другое она делала на высшем уровне.
- Отомщу за ту ночь! - сквозь счастливую и искреннюю улыбку сказала она, повернулась ко мне спиной и резко нагнулась. Даже моему терпению может прийти конец. Она была практически голая и извивалась в диком танце, как голодная по самцу самка. Это было нечто. Как я могла в ту ночь так напиться и упустить это?
- Я буду внизу, – крикнула я, она, кажется, кивнула, и я пошла пробираться вниз.

***
Когда у меня начало получаться на моей теперешней работе, когда я смогла снимать себе квартиру практически рядом с центром, прошло уже 2 года с момента, как ты меня бросила. Каждый день этих двух лет сопровождался мыслями о тебе, о потерянном времени. Каждый раз, когда у меня что-то не получалось я думала о том, как все могло бы быть – не встреться мы вовсе. Как все могло бы быть – не сядь Джон в тюрьму, благодаря чему мы с родителями переехали в пригород и встретились с тобой. Тысячу раз отчаянными вечерами дома, я сидела на подоконнике и рыдала как белуга, кусая кулаки – какого черта мне ловить в жизни, если у меня нет тебя, равно нет смыла куда-то стремиться, чего-то по-настоящему хотеть. В самые поганые моменты в жизни, я придумывала способы покончить с собой. Я представляла, что самым безболезненным, трагическим и красивым способом расстаться с жизнью будет смерть в полете. Нужно купить самое сильное снотворное, которое бы подействовало в течение часа – не меньше. За этот час я должна была попасть на гору с инструктором по дельтапланеризму и, естественно, с самым красивым дельтапланом. Со мной бы провели инструктаж, закрепили бы меня стропами. Стукнули по попе – лети. И я бы полетела. И в полете я бы в последний раз посмотрела на мелочность своих проблем, я бы увидела всех своих обидчиков и все свои неприятности. Я бы летела и ничего не боялась. А через какое-то время – я бы просто уснула. И не проснулась бы уже никогда.
Каждый раз, когда я думала об этом – я старалась представлять все до малейших деталей, и каждый раз эти мысли успокаивали мою раненную душу и уводили меня в сладкую дрему. А потом наступало утро, и жизнь продолжалась.

- …и тут начинает действовать снотворное и я засыпаю…и уже не прилетаю никуда.
- Ты полный псих. Тебе пора постричься.
- Я же недавно!
- Не так! Нормально постричься! – возмущенно прокричал Шон, косея от очередной порции коньяка.
- Как нормально? Я шшто ненормальная по-твоему? – еле проговорила я и поставила рюмку мимо барной стойки. Раздался громкий звон битого стекла.
- Не трогай-на … на счастье, - сказал Шон, останавливая мою попытку поднять осколки руками, не покидая высокого барного стула.
- Какое-на… счастье? Ты только что сказал, что?? Что я не-нор-маль-на-я!
- Хорошо-хорошо! ... Ненормальный? – сказал он и, как будто, испугался своих слов. Он как ребенок быстро закрыл рот обеими ладонями и хихикнул.
Я бы настолько пьяна и зажата до этого дня, что даже не ошалела от его слов.
- Слышь, а че на работе все в курсе про меня?
- Всем нап-ле-вать! – заметно расслабившись сказал он, и, поднимая, указательный палец кверху добавил, - кроме меня!
- Это почему это?
- Рыбак рыбака, - многозначительно сказал он и хлопнул еще одну порцию.
- Ели эту фразу не заканчивать – она смахивает на гей-присказку – сказала я, и мы оба расхохотались на весь бар. Так у меня на работе появился брат по несчастью…или по счастью…или сестра…не знаю.
Мы обсуждали кучу вещей, он таскал меня в гей клубы, а я водила его на тематические лесбийские тусовки.
Первое время Шон очень следил за моей внешностью и стал моим первым стилистом. После того моего монолога он больше никогда не возвращался к теме моего желания покончить с собой, но объявлялся в самые тяжелые вечера с бутылкой вина или предложением подизелить.

***
- Ты здесь надолго?
- У меня самолет через 3 часа, я к тебе ненадолго совсем, - ответила я.
- Понятно, - сказала она и взяла мое запястье в руку, смерив взглядом стрелки на циферблате, - интересные какие часы…
- Замуж вышла?
- Смеешься? Каждая ночь как брачная, - как-то невесело сказала она, - мне это пока не нужно.
- А что нужно? Все то же?
- Ага, – сказала она и хмыкнула.
- Как ты здесь оказалась?
- Один клиент пригласил работать, он хозяин этого заведения. Мне было просто нечего терять. Я согласилась.
- Он тебе платит?
- За ночи – нет…за танцы – да.
- И что? Этого ты хотела?
- А разве это лучше моей прежней жизни? Вообще не понимаю, как я во все это ввязалась…
- А бросить все могла бы?
- Послушай, «замуж», «бросила бы все» - ты, что собралась на мне жениться? – сказала она и засмеялась.
Я на миг растерялась и не смогла ничего ответить – просто открыла рот. Через мгновение я собралась и продолжила.
- И все-таки, если бы тебе дали кусочек свободы и возможность бросить все это – во что ты непонятно как ввязалась – ты бы воспользовалась этим шансом?
- Я не понимаю, о чем ты говоришь, - действительно не понимала она.
- Да, так, просто…я думала о тебе. Думала о том, что будь мне столько лет – сколько тебе и твое желание жить иначе – я бы…
- А ты думаешь – я не жду подходящего момента? Ты что правда думаешь, что я хочу выйти замуж за этого жирного урода, который платит мне за стриптиз, состариться здесь и стать «мамочкой» для молодых проституток? Естественно – я мечтаю свалить из этого болота. В данный момент я коплю. Благо я практически не трачу денег, которые зарабатываю – здесь у меня есть ночлег, еда. Ходить в этом городе, больше некуда – поэтому ни о каких вечеринках речи не идет.  Мне и своих вечеринок хватает.
Я дослушала и решила, что пора. Я достала из кармана брюк ключи.
- Ты водить умеешь?
- Умею, а что?
- Мне уже пора. Я так и не знаю твоего имени.
Она заметно напряглась, и стала чуть покачивать головой из стороны в сторону, показывая какое-то растущее недоверие и непонимание. Я смотрела прямо ей в глаза, ключи скользили по моим потным ладоням.
- А тебе нужно знать, как меня зовут?
- Ты знаешь – не нужно – так лучше, - сказала я и улыбнулась, - вот телефон моего знакомого юриста. Ты позвонишь ему в любое время и в любое время он тебе будет помогать по любому юридическому вопросу. Первый вопрос, который ты должна будешь с ним утрясти – это переоформление.
- Переоформление чего?
Я положила ключи от машины с брелоком в виде прыгающей серебряной кошки на стол и придвинула их к ее рукам. После этого все было как во сне. Сердце стало биться медленно и громко. Как инструкцию я начала говорить заранее готовый текст, желая не дать ей воздуха задавать попутно вопросы.
- Она твоя. В ней не было совершено убийство, она не в розыске, она не скрывается от аварии. Я хочу подарить эту машину тебе. Так как она мне больше не нужна. Она – часть прежней жизни, искусственной и не моей. Молчи. Ты можешь делать с ней все, что хочешь: можешь продать, можешь подарить ее кому-то другому, можешь бросить ее в степи и сжечь, можешь уехать на ней отсюда куда захочешь. Постарайся не попадаться копам до того, как не переоформишь ее на себя. Я бы сделала это сама, но я даже имени твоего не знаю. Юрист тебе поможет – он обо всем курсе. Я никогда тебя не забуду,  – я улыбнулась. Она тихо слушала, и я заметила, что глаза этой странной девочки уже совсем на мокром месте. Я встала из-за стола, наклонилась к ней и поцеловала в щеку на прощание.
- Я тебя когда-нибудь еще увижу? – единственный вопрос, который решилась задать мне она.
- Может быть когда-нибудь …созвонимся - не зная, что ответить улыбнулась я.

