Как всегда, когда мне надо работать, пишется просто отлично, хотя сегодня получилось очень странно

warwarwarwarwar

Мы с Матвеем были знакомы около года, когда однажды он подошел ко мне (без всякого совершенно повода) и просто так, как будто предлагал обсудить работу ячейки, сказал:

–           Пойдем сегодня ко мне. С женой познакомлю.

Я удивился; не тому, что у Матвея есть жена, все-таки он старше меня на три года, я же успел и дважды жениться, и дважды развестись, а тому, что он счел нужным подпустить меня к себе ближе.  Среди нас он был самым закрытым; особо не откровенничал ни с пацанами, которых тренировал в спортзале, ни с идеологами, ни с такими же, как он, бывшими омоновцами, которых стало в последние годы в Партии очень много. И вдруг заинтересовался мной, самым странным из самых странных.

–           Она сказала, у нас тут одни идиоты, у каждого по одной извилине, а я – главный идиот, – добавил Матвей с такой нежностью, как будто жена его не оскорбила всю Партию и его лично, а как минимум родила ему сына. Нужно показать ей тебя, вы похожие.

–           Она журналистка? – спросил я, чтобы хоть что-то спросить.

–           Филологиня. Студентка.

На этот раз к нежности примешивалась гордость, и я подавился следующим вопросом, чего общего может быть у студентки-филолога с таким кабаном и убийцей, как Матвей.

 

Часов в десять вечера мы вышли из подвала, в котором квартировал и спортзал, где Матвей тренировал пацанов, и моя импровизированная редакция, и пешком пошли к нему в гости.

Идти было долго, фонари горели один через три потухших, а гористый асфальт щедро наполнял каждую свою впадину водой. Уже через квартал я намочил ноги и пожалел, что не выпил на дорогу водки. Впрочем, являться в гости пьяным было бы совсем некрасиво, а посмотреть, как живут Матвей и его неведомая жена, хотелось.

Не раз и не два на дороге впереди нас появлялись разной степени опьянения компании, но оценивая звериным, шакальим чутьем моего провожатого, уходили в сторону

Когда в пятый раз подумал о необходимости чего-нибудь выпить (на этот раз уже без мерок «красиво-некрасиво»),  Матвей объявил:

–           Пришли. – И добавил, – Не вздумай дома сказать про какую-нибудь национальность пренебрежительно. Янхен этого не любит.

–           Она немка?! – глупо изумился я.

–           По отцу еврейка; предпочитает по-русски считать себя именно ей.

Я в который раз замолк. Удивление, оттого что страстный антисемит Матвей женат на девушке, считающей себя еврейкой, да еще и потакает ей в этом, не желало меня покидать.

Подъезд был темен и грязен, рассохшаяся его деревянная дверь не запиралась. В проникающем с улице тусклом свете я разглядел банальные неприличности на стенах и мелкую, старую крошку стекла на давно не метеном полу.

В молчании и темноте мы поднялись на третий этаж, Матвей открыл дверь своим ключом, и я на секунду зажмурился, так вдруг оказалось светло в прихожей, так вкусно пахло с кухни. Когда наконец заставил себя раскрыть веки, первое, что увидел, затейливую композицию из раскрытых книг и грампластинок, частично разбитых, как будто ударом молотка. На одной из книг я поверх текста углядел карандашную записку и поскорее отвернулся, чтобы нечаянно не прочитать.

–           Проходите, я сейчас выйду! – раздалось откуда-то из глубины квартиры (потолки были такими низкими, что она немного напоминала пещеру).

И почти сразу же в прихожей появилась она. Среднего роста худенькая брюнетка в алом шелковом платье без рукавов и босоножках на шпильке. В этой крошечной, старой, давно не ремонтированной квартире, она – странно – смотрелась на удивление органично. Короткие ее волосы стояли почти дыбом, узкое смуглое лицо было умело накрашено.

–           Смотри, Мат, я «татушку» новую начала делать, – вначале по-детски похвасталась хозяйка, и только потом бросилась мужу на шею.

