НЕБЕЖЕВЫЙ
ОКТЯБРЬ







07 ОКТЯБРЯ

Линия Мажино, серьёзный октябрь, комья земли, что хрустят на зубах и переспелые гранаты, обливающие красным кисловатым соком, от которого сводит покрытые нежным белёсым пушком скулы. Желваки танцуют по нижней части подбородка, брови переползают чуть выше обычного и хочется только впиться в нетвёрдые козинаки крошащиеся и падающие на чёрный вельвет неотглаженных брюк. Черепашьим шагом из комнаты в коридор, сшибая ненавистный гербарий, гротескно растягиваясь на паркетном полу и театрально размахивая руками в воздухе. Это был всего лишь телефон.
Мелкие гвоздики гудков в сеточку синеватых жгутиков, которые стыдно обзывать "венами". Скажи мне - я тебя не люблю! - только отчётливо. Проговори каждую буковку. Не упусти ни одного звука и тона. Погромче, так чтобы в ушных раковинах осела вся коричневая пыль согласных и не вполне, прикидывающихся звонкими, но глухо падающими на пульс барабанной перепонки.
Всё болит. Это не приходящая боль. Она привычна и расценивается, как нечто неотъемлемое, присутствующее в каждом отсеке тела, намокшего под работающим по чётным дням душем.
Не страшно. Страх давно не входит в состав текилы с ломтиком лимона и крошкой сероватой крупной соли, облизавшей крохотный стакан. У меня есть маленькая заначка "антиправды", которую я смело, с мимикой героя на лице подсыпаю в ещё неостывший чай своим периодическим гостям и знакомцам.
Провожу рукой по волосам - отросли до неприличия и смеют виться. Открываю двумя пальцами неопрятную дверь парикмахерской. В нос бьёт запах краски и пережженных волос, перекормленных гелем. Мне противно осознавать, что к моей голове будет прикасаться металл холодных ножниц, которые уже срезали ни одну прядь этих чужеродных элементов. Плосколицая женщина монголоидного типа апатично сметает их в маленький совок, ставит метлу в угол, направляется в соседний зал, роняя по дороге половину из только что сметённого.
Водки бы.... а на закуску удавиться...
-Как?
-Под ноль, а на затылке оставить прописью - "осень".
Я вижу в зеркало, как она смотрит в мои глаза. Мне не противно, как ни странно, хочется, чтобы она не убирала рук с моей головы, слегка прикоснулась к щеке, к подбородку, к царапине фривольно просекающей левую бровь. Она этого не сделает. Не в её компетенции.
-Сколько?
-Ворох осенних листьев и билет в декабрь. Если можно, без сдачи - у меня нет свободных дней недели.
Я забываю адреса и телефоны. Автобусные остановки уже не радуют смехотворностью расписания и полусломанными лавочками. Облагораживая душу, любуюсь сонными деревьями, пропылёнными насквозь остаточным явлением гриппующих. Это смертельная пляска, заточённых в октябре - совсем не безлопастном месяце для обещаний.