Через пару минут я шагала по трассе в направлении от бара «Все включено» непонятно куда. И все, что у меня было - сигареты, билет и дикое желание переодеться, в душ и спать.

***
- И сколько ждать очереди?
- Извините, но вы меня не поняли…ждать не нужно.
- В смысле донор уже есть?
- Извините… но донор здесь тоже уже не поможет.
- Почему вы, черт возьми, все время извиняетесь?! Говорите как есть! Мне что начинать обратный отсчет? Сколько?
- Год, может быть два.

***
- Дорогая, что мне ответить шефу? Он уже начал интересоваться, как долго ты планируешь быть в отпуске.
- Привет, Шон. Я не вернусь.
- Где ты?
- Дома.
- Я буду через 20 минут.

***
- Черт бы тебя подрал, почему ты здесь, а не в новой квартире? Я стоял возле двери битый час, чуть звонок тебе не сломал.
- Проходи, ложись, - по давней традиции сказала я, отворяя дверь и направляясь к дивану. Старая шутка слава богу не развеселила Шона.
- Вставай, тряпка! – сказал он, и попытался поднять мое тело с дивана.
- Отвали, я еще не тряпка, – сказала я и сорвалась.
Шон ушел на кухню. Я не могла успокоиться и тупо ревела в подушку. Не знаю, сколько это продолжалось, но я стала засыпать, когда из кухни понесся запах только что приготовленного мяса с овощами.
Шон подошел к дивану, молча, поднял меня и довел до кухни.
- Как говорят у меня на Родине, плохие новости на голодный желудок...не годится!
Шон никогда не был на Родине. Он только догадывался, к какой национальности он принадлежит. Таец, малаец, кореец? Может даже не азиат вовсе, а какой-нибудь метис. Его отдали в дом малютки на третий день после рождения. Подкинули. Без документов и всяческих шансов на розыск родителей.
Как он вырос и превратился, в чудесного человека, не понятно. 7 из 10 неблагополучных детей вступают на тропу бандитизма. В случае Шона, хочется верить, что один из родителей хоть и был извергом, но передал по генам здоровье, амбиции и интеллект и сделал это полностью сознавая, что творит, оставляя свое, только что родившееся, чадо на попечение судьбы…
Мы молча жевали. Что-что, а руки у Шона были золотые. Великолепный кулинар – он не часто баловал меня своими блюдами. Только по особым случаям.
- Слушай, а выходи за меня замуж?
Я подавилась и посмотрела на него круглыми глазами.
- Ну, я так подумал, у тебя была семья, потом своя семья с сыном, потом куча баб, потом карьера и успех, не было только…
- Ты меня хоронишь, что ли, уже? – сказала я и резко встала из-за стола, уронив вилку на пол.
- Брось! – сказал Шон, размахивая результатами моих анализов и заключением врача, которые нашел видимо на кухне, - ты веришь вот в это???
- А как не верить?
- А если почтальон принесет тебе бумажку «завтра не наступит!» - ты тоже поверишь? Все? Фин? Гейм овер? Что с этими бумажками жизнь кончается? Сколько тебе дали?
- Год, может быть два – угасая, сказала я.
- Люди тратят годы на суету! На обустройство своей жизни, на покупку ценных вещей, на построение нужных связей, на карьеру, на счастливое будущее, а жить когда? У  тебя все есть, слышишь? Живи! Тупо живи! Сейчас! Другого времени может не быть!
- Живи? И ты мне это говоришь сейчас? Сейчас, когда ты знаешь, что в моей жизни все больше становится глаголов в прошедшем времени или оборотов в сослагательном наклонении: «ах, если бы я могла – я бы жила по-другому!»
- Может тебе еще не время? …- сказал Шон тихим-тихим голосом и сел рядом со мной.

***
- Привет, можно у тебя перекантоваться?
- Привет, я без машины. Сам доедешь?
- Да, говори адрес.

Я вертела в руках фотоаппарат и бессмысленно нажимала на затвор. Камера издавала резкий приглушенный звук, чуть напрягалась и замирала. Хуже, чем ждать кого-то нельзя ничего придумать. Я сидела и думала о том, что даже в моем импровизированном отпуске я не могу расслабиться и заставить себя разобраться в своей утекающей жизни. Звонок в дверь уронил мое сердце в пятки, от этого ноги невероятно потяжелели  и отказались идти. На второй звонок я встала и неуверенно пошла к двери.

Джон изменился до неузнаваемости. От хилого сутулого юнца в очках не осталось ничего. Передо мной стоял высокий мужчина в бороде, с впалой грудью и глубокими синими глазами. Романтически возвышенные ноты в голосе сменились хрипом. Единственное, что осталось от моего прежнего брата – любовь к чистоте, он по-прежнему хорошо пахнул. Как ему это удавалось – ума не приложу.
- И ты без машины? – спросил он с порога, оглядывая мою квартиру насколько мог  схватить его взгляд.
- Я ее подарила, - сказал я.
- Хорошо живешь, - сказал он и кивнул мне, мол «можно я войду».
- Проходи, - сказала я и отступила.

Нам катастрофически  не о чем было говорить. Пока Джон был в душе, я прокручивала в голове тысячу вариантов предстоящего диалога и не могла найти общего знаменателя. Начать с «как дела?» - он ведь 12 лет провел в тюрьме, начать с «какие планы – ты здесь надолго?» - подумает, что я гоню его из дома. Наше социальное положение стало двумя сторонами пропасти, представляю, как ему тут неуютно…
Через 15 минут он вышел, ступая босыми ступнями по полу. Он подошел к моему большому окну и встал спиной ко мне.
- Как в отеле, - мрачно сказал он, а после некоторой паузы спросил, - у тебя курить можно?
- Естественно. Кури. Вот пепельница.
- Я написал книгу, - сказал он, не поворачиваясь, - я хочу ее опубликовать, но у  меня нет необходимой суммы, сможешь устроить меня куда-нибудь на работу… чтобы не интересовались моим послужным списком и судимостью?
Он повернулся, и я увидела его волевое  еще влажное лицо.
- Прости, я нашел у тебя бритву – ты не против? Я не могу с бородой. Там, я брился раз в месяц. Я мечтал об этом несколько недель… -  скоро оправдываясь, сказал он, видимо, уловив мою реакцию на неожиданное изменение в его внешности. Моя реакция означала восхищение. Большой, мужественный, чисто выбритый. Будь я женщиной, я бы не подумала, что этот интеллигент сидел… Я не могла отойти и, видимо, молчала больше минуты с открытым ртом.
- Да ради бога, у меня еще есть – опомнилась я, - ты садись, где хочешь.
Он сел и закурил. Руки держали бычок все еще по-дикарски. Практически сжимая в кулаке ствол сигареты, он глубоко затягивался и чуть прикрывал глаза.
- Ты можешь работать у меня. В смысле в компании, где работаю я.
- Ты имеешь там вес?
- Ну…да…я смогу договориться, чтобы тебя взяли даже без документов, - от чистого сердца вылетело у меня, и тут я вспомнила, что «взяла отпуск не знаю на сколько, может быть, навсегда» и нахожусь в нем уже 2 недели, - Чем ты хочешь заниматься?
- Чем угодно.
- Я подумаю – сказала я, и в воздухе снова повисла пауза.
- Ложись спать, как проснешься – пойдем в магазин – купим тебе одежду.