На левом ее запястье, с внутренней стороны, и вправду проступала сквозь похожую на огромную пробу манту ярко-розовую опухоль отвратительно свежая наколка, густо смазанная чем-то жирным. Я не понял, что это, и Матвей, кажется, тоже. Он бросил на девушку виноватый взгляд, она перехватила его, сказала негодующе:

–           Ну посмотри же, это книга! Она еще не совсем готова, будет закладка, еще какие-то детали и сверху надпись по-испански, «El niño de los libros», «Дитя книг». Тебе нравится?

Мне казалось, Матвею должно было не понравиться. Он не терпел самоуправства и не признавал никаких авторитетов, кроме себя самого. Однако он аккуратно поцеловал руку в самый край розового, протестующее вздувшегося и сказал:

–           Очень красиво, Янхен. Познакомься, это мой товарищ Алик, – он выделил мое имя голосом, – я тебе про него говорил.

–           Здравствуйте, товарищ Алик, – поприветствовала меня Янхен тоном примерной школьницы. В глазах ее, показавшихся мне совсем светлыми, желто-зелеными, прыгали смешинки.

Я пожал ей руку и тут заметил, что на правой руке у нее тоже есть татуировка, затейливая каллиграфическая надпись, кажется, по-английски. Тоже с внутренней стороны, но на плече. Она поймала мой взгляд.

–           Это память, лучше фотографий, мне кажется. Книжка будет на окончание института. А вот – свадебная.

Янхен повернулась ко мне спиной и чуть спустила платье с плеч. От лопатки до лопатки, перпендикулярно острому позвоночнику, шла строчка арабской вязи.

–           Из Корана, из суры о верных женах, точного названия не помню, – весело заметила она, как будто ничего необычного не происходило. – Мат, помоги.

Матвей послушно вернул ее платье на место, тем самым убеждая меня в моем окончательном сумасшествии. Не могло такого происходить.

–           Идите уже к столу, – неожиданно сменила тему Янхен, и не оборачиваясь к нам лицом, пошла в глубь квартиры.

Я, как лунатик, было двинулся за ней, но Матвей (Мат, черт возьми!) поймал меня за плечо:

–           Руки сначала помой, товарищ Алик.

 

Ужин был на удивление простым и вкусным. Прибитый первым впечатлением, я ожидал от Янхен либо полного неумения готовить, либо сумасшедших кулинарных изысков, но она ставила на стол рассольник, котлеты с картофельным пюре, салат из огурцов и помидоров,  слоеной пирог с яблоками. С каждым блюдом пили водку, особенно пил, кажется не пьянея, Матвей; хозяйка наливала себе коньяк из отдельной маленькой бутылки. К пирогу кроме водки был чай. Его пила сама Янхен, потому что коньяк к тому времени закончился. Примерно к концу котлет с пюре я подумал, расслабленно и пьяно, что, должно быть, именно такой, за исключением, может быть, количества алкоголя, подавала ужин мать этой странной девушки, простая и спокойная тетка, толстая от возраста, с седеющими волосами и чистым, лишенным татуировок телом.

Говорили о разном: о Партии, не касаясь за столом серьезного, о газете, я начал рассказывать о своей новой машине, но тему не поддержали, Янхен единственный раз взяла слово и рассказала, довольно мило и весьма забавно, об инструкторе по пожарной безопасности из своего института, который гонял студентов за курение на крыльце («Он, что же, думает, мы бетонные ступеньки подожжем?») и сам был пойман ректором за курением в туалете.

Я говорил, украдкой поглядывая на огромного, медведеподобного Матвея, на его большую, очень мужскую, заросшую курчавым седеющим мехом руку, обнимающую крошечные смуглые плечики Янхен (еврейки по отцу), и думал, знает ли она, что муж ее – даже не убийца, а оружие. Сейчас оружие нашей Партии, еще пару лет назад – оружие чужой нам всем системы? Безупречно отлаженный «калаш», который по нелепой случайности не продали, подарили стороне противника.

Несколько лет назад Матвей вполне мог разгонять наши митинги. Он не говорил об этом, а я не спрашивал.

Над столом висел круглый, желтый, как луна, абажур лампы, и под этой луной сидел массивный и опасный хищник, нежно обнимающий когтистыми лапами так неподходящий ему трепетный экзотический цветок из других широт. Я посмотрел на них еще немного, и засобирался домой. Хозяева отговаривали меня, Янхен сказала, что район неспокойный, а постелить на диване ей нетрудно. Матвей усмехнулся, спросил, как я собираюсь идти пешком ночью на противоположный конец города.  Оба они были правы, я был пьян, и выпить хотелось еще, но глядеть на покрытые татуировками руки и яркое платье чужой жены, больше не было возможности.