08 ОКТЯБРЯ


Она умело вяжет шапочки своим фарфоровым куклам и, зажимая длинный мундштук между пальцами, хлопает некрасиво подведёнными глазами с грубой искоркой спеси. Я любуюсь на её ловкие руки - единственная бесспорная гордость этого тела. Мой язык горит от всевозможных словечек, которые она никогда не поймёт (ибо лень и словарь стоят где-то рядом), но которые хочется плюнуть прямо ей в лицо. Дура... она собирает цветные буклеты и меню из дорогих ресторанов, прячет их в картонную коробочку из под розовых детских туфель и по ночам тихо рассматривает новые поступления. Я вхожу в её комнату, пропахшую сандалом, на цыпочках, присаживаюсь на подлокотник массивного кресла и долго смотрю, как она расставляет кофейные чашечки, сахарницу и молочник на своём низеньком столике. Это моя любоффь. Приняла вид больного урода, наелась невзаимности до желчной рвоты…
-Как поживаешь, родная? - привыкаю к этой фразе, учусь использовать ласковые слова - с ней нельзя по-другому, иначе испугается, заплачет и будет всю жизнь думать только о прошлом и прошлой. Она несколько наклоняет голову на бок, прищуривает левый глаз, загадочно улыбается и продолжает молчать. Я знаю, что нужно повторить вопрос несколько раз - ей льстит, когда на неё обращают излишнее внимание, хотя она и не знает, что такое лесть.
-Смотри! - она кидается к коробочке и вытряхивает из неё всё, что там скопилось, долго роется, забывает. Я с точностью могу назвать всё то ,что пылится и мнётся в этих картонных стеночках – там все мои «не случившиеся», «если бы», «твою мать, как так вышло» и прочий хлам, который будит меня по ночам своим наличием в моей жизни.
От меня пахнет мужским. От неё - карамелью. Заусенцы на руках немного кровоточат. Рот приоткрыт. Когда уйду от неё, снова буду тихо плакать, облокотившись на стену скоростного лифта.
Я не хочу приносить ей носовые платки и капли для глаз - она не знает, что такое больно, я не смогу ей это рассказать, да и стоит ли?
-я хочу снега.
Нельзя. Нельзя снега. Тебе нельзя снега. Мне нельзя говорить о нём с тобой.
-не сейчас....
Она больна. Но ей совсем не трудно. Вот только.... люди... наверное слишком грубы и не отзывчивы... трудно вспоминать, носить в себе, вытаскивать из больного мозга.
Она идёт по магазину, размахивая плетёной корзиночкой, в которую может поместиться только средний плюшевый мишка и пара неудачных просроченных отношений.
На ней немного великоватое ей платье, но цвет идёт к смугловатой коже. Сбитые коленки, обмазанные несколькими слоями зелёнки, туфельки с протёртыми ремешками и отчего-то огромный бант где-то сбоку головы - наверное сама повязала. Не хотелось ей мешать...
Она идёт и громко выкрикивает считалку, картавя и съедая окончания в слишком длинных словах, спотыкаясь на левую ногу, подтягивая короткими пальчиками полосатые гольфы. Люди оборачиваются - её глупое лицо и вечно открытый рот с капелькой слюны, никогда не высыхающей. Это отталкивает людей. Они расходятся, образуя живой коридор, по которому она пробегает, ни о чём не догадываясь.
Мальчик плачет. Стоит и брызгает слезами на большой пластмассовый грузовик.
-Купи!
Призыв ясен. Приказ не озвучивается. Он хочет эту деталь своего детства. Он уже увековечил её в своей памяти, гармонично втиснув между мягкими игрушками и скучным лото.
-Будешь скулить - станешь такой как она.
Женщина тычет пальцем в мою девочку, в мою нелепую любоффь - это последний аргумент, она умело бьёт в цель. Мальчик молчит, ковыряет носком пол - грузовик вытеснен раз и навсегда, любой транспорт - опасен.
Табуирование. "Осень" отрастает. Это уже почти "зима". Всё едино. Я прижимаю её к себе:
-Ты никогда не будешь такой.
Она понимающе кивает, ниточка слюны тянется ниже, обрисовывает полукруг...
Я хочу выбелить души их всех, но знаю - не хватит краски. Её нежности хватит с лихвой.
Это ты сделала мою любоффь такой…




09 ОКТЯБРЯ


Всё-всё... Тише, красавица.... Вот так - спиной по стене, нежно, негромко, на цыпочках.... Ты не плачешь... Тебе не больно.... Это просто слишком яркий свет... небо, что спит на руках... тише... тише, она не придёт.... Не плачь... Её не будет....
Где-то на уровне ключиц замыкается полукруг ледяной скульптурной композиции. хруст......... не стоит...
Не поднимай ресниц, не придавай значения снежной крошке на щеках и базовым пробелам между словами. Случайная нежная девочка с нелепым пюпитром в левой руке.






10 ОКТЯБРЯ


Несёшь свои руки вперёд, за капелькой подаяния, по-щенячьи заглядываешь в глаза, и так вплоть до сухой полуночи, когда мрамор станет царапать изнутри немного влажные веки, привнесёт в них песок, щепотку соли, пару шариков несладкого нафталина и лилии в копоти будней и красноречивого "быть может.."
Не может. Не будет. Позволяю себе бронировать месть на год вперёд - она не излишня и весит немного, достанется только самому избранному и прослужит отведённый ей срок, гарантированно качественно, так чтобы никто не мог придраться. Инструкцию по эксплуатации и всевозможные аксессуары будут высланы голубиной почтой.