***
На подробное обследование поместили в хоспис. Не понимаю, зачем людей с моей второй стадией совмещать с доходягами, коей я стану только через год. Стоит сказать, что насмотрелась с здесь всякого.
Врач сказал, что ровно две недели я буду жить здесь.
- Ровно две недели вы проведете здесь.
Я, молча, продолжала осматривать палату на двоих.
- Вы ничего не хотите мне сказать? – вопросительно привлек мое внимание он.
- А что обычно говорят в таких случаях? Две недели? Вот здорово! Хотя в моем случае слов здОрово-здорОво лучше избегать. Вы не находите, доктор?
Врач что-то записал на планшете и тихо вышел.
Палата представляла собой квадрат с белыми стенами и небольшим окном на противоположной двери стене. Две кровати, две тумбочки. Стол. Пара стульев. Шкаф для одежды. Ванная комната. Этот отсек называют здесь мини-стационар.
Первые двое суток я находилась здесь совершенно одна. На третий день привезли соседку. Белую девушку с белыми глазами и светло-голубыми венками на лице. Когда я согласилась на детальное обследование, я запретила себе проводить параллели между мной и всем, что я увижу здесь.
Девушка была так же неразговорчива, как и я, поэтому время в одной палате вдвоем меня нисколько не напрягало. В какие-то моменты я даже забывала, что она есть.
Дважды в день к ней приходила медсестра и вводила какое-то обезболивающее лекарство. В 10 обычно мы уже спали. Дни напролет я читала. Я решила, что за время, проведенное здесь, я перечитаю все недочитанные мной книги.
На шестой день моя соседка разбавила тишину.
- Сколько тебе?
Вопрос испугал меня, я даже не знала, сколько мне что…лет или …осталось. У нее был голос практически без окраски и вообще, без какого-то тембра. Такой прозрачный, и бестелесный, что можно было подумать, что он не принадлежит ей. Как будто он существует отдельно. Просто голос. Как внутренний. Казалось, вся эта девушка за время своей тяжелой болезни стала только напоминанием о себе. Ни голоса, ни цвета, ни выражения лица. Ничего.
- Год, может быть два. Говорят, болезнь прогрессирует, - ответила я.  Приехав сюда, меньше всего я хотела двух вещей: делить с кем-то свою палату и, чтобы мне лезли в душу. И, не важно кто: будь то врачи или братья по несчастью. Моя беда стала настолько моей, что любое стороннее напоминание о ней вызывало чувство вторжения в мое личное пространство.
Мы  молчали около 10 минут, я продолжала читать.
- А зачем жить? – вдруг снова спросила она. Вот этого мне совсем не хотелось слышать. Еще не хватало, чтобы мне пришлось спасать умирающего и без моей помощи человека, и мучиться всю жизнь от того, что я не сделала все возможное, чтобы скрасить его последние, может быть, дни… Я, не поведя бровью, и не отрываясь от своей книги, сказала:
- Ты читала Эльфриду Елинек?
- Нет, - сказала она.
- У нее есть роман про девушку, которая ничем не болела, которая могла бы жить счастливо, если бы ей это позволяли делать.
- Я не понимаю, разве что-то кроме болезни, может быть причиной для не полной жизни?
- Это отдельная тема для разговора и у нас будет время ее обсудить – улыбнулась я, - но вот для главной героини смыслом жизни была музыка. При этом, ее окружало насилие, запреты, странности человеческого поведения, грубость, пошлость. К концу произведения автор ставит перед читателем вопрос противопоставления удовольствия от жизни навязанного и реального. Конечно, реальное удовольствие от жизни она получает довольно специфически… но суть в том, что каждый может построить свой мир в мире запретов. Читать немного неудобно, но, по-моему, все книги, получившие Пулитцер или Нобелевскую премию – тяжело читать  - закончила тираду я. Девушка все это время внимательно слушала.
- Ты музыкант? – спросила она.
- Нет, но всегда мечтала им быть.
- Так ты думаешь, что спасение в искусстве?
- Не знаю, каждому свое спасение, мне кажется. Кому-то нравится творить, кому-то нравится созерцать, кто-то любит заботиться, а кто-то быть один…ты любишь что-нибудь? – спросила я и ненадолго заглянула ей в глаза. Она не ответила.
Мы сидели на наших кроватях, расставленных у противоположных стен, друг напротив друга. Я смотрела на нее и удивлялась, насколько этой девушки уже нет. У нее был совершенно стеклянный и потерянный взгляд, который и без ее вопроса спрашивал «Зачем жить? Зачем жить? Зачем…». Мне вдруг стало невыносимо жалко ее. Она была лет на 5-6 младше меня. Я вспомнила себя в этом возрасте и свои фантазии на счет дельтаплана и снотворного, и мне стало очень стыдно за саму себя. Ту, здоровую, сильную, с большими шансами на успех в жизни. Как я могла тогда реветь часами в подушку от жалости к себе брошенной, голодной и слабой. Бред.

***
- Ну, наконец-то, - сказал Шон и взял мои сумки, - какие новости?
- Не радостные. Через три месяца меня будут облучать, может быть поможет…
Мы подошли к машине. Я нагнулась к водительскому сидению и снова выпрямилась – глядя на Шона, который как раз закидывал мои сумки в багажник.
- Вы знакомы? – спросила я Шона и Джона, сидевшего в машине.
Шон засмеялся и сказал: «Уже неделю. Поедемте обедать. Я на своей».
Я села на переднее сидение своей старой синей машины. Джон вел. У меня как-то в голове не укладывалось, что Шон и Джон познакомились во время моего отсутствия и вообще как-то контактировали. Джон ведь гомофоб упертый, это же он бил меня по лицу за каждый раз, когда застукивал меня с девчонками в неприличных ситуациях.
- Он гей, - сказала я.
- Ты - лесбиянка. И что? - сказал брат. Я не ожидала…и не поняла с какой окраской он это сказал.
- Как вы с ним…- не успела закончить свой вопрос я, как Джон перебил меня.
- Почему ты не сказала мне, что не в санаторий уезжаешь? – с железом и обидой в голосе спросил он, как настоящий старший брат. Я даже на мгновенье испугалась за свою ложь двухнедельной давности.
- Я не хотела говорить об этом.
- Я понимаю, что меня 12 лет не было и что последние года 3 до того события мы не были особо близки. Но я твой брат и должен знать, что с тобой творится. Плохое ли, хорошее ли. Ты моя сестра. Ты часть меня. Мне плевать с кем ты спишь, а тебе плевать, что я этого не одобряю. Но как я знаю, что могу позвонить тебе, что бы ни случилось, так и ты должна знать, что можешь положиться на меня.
- Тебя не было 12 лет, как мне было знать, что я могу положиться на тебя?
Джон замолчал, и вцепился  в руль еще крепче. У меня глаза стали влажными и картинка в лобовом стекле поплыла.
- Сейчас знай это! Каждый день знай! Каждую минуту! Каждый раз, когда вдыхаешь и выдыхаешь! Мы дышим одним с тобой воздухом!
Он резко нажал на тормоз и крепко обнял меня, как раньше. Как в детстве.