Во дворе зазвенело, разбившись, стекло, оборвался короткий девичий крик. Мы трое вскочили, как будто застигнутые за чем-то неприличным. Послышалось что-то гортанное, грубое, отдаленно похожее на человеческую речь.

–           Чурки у вас тут, что ли? – спросил я.

–           Эмигранты из Средней Азии, – извиняющимся тоном ответил нацист Матвей, кивнув в сторону жены, – «барахолка» рядом. Пойду разберусь.

–           Не ходи, порежут, – сказала Янхен тихо.

–           Не каркай, – отрезал он. – Заодно за водкой после в ларек схожу.

Она проводила мужа до дверей квартиры, перекрестила на православный манер. Посмотрела на меня:

–           Вот так всегда. Хоть кол ему на голове теши, все равно пойдет. – Неожиданно для своего возраста и необычности просто, по-бабьи вздохнула, пожаловалась, – ему сколько не говори, что однажды убьют, все равно ходит, разбирается… воюет.

Я молчал, списывая неожиданную откровенность Янхен на выпитый ей коньяк. Мы вернулись на кухню; она погасила лампу-луну, прижалась носом к стеклу, но во дворе было темно и тихо, ни разглядеть, ни услышать, что там.

–           А мне и пожаловаться некому. Родители с нами не общаются за то, что он евреев не любит, подружки мои институтские – за то, что «псих контуженный». Я и попросила Мата, чтоб он меня с кем-нибудь из своих познакомил. Только он всегда говорил о вас, как о мужчине.

Ответить на это было нечего. Я ощупью нашел на столе бутылку, встряхнул. На дне оставалось немного. Я глотнул из горла (было на один глоток ровно), поморщился, стер с подбородка каплю.

Во дворе раздался глухой удар, что-то хрустнуло. Я отчетливо услышал привычное матвеево «с-сука черножопая». Янхен дернулась, как от удара, вжалась в стекло, будто разбить его хотела и прыгнуть вниз, к мужу. Мы молчали еще несколько минут, может, две, а может двадцать, не знаю, потом хозяйка бросилась в коридор, торопливо рванула с вешалки плащ, набросила его на себя, дернула шпингалет.

По подъезду звучали мерные, тяжелые, медвежьи шаги Матвея – не шаги, поступь. В каждой руке у него было по бутылке водки.

–           С ума сошла? – спросил он, увидев одетую жену. – Тебе жить надоело, маленькая?

В голосе его была странная, дикая для зверя нежность.

–           Тебя не было долго…

–           Я же сказал, водки в ларьке возьму. А ты чего Янхен не остановил?! Тоже мне журналист, раззява.

Мы вновь пошли на кухню, уходить я раздумал. Смотрел на качавшуюся под низким потолком луну, пил и смотрел, как жмется к Матвею жена.

Она посидела немного, выпила рюмку, постелила мне на диване в гостиной и, сославшись на усталость, отправилась спать.

–           Красивая? – спросил Матвей.

Наверное, я кивнул, потому что он продолжил свою мысль:

–           А ведь это ерунда, что красивая. Пустышка, мелочевка. Она верная у меня, жена, половинка. В школе еще училась – ушла ко мне жить, мы потом расписались. Оттуда меня ждала. Я приехал и говорю ей, мол, ты со мной теперь не захочешь быть.

Голова моя неожиданно соскользнула с подпиравшей ее руки, и едва не упала на стол. Матвей, впрочем, этого не заметил. Он продолжал говорить, хоть и обращаясь ко мне и выглядя совершенно трезвым, но монологом, для себя.

–           По большому счету, Алька, это ерунда все, даже Партия наша. Главное, это верность и память, которая кровью крепится. Верность – кровью, я у нее первый, я и последним буду. Память – кровью, болью. Она за меня все помнит.

И с внезапной четкостью я мысленно увидел правую руку Янхен. Плечо, с внутренней стороны которого змеилась каллиграфическая английская надпись.

warwarwarwarwar

Похожая одновременно на колючего противотанкового ежа, ворчание потревоженного медведя и короткую автоматную очередь.