11 ОКТЯБРЯ


Несколько бутылок пива в день, чуть более полпачки сигарет, окрашенные в белый корни немного вьющихся волос, распределяемость геля, лака, воска и туалетной воды по строго нормированному трафику, пачка стерильных бинтов (мало ли - сорвусь), чёрно-белый пластырь с рифлёными краями, полный карман заусенцев и маленькая дырочка на воротнике, прожжённая впопыхах прикуренной сигаретой.
Астматическое дыхание, полуприкрытая апатия, наплевательское отношение к недоваренному кофе, хруст засохшей на губе зубной пасты и маленький дротик с малиновым оперением.
Моя фотография будет мозолить тебе глаза, пока ты не отколешь её от стены, на которой останется немного светлого пятна от моих рук и ног, лица и ключиц, которые ты так любила целовать.
Дрянь….
Завтра что-то случится – наверное, это будет маска старости, которую не принято бояться прилюдно.
Ты не оценишь - я не подпишусь под письмом - анонимность красит скулы в бледно-розовый - всё равно поймёшь, потому как я буду стыдиться и вздрагивать.
В моём подъезде ставят новый домофон, теперь эта зона недоступна посторонним.
Вчера кошка съела все мои шпроты и пришлось питаться только промасленным хлебом, посекундно вытирая навернувшиеся слёзы и отпихивая острыми локтями настырно напирающую тоску по Питеру.
Моя плёнка была частично засвечена и изуродована внезапно нагрянувшей из-за сутулой спины торопливостью, которой пришлось прищемить длинный хвост.
Играла на паркете в шахматы - поставила мат кому-то постороннему, он дико обиделся, надулся и разворотил моё зеркало - теперь на работу я хожу с безобразным беспорядком на поникшей голове, которую нужно держать прямо, но нет возможности - поручни в метро и наземном транспорте висят уж больно низко.
Как странно всё это писать и думать о том, что я уже не рядом и видимо никогда рядом не случусь.




12 ОКТЯБРЯ


Печально, но не стоит. И пожалуй, что уже и не стоит…
Кофе из маленьких чашек нагоняет только меланхолию.
-Встретимся?
-Да. Вдвоём?
-Нет, будет третий. Это плохо?
-Плохо не это.
-Я знаю.
-Где?
-На павелецкой в десять минут десятого.
блять, как символично.
Отмотать время назад. Пытаться анализировать в процессе. Бесполезно - я в упор не вижу причин, даже намёка на них.
Броненосец молчания неспешно наползает на мою тень, мелко крошит, нарезает, выпиливает лобзиком равнодушие, формирует неустойчивость периферической нервной системы.



13 ОКТЯБРЯ


В мужском роде. Я пишу о себе в мужском роде. Я живу в мужском роде. А знаешь, так смешно – ты открываешь, читаешь и вроде бы всё хорошо, ты не урод, тебя любит «ОН», а не «ОНА», но потом приходится оторвать глаза от листа и удостовериться во лжи.
В мужском роде.
Я люблю тебя в мужском роде.



14 ОКТЯБРЯ


Ноет и бесит. Как будто щенка завела. И за ним нужно убирать - слёзы и тоску, которую он нагоняет, вечные телефонные переговоры под разрывными снарядами упрёков и пожелания доброго и спокойного сна, который рискует так никогда и не закончится.
-Шампанское?
-А какая теперь разница?
-Давай на набережной.
Чёрт! Опять нахлынет. И хорошо, что темно, тогда свет резал глаза, и было ветрено, а сейчас только фонари и рябь.
-Ладно. Выйду в 10,30.
-Так поздно?
-В 10 и помни, эти полчаса я вычту из твоей зарплаты.
Жарко. Немного знобит. Странно соединять эти ощущения в одном теле. Вычитаю ненависть, умножаю на вежливость, прибавляю внимательность - дерьмово выходит.
Глаза в сторону, желательно на север
чёлки нет - прятать некуда. Ты живёшь мной - дура....
Курю, медленно пью кислятину, воротит, но пью - цель ведь напиться и желательно крепко и качественно.
-Всё, пошли отсюда.
Метро.
-Пока.
-Угу.
Домой, опять домой, опять одной домой...........