***
Когда я вернулась от тебя и Тима, состояние было крайне неважное. Первым делом я пошла к лечащему врачу, который покачал головой, глядя на результаты моих анализов. Я вышла в отвратительном настроении и позвонила Шону.
Он не стал слушать, что мне сказал врач, а с ходу  спросил:
- …стой-стой…стой, хватит трещать как баба. Сколько у  тебя денег?
- В смысле?
- Сколько у тебя денег с собой есть?
- Ну, есть…тебе занять нужно? – не поняла я.
- Да нет же, глупая. Как говорят у меня на Родине – лучшее средство от плохих новостей – шопинг. Приезжай на 45 улицу. Я здесь. Пока закажу покушать. Ты ведь тоже голодна?
Вот так, в лоб меня сбили с понтолыку и заставили отвлечься.
На шопинг вдвоем это было похоже мало. Скорее это походило на шопинг семейной парочки, где мужчина…я. Шон бегал как подстреленный по бутикам, выбегал с пакетами, приносил, совал их мне в руки и бежал дальше. Я же, как  истинный джентльмен, снисходительно относясь к его слабости – тратить ползарплаты на тряпки -  держала пакеты и поглядывала на настенные часы возле лифта, не зная, чего собственно я жду: окончания шопинга или времени, которое теперь для меня течет в обратную сторону.
- Я все, – подбежал ко мне Шон и взял все 8 пакетов из моих рук, - теперь ты.
- Шон, можно спросить? – хитро спросила я.
- Да, конечно. Ты хочешь узнать, сколько я потратил и кто мой новый возлюбленный?
- Нет, это, как раз таки, не важно. Как говорят, у тебя на Родине – шопинг – лучшее средство от стресса – так?
- Так.
- У тебя что-то случилось что-то очень серьезное, мой мальчик? – засмеялась я, оценивая на глаз величину его стресса относительно потраченной на тряпки суммы.
- Да, у меня был стресс – я бы не смог бегать по бутикам с таким количеством пакетов – мне нужен был кто-то, кто бы их носил. А когда ты появилась – стресс исчез! – выкрутился со свойственной ему находчивостью Шон.
- Сучонок! – я прихлопнула его по затылку.
- А ты что себе купила?
- Ничего.
- Почему?
- А мне не нужно ничего. Кстати, который час?
- Давай купим тебе часы, и ты перестанешь спрашивать меня об этом!
Идея понравилась мне по двум причинам. Во-первых, я действительно спрашивала Шона о времени каждый раз, когда видела его. На работе его какое-то время называли «кукушкой», так как часто, входя ко мне в кабинет он сначала куковал, затем говорил точное время и только потом здоровался. Вторая причина оказалась из тех же размышлений, что посетили меня, когда я разглядывала настенные часы возле лифта…
- А давай!
- Кстати, видел неподалеку один часовой бутик, там продается то, что тебе действительно понравится!

***
Сегодня были куплены часы мечты. Черные. Блестящие. Стильные до невозможности. В ладони. На запястье. Над головой. В отражении в зеркале. Сбоку. Сверху. Стрелки плывут. Часы никогда не остановятся, потому что они работают от тепла руки. Даже не от вибраций при ходьбе и малейшем движении, а от тепла руки. Такие чувствительные, что даже на холоде! Такие умные, что энергию, которую они аккумулируют – они сохраняют до суток. Но главное их достоинство даже не в этом! Механизм сделан зеркальным способом. Часы идут в обратную сторону…
- Теперь говори, что сказал врач?
- Прогрессирует…
- Какие планы? – с кощунственной бесцеремонностью спросил Шон.
- Я хочу найти то озеро, помнишь, я тебе рассказывала? Мне нужно его найти до того как…

***
- Книга, которую ты написал – о чем она?
- Это своего рода историческое исследование по нумизматике. Монеты. Люди. Судьбы. Трагедии. Все, что я помню.
- Все, что ты мне рассказывал в детстве?
- Да, - улыбнулся он.
- Подожди, - сказала я и вскочила с кресла. Рысью через большой зал к шкафу. К самой верхней полке. Достала!

***
После моего выхода из мини-стационара прошло ровно 5 недель. Эти две недели не принесли ощутимых результатов (интенсивной терапии не было), а стали карцером, в котором хочешь-не-хочешь приходишь к себе. Больной. Ненужной никому. Без каких-либо перспектив на дальнейшую полноценную жизнь и без понятия, сколько она продлится. Стоп.
- Через месяц и одну неделю у меня будет день рождения. Доктор сказал, что этому нужно радоваться, - как-то сказала Джейн. Мою почти несуществующую соседку по комнате звали Джейн. Это выяснилось почти перед моим отъездом.
- Джейн, - к вам пришел ОЧЕНЬ СИМПАТИЧНЫЙ молодой человек, давайте я вас провожу, - ненатурально артистично с нужными акцентами сказала, не по режиму вошедшая, заведующая нашим отделением пышногрудая миссис Паркинсон. Странно, что она работала в хосписе с такой фамилией, а не в доме престарелых. Хотя, впрочем, от сумы и от тюрьмы…у нее еще все впереди.
Джейн как-то озадаченно и тревожно посмотрела на меня и вышла. Так я узнала ее имя. Когда она вернулась, она просто легла на свою кровать лицом к стене и свернулась как жалкий котенок.
«Джейн», -  осторожно сказала я. Реакции не последовало, несмотря на то, что имя ее я называла впервые за наше с ней, почти двухнедельное, проживание вместе.
- Джейн, позволь поинтересоваться, что за СИМПАТИЧНЫЙ молодой человек к тебе приходил, - с теми же красноречивыми акцентами как у миссис Паркинсон спросила я, чтобы как-то разрядить странную обстановку.
- Это адвокат моего отца, - послышалось возле стены без намека на улыбку. Было 3 часа дня. В наше единственное окно именно с 3 до 4 часов проникало солнце и начинало печь все живое и неживое в комнате. Солнце упало на волосы Джейн и окрасило их в нежно золотой цвет. Так странно было видеть цвет на этой девочке, так нежно.
- Он пришел подписать мое завещание. Его составил отец и попросил меня заверить в случае, если я неожиданно умру. Когда я умру, к отцу снова отойдут две квартиры в Лондоне и Гамбурге, казино, акции и денежные счета…
Занавес. Большего кощунства и цинизма я себе представить не могла. Я не знала, что мне говорить. Я не знала, как на это реагировать. Мы толком и не общались с ней, но я понимала, что, задав этот вопрос, а она – ответив, мы преступили черту вежливых тем «ни о чем, только не о прошлой и будущей жизни».
- Он похоронил меня год назад. После казино и еще после кое-чего...
- Ты игрок? – спросила я, не желая ни продолжать это слушать, ни погружаться в ее короткую и дикую жизнь.
- Отец подарил мне деньги, прекрасное образование, респектабельных людей, нужные связи, развлечения какие я только пожелаю…
- Тебе этого было мало? – не зная, что спрашивают в таких случаях, спросила я, только чтобы занять образовавшуюся после ее оборванной фразы паузу.
- …а вместе с тем он подарил мне массу возможностей…покупать наркотики, покупать людей, проводить вечеринки такого масштаба, какого проводят звезды…покупать звезд…для личных и массовых утех…
- А игры? – я продолжила свой вялый допрос, осторожно, боясь ее спугнуть.
- Я росла без матери. Отец очень  влиятельный человек, - голос Джейн стал уверенным, и, смею подозревать, таким, каким был до болезни, - круг его интересов – это бесконечные сделки и верчение капиталом. Своим ли, чужим ли – ему не важно. Он из дельцов, к которым деньги липнут. Где бы он ни появлялся, куда бы ни приходил – к нему обязательно подойдет инвестор, олигарх, не важно кто и предложит сделку, на которой отец наварится втрое больше планируемого. Он и сам знает, что деньги любят его. Деньги и я были двумя его самыми большими слабостями. Сейчас нет ни того, ни другого.  Когда я была маленькой золотоволосой девочкой, умилявшей его друзей игрой на фортепиано, он проводил все свободное время со мной. Его было не так много, но отец отдавался мне настолько, насколько мог. Когда я начала подрастать – он начал прививать мне любовь к деньгам. Одним из его увлечений были скачки. Как в бизнесе он точно знал, на какого партнера ставить, так и в скачках, он четко знал, какая лошадь прибудет к финишу первой. Выигрывал он в 95% случаев. Он играл не из-за денег, а из азарта. Я настолько привыкла к скачкам, что они стали и моим увлечением…детства…- споткнулась о собственную фразу Джейн, - отец давал мне деньги, чтобы я сама ставила на понравившуюся лошадь. И если я выигрывала – мы шли и «правильно» тратили мой увеличившийся капитал. 60% выигрыша мне нужно было отложить, чтобы половину от него поставить в следующий раз. Остальное я могла тратить на что хочу. Когда я выросла, скачки стали для меня пережитком прошлого, отец настолько разбогател, что мне стало запрещено появляться на скачках из-за его боязни что на меня кто-нибудь покусится: очередной нищий игрок или кто-то, кто захочет получить отцовский капитал. Меня увезли в Европу и устроили в университет. Я взрослела. Дефицит отцовского внимания он компенсировал деньгами и моей свободой. Я общалась с правильными мальчиками и девочками – детьми миллионеров, самоутверждалась и каждый день чувствовала, что мне не хватает этих самых ощущений от жизни. В 19 я начала курить и пить. В 21 год я попробовала траву и мне понравилось. Когда отец об этом узнал, он закатил страшный скандал, он даже ударил меня, чего ни разу в жизни не делал. Он сделал все, чтобы поставить мои мозги на место. Полтора года я провела в частной клинике для наркоманов…в несчастной клинике для наркоманов…в частной клинике для несчастных наркоманов…

Я так и не понимала, причем здесь казино и, видя ее безнадегу и разочарование в жизни, с упорством маньяка повторила вопрос в очередной раз: «После клиники ты стала играть?». Джейн как будто чуть вышла из полудремы и продолжила:
- Да, я вышла из клиники и встретила человека, за душой у которого не было ни гроша, который не умел распоряжаться деньгами, потому что никогда ими не обладал, человека, который жил здесь и сейчас, а если на горизонте полиция – то лучше не здесь…так он говорил. У него была комната в ночлежке, мотоцикл и один шлем. Второй ему никогда не пригождался. У нас был бешенный роман. Я ввела его в круги общения с такими же мажорами как я, и он хорошо вписался. Однажды я рассказала ему про отца и про скачки, про мои первые заработки, он предложил попытать удачу в казино. К слову, отцовское спонсорство после клиники вошло в прежний режим и денег у меня хватало. Мы пошли в одно из самых больших казино в городе и сорили деньгами до самого утра. Всю ночь мы выигрывали и проигрывали и победы возбуждали меня не меньше чем он. Когда мы вышли, у нас в карманах было вдвое больше, чем когда мы заходили.  Мы стали ходить туда каждый вечер. Это продолжалось больше месяца, и в какой-то момент удаче пришел конец. После проигрышей, а наши ставки каждый день росли в разы, мы дико нервничали, ссорились. Он, молча, сажал меня  позади себя на мотоцикл и вез домой. Молча вез, молча останавливался и молча уезжал. И все-таки, мы как зомби, продолжали охоту за деньгами. В какой-то момент мои расходы стали превышать поступления от отца. Я уже давно не соблюдала правило шестидесяти процентов и, как того и следовало ожидать, я стала просить деньги у отца. Причины были разные: провести вечеринку для полсотни друзей, поехать на острова и много других поводов получить заветную сумму. Каждый раз половину перечисляемых мне денег я тратила на игры. Личная жизнь обретала новые краски с каждой возможностью выиграть или проиграть очередной папин транш. Однажды мы с Джейком пришли в казино. В казино я обычно ходила одетая довольно неприметно. Чтобы не привлекать к моей физиономии внимания, которое могло бы повредить репутации отца. И вот, однажды, мы зашли в приглушенно освещенный холл и успели дойти только до его середины, как неожиданно вспыхнули все люстры и все лапы. Люди, которые сидели за столами остановили свои игры. Мы оказались под десятками прожекторов горящих восхищением глаз присутствующих. Ко мне подошел директор этого заведения, проаплодировал и громко сказал, так чтобы мышь в чулане услышала эти слова: «Уважаемые гости, я счастлив представить вам новую владелицу казино «LUXURY». И под многочисленные аплодисменты он поцеловал мне руку. Такого от отца я не ожидала. Мне хотелось скорее сесть с Джейком на его мотоцикл и уехать так далеко и так быстро, чтобы из моей головы навсегда стереть эту ужасную минуту. В голове пронеслись тысяча ругательств, злоба, обида, чувство стыда, что отец узнал о моей мании. Я посмотрела на Джейка и кроме презрения не увидела в его глазах ничего. «Я хочу отсюда уехать», - сказала я и схватила его за локоть. Мы синхронно развернулись и, как воры, почти бегом направились к выходу. На выходе меня остановил портье и приказным тоном попросил меня сесть в подготовленный для  меня лимузин. «А молодой человек может быть свободен», - сказал он и прошел между мной и Джейком так, что Джейк чуть не опрокинулся назад. Меня усадили в лимузин, в котором сидел отец. «Я хочу, чтобы деньги оставались в семье» - сказал он, когда мы тронулись, и положил свою массивную руку на мою. Я разревелась. «Зачем ты это сделал? Как ты мог так меня унизить?» - кричала я. Я оскорбляла его, била ногами в стекло, в двери, в сиденья лимузина, а когда поняла, что это ни к чему не приводит – приказала водителю остановиться. Отец не стал меня задерживать. Я вернулась домой под утро, разбитая, пьяная но принявшее очень рискованное решение. В ту ночь в моей голове созрел план, который изменил всю мою дальнейшую жизнь и косвенно стал причиной моего нахождения здесь.
Джейн сделала паузу, как будто устала от рассказала или боясь вспоминать, что было дальше. Она прошла через комнату к столу и села спиной ко мне. Солнце за окном по прежнему слепило глаза и мне приходилось щуриться, чтобы следить за силуэтом Джейн.
- А потом? – спросила я, бесцеремонно впившись в этот рассказ.
- Через три недели после этого я нашла Джейка. Он был зол. Мы занялись бешенным сексом, после которого я сказала ему «Хочешь сорвать самый большой в твоей жизни куш?». Он был самец по природе и любил добычу. Особенно крупную. «Я хочу отомстить отцу. Сможешь достать оружие?» - начала рассказывать свой план я. Через неделю, когда мы оба были морально и технически подготовлены, мы пошли в мое казино. Но не как обычно. Мы ворвались в него с автоматами и в масках. Джейк приказал всем присутствующим положить деньги на игральные столы и лечь, пока вооруженная я собирала деньги со столов. Затем Джейк приказал вскрыть главный сейф и вынести все деньги. Эти минуты тянулись капельками пота от шеи до самой поясницы, липкими лентами текли по циферблату и вот, наконец, он крикнул «Уходим!». В моих руках было два мешка, битком набитых хрустящими купюрами, в руках Джейка – четыре. На выходе на нас накинулась охрана. Дальше все было как во сне. Моя рука, горячий курок, горящие глаза Джейка. Выстрел. Второй. Третий. Мы неслись из казино как будто стреляли в нас. Маски мы сняли и кинули в мешки. Через несколько улиц мы заметно сбавили темп и пошли шагом. За углом 67 улицы стоял мотоцикл Джейка. «Странно, что нет полиции, пронесло? Неужели никто из этих недотеп не смог вызвать копов» - бормотал, не веря себе Джейк. Мы сели на байк и дали газу. В этот момент я прощалась с прошлым. Я прекрасно понимала, что жизнь под крылом отца окончена, что всякая связь прервется с ним, как только я сменю документы и стану жить как другой человек. Мы гнали с бешенной скоростью, однако уже на выезде из города появились копы. «Да, детка! Вот она жизнь! Здесь и сейчас! Но когда на горизонте копы – лучше не здесь!» - кричал Джейк, сильнее давая по газам, и его темные волосы бушевали от ветра и застили глаза. Не знаю, сколько длилось это преследование, но на очередном повороте трассы Джейк обернулся и не вписался в поворот. Вот так глупо, – сказала Джейн и совсем затихла.
- Джейк жив? – в нерешительности спросила я.
- Нет. Он умер, не приходя в сознание. Он был без шлема, потому что в шлеме была я… Я почти не пострадала. Несколько ушибов, синяков, два вывиха. В сравнении с тем вечером – все мои травмы были сущими пустяками. Я болела не от перенесенной аварии, а от того, что Джейка больше нет.
Солнце за окном стало сдвигаться влево, и прямые лучи перестали попадать в нашу комнату. Заметно потемнело, но вставать и включать свет было бы бессовестно по отношению к чувствам Джейн, невольным провокатором которых стала я.
- Я не видела отца уже почти год. Он оплатил мое восстановление после аварии. А когда я поправилась, и меня направили на финальное обследование, в моей голове нашли опухоль размером с горошину. Врачи сказали, что это последствия аварии…кровяная подушка в основании черепа. Ее рассосали, но то ли медикаменты, то ли реакция мозга, то ли судьба…Так странно. Она уже вот такая, – сказала Джейн и повернулась ко мне всем торсом. Я увидела, что правую руку она сложила в плотный кулак и приложила ко лбу.

***
После моего выхода из мини-стационара прошло ровно 5 недель. Я сидела на полу в своей квартире и думала о том, что, кажется, у Джейн сегодня день рождения. Позвонить? Прислать открытку…человеку, угробившему жизнь, как не фиг делать.
Мой взгляд упал на рояль. Я подошла и провела по его  крышке рукой. Слой пыли на пальцах, заставил меня вспомнить дизайнера «…Стейнвей и 5 его сыновей в гробу перевернутся, если узнают, что на их шедевр ставят вазу и вытирают пыль…».

Я сняла телефонную трубку и набрала номер справочной службы. Через час ко мне в квартиру пришли четыре крепких парня и принялись выносить рояль. «Осторожнее, аккуратнее» - распалялась я, видя, как неумело и грубо они относятся к моему блондину.
Когда они погрузили рояль в грузовую машину, им пришлось выслушать мои указания, куда они его повезут и что с ним сделают.
Я вернулась в квартиру и снова взяла телефон.
- Добрый день! Я лежала в вашей клинике чуть больше месяца назад. Со мной в комнате была девушка Джейн, – голос в трубке равнодушно выслушивал мои восторженные крики, - у нее сегодня день рождения! Я послала машину с подарком для нее, – голос в трубке только угукал и видимо искал в списках ту самую Джейн, - я бы хотела, чтобы подарок стоял у нее в палате. Если можно. Это белый концертный рояль! – голос утвердительно угукнул, - Можно? Супер! То есть спасибо! Огромное Вам спасибо! И еще просьба. Не говорите ей от кого…
- Она и не узнает. Джейн впала в кому. Три недели назад. – сказал голос в трубке.

***
В моих руках была карта местных дорог. Измятая и изрядно обветшавшая она была больше не нужна. За последние три месяца я объездила все возможные маршруты. Я стояла на абсолютно пустой трассе возле своего старого синего пежо и курила. Я думала обо всем, что случилось за последние пол года. Новый пост, новый дом, новая машина…однако самым ценным, что мне удалось обрести оказалась я сама. Годы в доказательстве себе и другим своего превосходства прошли даром. С каждым новым приобретением я теряла кусочек себя, я одевала на себя новый элемент скафандра, который делал из меня космонавта, которым все мечтают стать в детстве. Сильного, богатого, непробиваемого, живущего в прочной оболочке, ограждающей его от внешних негативных факторов. Космонавт из меня не вышел. То ли скафандр оказался не по размеру тесным, то ли меня самой во мне было слишком много…
Над головой мерно текли облака. Редкие птицы нарушали тишину. Солнце палило напропалую. Я посмотрела на часы: было 3 часа дня. Карта металась в моей руке. Я безвольно бросила ее, и на безветрии она упала на пыль. И тут в голову пришла потрясающая мысль. Карта безвольно валялась на моем ботинке, и я смотрела на мелкую сетку дорог с высоты своего роста. Это было истинной находкой. Как я раньше не догадалась об этом?!
Я подобрала карту и кинулась за руль. Если бы кто-то видел меня со стороны – наверняка бы подумал что во мне живую как минимум две личности: жуткий пессимист, на протяжении получаса стоявший в раздумьях возле машины и маньяк, тронувшийся с места с бешенной скоростью, оставивший от себя столб дорожной пыли на затерянной трассе.
Когда я приехала домой – первый номер, который я набрала после справочной был телефоном фирмы «Aerotrip».
«Алло, да, мы можем, да, без проблем, ничего, у вас нет противопоказаний врача? Приходите. В воскресенье» - ответили на тысячу моих вопросов в трубке.
Воскресенье наступило через два дня. Я еле дожила до этого момента, сердце замирало при одной только мысли о том, что таким способом я пойму, где находится мое озеро и пойму как до него добраться. Две недели до химии. Я почему-то точно знала, что если я его найду – все будет хорошо.

***
- Джон, а вот если бы ты что-то долго искал и не мог бы найти, но ты точно знал бы что вещь, которую ты ищешь есть, но никто о ней никогда не слышал. Что бы ты делал?
- Говори, пожалуйста, как есть, я ничего не понял, - сказал Джон, не отрываясь от бумаг в руках.
- Некоторое время назад я оказалась с друзьями на озере, в него я бросила…, - опомнилась я, что история про 2 бакса неприятна нам обоим, - то есть там я оставила….в общем, мне надо туда вернуться, но уже несколько месяцев я не могу найти его. Я помню, как выглядела дорога из окна машины, я помню, что мы ехали около 2 часов, я дремала, а ночью я сидела на берегу и много думала. Но об этом озере никто не слышал, его нет на карте. Друзья, с которыми я там была, говорят, что напились так, что мало кто помнит этот вечер в принципе. Может, я схожу с ума?
- А может и не надо его искать?...  Может быть, это как раз из разряда: нужное место и нужное время. Может, его и не было никогда кроме как в тот вечер и  только для тебя?
- Ты думаешь – это плод моих фантазий и я просто очень хотела, чтобы оно было? Бред.
- Может оно высохло?
Я фыркнула и встала с подоконника, на котором сидела. Была суббота. Завтра был важный день.

***
- Вы когда-нибудь летали уже, мэм? – спросил скуластый индейского вида метис в полном обмундировании с блокнотом в руке.
- Нет, но мне очень нужно и можно без тренировок на земле, прыжков на траву и наигранных падений…- сказала я, опасаясь, что первые несколько занятий меня будут тренировать именно так и лишь через какое-то время пристегнут к настоящему дельтаплану.
- Это называется инструктаж, - сказал он и нервно дернул желваками, - Фамилия? Имя? Пол? – парадным голосом зачитал он и запнулся на последнем пункте.
- Пол? Когда как… – ответила я.
Шутку не понял.

Инструктаж длился больше часа и, чем дальше – тем четче я понимала, что все это не зря.
В начале второго я была готова. Все это время недалеко от нас репетировала группа и странно озиралась на меня.
- Эд! – крикнул мой инструктор коллеге, только что показательно сгруппировавшемуся на траве, - Эд! Мы полетели. В 3 должна приехать Тина и дети, если она будет раньше - скажи ей, что я вернусь в 3 часа! Пойдемте, мэм.
Мы прошли минут десять вверх по пригорку, наверху которого красовалась большая ровная поляна с тремя разноцветными дельтапланами.
- Это наш, - сказал инструктор и показал на самый некрасивый по моим меркам дельтаплан, - это вам – он дал мне мешок с ремнями и карабинами.
Я стала вытаскивать по частям набор супермена. В течение 20 последующих минут меня опутывали стропами, щелкали застежками, замками, потягивали и спрашивали: «Вот так не давит?».
С каждой минутой я втягивала в себя все больше воздуха и сильнее стискивала зубы в предвкушении ощущений, которых я никогда раньше не испытывала.
- А зачем вам? – мрачно спросил мой спутник.
- Я ищу одно место и не могу его найти. На карте его нет.
- Я знаю здесь все места, я обходил пешком практически все тропы, которые есть в этих горах. Что вы ищете?
- Я ищу одно озеро, я не помню ни пути, ни подъезда к нему. Последние полгода я ищу это место и объездила все дороги, которые выходят с 17 ближайших трасс.
- Озеро? А зачем оно вам? …- с едва уловимой неловкостью спросил мой инструктор и защелкнул очередной затвор на моем костюме.
- Оно мне очень понравилось, а сейчас у меня в жизни не лучший период, и я бы хотела успеть побывать там еще раз.
- Мой отец говорит, что все вещи и события в жизни сами находятся и случаются вне зависимости от воли человека. Если вы не можете его найти – может еще не время?

***
- Может еще не время?- сказал Шон тихим-тихим голосом и сел рядом со мной, - я имею ввиду, может, еще не время сжигать мосты и прощаться с миром, разбрасываться вещами, которые для тебя так много значат? Вдруг ты еще не…вдруг диагноз не верный или болезнь начнет регрессировать?
- Ты говоришь «…может, еще не время». Времени нет. Время убито. И убито оно мной. Бездарно убито. На месть, на никому не нужную войну с собственной слабостью.
- Ты?! Слабая? – Шон вскочил и в два шага оказался около окна, - ты?! Которая столького добилась? Ты, которая утерла нос всем, кто в тебя не верил?
- Да, я! Слабая. Та, которой не хватило сил сначала удержать, а потом вернуть любимого человека. Я, которой, не хватило силы перешагнуть через обиду и злость. Я, которая зарылась в покорении немыслимых и ненужных вершин. Не это все мне было нужно! Не это! Я столько лет шла к тому, чтобы осознать, что счастье не в утирании носов обидчикам, а в сопении носика Тима, в утренних поцелуях любимой, в общих праздниках и планах….
- Это не ты решила поменять свою судьбу, а она свою, как ты не понимаешь?!! – Шон почти перешел на крик и вытер со лба испарину.
- Шон…- сказала я почти шепотом, - у нас была одна судьба на двоих…и если она что-то решила – мое право сдаться и принять ее выбор или бороться дальше. Я выбрала борьбу не за нас с ней, а против всех. Понимаешь?
- Теперь, кажется, да…- опустошенно сказал он и, обессилев, сел на край стола.
- И кто выиграл?

***
- Кто выиграл? – спросил отец, входя в комнату, где перед телевизором сидела мама. В нашей семье футболом увлекались Джон и мама. Отец же был не по-мужски холоден к любому спорту кроме покера по пятницам в компании друзей.
- Какая разница? Я не могу смотреть футбол без Джонни, - сказала мама и заплакала.
С того момента, как Джона посадили, прошло полтора года. Первые месяцы в нашем прежнем доме все еще слышались его шаги и ночью, мне казалось, что я слышу его дыхание в соседней комнате. Мама плакала почти каждый день. Через три месяца после суда о Джоне узнали на отцовской работе. Именно тогда он вошел в комнату с белым лицом и спросил «Кто выиграл?».
Через час мы втроем сидели в столовой, и отец, пытаясь изобразить радость, сказал мне и маме весть о его переводе в другой город… «…то есть не совсем в город, а в пригород, чудесное место, вам обеим понравится! Мы купим там дом…поменьше…нас же теперь трое… и нам будет хватать денег на все!».
Мама восприняла новость, как хотел отец – она обрадовалась и расцеловала его. То ли она не заметила, то ли отец хорошо все подал, но информации о сокращении она не просекла и причинно-следственных связей между двумя событиями в жизни семьи она не увидела… или не хотела видеть… Мама обнимала отца за живот, а мы с ним обменялись взглядами. И в отцовских глазах читались боль и обида.
Мы переехали через три месяца. Пока мы с мамой обустраивали новый дом, отец зарабатывал на его содержание. Однако формула «теперь нас трое» в новом доме звучала как приговор. Мне было странно видеть с каким усердием отец избегает разговоров о Джоне, и с каким пылом запрещает маме его вспоминать. Не то, чтобы мне было нужно справедливости или чего-то еще – человек не умер, он все еще мой брат и мамин сын, а испорченная репутация папы и его увольнение – решились новой работой и сменой места жительства.
Каждый раз, когда в доме повисала эта тянущаяся тишина, я старалась сбежать к тебе, чтобы хоть чуть-чуть отвлечься от беспорядков дома.
Естественно это не могло продолжаться вечно.

***
- С тобой случилось?! Кто это с тобой сделал? – спросила ты, увидев меня на крыльце твоего дома.
- Да…пройдет.
- Нет, постой. Рассказывай, - ты взяла меня за запястье и упертым взглядом стала осматривать мое припухшее и «раскрашенное» лицо.
- Отец снова пьет. Он поднял руку на маму. Я попыталась вмешаться… вот. Она тоже вся в синяках. Но не так как я…
Ты повлекла меня по узкой улочке, которая вела в сквер. Мы сели на скамейку и продолжили:
- Не понимаю, в чем причина его пьянства? У вас хорошая интеллигентная семья, мама домохозяйка. Ты учишься и работаешь. Он тоже сразу, как вы сюда приехали, устроился на работу. Я, правда, не вижу причин для его агрессии по отношению к его самым близким людям.
Я потупила взор. Достала сигарету. Жадно закусила ее зубами и стала рассматривать колышущиеся ветки деревьев.
- Я чего-то не знаю? – спросила ты. Я, не отрываясь от своего увлекательного занятия, сидела молча.
- Рассказывай! Я хочу знать о тебе все.
И я рассказала. Рассказала про то, что у меня есть брат, про тот странный случай в университете, про надежды, которые возлагал на него отец, про его увлечения и …
- Боже, как ты могла, - сказала ты, дослушав меня до логической точки, - я, что правда тебе настолько чужая, что за 1,5 года ты ни разу не заикнулась о том, что у тебя есть брат! Ты что думаешь – человек ошибся и его можно вычеркивать из памяти? Ты на себя посмотри. Ты что ли ангел без греха? А если родители узнают и вычеркнут тебя из жизни?
- Я все… я все понимаю. Я не рассказывала не из-за того, что стыдно иметь такого брата – просто девяносто процентов людей приняли бы позицию моего отца, который говорит что в нашей семье нас теперь трое: он, мама и я. Сегодня он пришел хорошо выпившим и снова стал ссориться с мамой из-за Джона. Он кричал, что благодаря ее воспитанию сын вырос не жизнеспособным слабаком, не способным самостоятельно принимать решения и защитить себя. Мать, и так, как только слышит о Джоне – сразу бросается в слезы, а в таком вот ракурсе – мол, это ее вина, отец еще не выговаривал… Они начали ругаться. Отец крикнул, что хочет вычеркнуть Джона из нашей жизни, потому что он разрушил наш тихий мирок. Схватил фотоальбомы и стал вырывать листы с его фотографиями. Я кинулась к отцу и сказала: «А если бы ты узнал обо мне что-нибудь страшное – ты бы тоже предпочел бы похоронить меня в своей душе?». Отец во мне души не чаял. В детстве мне казалось, что он любит меня больше чем своего первенца. И вот сейчас, когда я спросила об этом – я была твердо уверена, что, спекулируя его любовью ко мне, я смогу перевести тему и успокоить его. Но он к моему огромному удивлению сказал «Да». Все замерли. Знаешь, эта мизансцена длилась минуту, может, две. Я повернулась к маме и задала ей тот же вопрос. Она молчала в ответ. Напряжение настолько выросло, что я думала лампочки повзрываются.
- И что? Ты что им рассказала??? – в ужасе спросила ты.
- Да. Я думала и до сих пор надеюсь, что раз уж они оба готовы потерять одного ребенка – пусть теряют обоих. Я не лучше чем Джон, Джон не лучше чем я. И не дело в наших грехах. А дело в том, что кем бы ни были – мы должны оставаться детьми своих родителей. Уверена, что у папы и мамы тоже есть скелеты в шкафу.
- Что ты сказала?
- После красноречивого маминого молчания я сказала, что я лесбиянка.
- А они?
- «Дочь ни мужик, ни баба, сын – убийца. Хороших детей мы с тобой воспитали!» - сказал отец. Занавес, понимаешь? Не тем людям и не те слова я сказала.
- Что ты теперь будешь делать?
- Не знаю… - ответила я и прикурила четвертую подряд сигарету.
- Ты не сможешь с ними дальше жить. Дай им время воспринять информацию и принять решение самим. Иди собирай вещи – будешь жить у меня.

Вещей у меня не было. Была пара джинс, пять маек, какое-то белье и одна рубашка (вторая до сих пор у тебя). Брать большее не имело смысла. Так мы стали жить вместе.

***
- Странная вы, мэм. Я слышал от людей много ответов почему они хотят летать – но искать что-то таким образом мне еще не доводилось, - мой метис широко улыбнулся (в стиле «ох, уж эти женские заморочки») и проводил меня жестом к махине.

Одна бы я точно не смогла сдвинуть это чудовище с места. С виду хрупкая конструкция состояла из прочнейшего каркаса и двух крыльев, размахом 8 метров. Помимо этого тело дельтапплана состояло из кучи приспособлений, призванных напрочь связать  пассажиров с техникой.

***
Когда мы оттолкнулись и взлетели, от эмоций у меня перехватило все: дыхание, сердцебиение и прочие индикаторы жизни. Мне казалось, что в первые секунды после взлета и первые минуты парения мои глаза вылезли не только за орбиты, но и за пластмассовую рамку защитных очков. Я смотрела во все глаза и не верила, что такие же точно ощущения испытывают птицы, находясь в свободном полете. Панорама, раскинувшаяся под нами, представляла собой цветастое блюдо, украшенное зеленью и прожилками небольших ручьев. Совсем рядом справа от нас с бешенной скоростью промчались стрижи и с криками исчезли из поля моего зрения.
- Как ощущения? – я услышал прерывающийся голос инструктора.
- Супер! – «супер» было враньем. Я испытывала такую эйфорию, что совсем забыла о причине полета. Я бы так и летела с отвисшей улыбающейся челюстью все оставшееся время, если бы снова не услышала голос метиса:
- Вы видите ваше озеро? Я не вижу.
- Я тоже – крикнула я.
- Можем спуститься ниже. Хотите? За вон той горой тоже есть равнина, может озеро где-то там в лесу?
- Полетели!
Мы выделывали сумасшедшие повороты в воздухе, направляя биплан к «вонтойгоре». Когда крылья снова выровнялись относительно горизонта, я испытала чувство покоя и умиротворения. Я летела и видела происходящее внизу как будто в дымке. Кислород стал плавно и поступательно заполнять мои легкие. Я видела солнце, которое светило уже не так задиристо как в полдень. Течение моих мыслей настолько успокаивало мою потрепанную душу, что почти увело меня в дрему.
Резкий толчок и я снова напряглась. На самом повороте у горы, за которую мы летели воздушные потоки резко сменили направление.
- Пожалуйста, мэм, держитесь крепче. Нас уносит!

Я вцепилась руками изо всех сил за переднюю перекладину и напряглась всем телом. Нас мотало из стороны в сторону. Несколько раз я просто закрывала глаза, чтобы не видеть переворачивающееся небо перед глазами. Нет, не таким я представляла свой последний полет на дельтаплане или как, черт возьми, называется эта дрянь. Нет, не так я видела свою смерть. Я не успела сделать тысячу вещей! Слезы покатались из глаз и застили защитные стекла. Штопором вниз я видела, как стремительно мы падаем. Мой метис все еще пытался обуздать биплан. Тщетно.

***
- Здравствуйте, вы и есть Шон, который звонил мне? Я вся внимание.
- Я по не очень хорошему поводу. Мне кажется, вы должны знать, что случилось…я не смог найти вас раньше, и нашел только по черновикам писем, которые не были вам отправлены… это случилось 3 месяца назад…она разбилась во время воздушной прогулки на дельтаплане. Они с инструктором попали в тяжелейшие вихри и упали на скалу. Инструктор не выжил. Она до сих пор в коме. Еще ни разу не приходила в  себя. И, скорее всего, не придет. За полгода до аварии ей поставили рак. Мы не знаем, чего ждать и ждать ли. Полгода она творила сама не знала что, дарила сумасшедшие подарки знакомым и не знакомым людям, впала в дикую депрессию и только начала выходить из нее, как случилось вот это.
- Она и к нам приезжала. Бледная такая…Оставила сыну какой-то сумасшедший фотоаппарат…как же я…как же я ничего не спросила…Боже, боже, боже мой. Шон, что она наделала? Зачем?
- Это несчастный случай. Действительно. Чудовищное совпадение, если вы меня понимаете. Или предчувствие…что уж теперь судить…
- Боже мой, что же, что же это?
- Простите, я просто хотел оставить вам адрес больницы. На случай, если вы захотите ее навестить.
- Да, да…спасибо… спасибо вам огромное, Шон.

- Мама, что случилось? Ты почему плачешь?
- Тим, я не знаю…
- Мама, говори уже, что случилось? Кто умер?!
- Никто, милый, слава богу, она жива. Слава богу…

***
Все, что случилось через неделю я уже помню. Я помню первые мутные разводы перед глазами, светлые пятна и огромное темное пятно, через пару мгновений приобретшее очертания лица Шона:
- Она в сознании!!!! Кто-нибудь! Врача! Она приходит в себя.
Не знаю, могла ли я улыбаться, но в душе я улыбалась во весь рот. Что бы там ни случилось, у меня появился еще один шанс на что угодно. Что бы там ни было, хуже мне уже не будет.
- Кукуууу!!  Десятое октября, три часа по полудню!
- Куку, - попыталась улыбнуться я, - со мной чего? – еле просвистела я и поняла, что язык и горло практически не слушаются меня.
- Какая разница?! Ты жива! Тебе крупно повезло – вас отнесло на какое-то озеро. Основные травмы ты получила от сломанной арматуры дельтаплана. Ты  это помнишь?
- А что я сломала? Я буду ходить? – зачем-то спросила я, поднимая из памяти все фильмы о катастрофах.
- Все, что ты сломала, тебе уже починили. Врач сказал, что если выйдешь из комы – выйдешь и на улицу!
- А если не выйду?...мне кажется я еще там...
- Глупая! – рассмеялся Шон, - не шути с нами так больше…пожалуйста…знаешь…только одну сломанную вещицу починить не удалось. Но я только рад этому.
- Ты о чем?  - заторможено спрашивала я.
- Ты разбила свои часы! И уже 4 месяца живешь без обратного отсчета! Как говорят у меня на Родине - анлимит!
- Хорошо звучит… анлимит…ты сказал, сегодня десятое октября? – спросила я, не веря своим ушам и в такие совпадения.
- Десятое, - сказал Шон и растекся в улыбке, как будто знал об этой дате.
Я закрыла глаза, тут в палату влетела белая стая врачей, Шон отпустил мою руку. Все склонились надо мной, стали что-то поправлять, класть мне на лоб датчики, суетиться.
- Поздравляю, мэм, вы не представляете, какая вы молодец- сказал, видимо, самый главный. Меня переложили на каталку и повезли к выходу из палаты.
«Где же ты? - думала я, - знаешь ли о произошедшем, что с тобой, у Тима был день рождения в августе, я не поздравила его» - мысли роились в беспорядке, теряли окончания и начала.
- Остановитесь! На минуту! – я услышала до боли знакомый голос, срывающийся на плачь, и открыла глаза. Каталка остановилась.
Перед моим лицом, склонившись, стояла ты и плакала. И смотрела на меня, как беззащитная испуганная девочка, которую оставили одну в темном чулане. Ты обняла ладонями мое лицо, и я увидела твои заплаканные глаза.
- С днем рождения, милая, - тихо сказала я так внятно, как только позволила мне моя артикуляция, – мне снова нечего тебе подарить, – сказала я и, кажется, улыбнулась.
Твои глаза, казалось осматривают каждый миллиметр моего лица. Ты все смотрела и смотрела. И время длилось вечность. Ты закопала ладонь в моих волосах, нагнулась еще ближе к моему лицу и, совсем шепотом, как тогда, сказала: «Ты уже подарила…»,  я почувствовала, как горячие слезы упали мне на щеки, как дрожат твои руки, как ты меня ждала...