Я услышала о ней задолго до нашей первой встречи.
- … Даже в кафе она не расстается с книжкой. Пьет кофе, крошит на страницы булочку.
Я с интересом глянула на Ирку, почувствовав в ее голосе осуждение:
- Тяга к знаниям – это прекрасно! Чем тебе не угодила начитанность?
- А разве нормально, когда человек выпадает из реальности? Ты слушай: прихожу на свидание, а она сидит за столиком, пялится в книгу. Сажусь рядом – ноль внимания. Пью капучино, жду, когда заметит. Минут десять терпела, потом не выдержала, кинула в нее фантик. Она смела его на пол, и так глянула на меня... Глаза бешеные, как у той собаки, что искусала меня в детстве.
- Да ладно, это от неожиданности. Ты же говорила, она в тебя влюблена?
Ирка пренебрежительно скривила губы:
- Не знаю, как намекнуть, что у нее нет шансов. Отшивать грубо – жаль: все-таки девчонка страдает. Вот и хожу, скучаю, слушаю про какого-то Бубермана.
- Кого-о? Может, Губермана? – я глушу подступивший смешок приступом кашля.
- Ну, может, - отмахнулась Ирка, – По-моему – полная чушь.
- Губермана не тронь - интереснейший мужик!
Ленясь спорить о столь нудном предмете, Ирка перескочила на другую тему:
- А ты знаешь, как Инга разговаривает?  Мне такой зауми в институте хватило. Сидишь, чувствуешь себя полной дурой, а переспрашивать стыдно. Вот, типа: Моя жизнь полна … э… каких-то там явлений. Как их, блин? Трансендентных! Извращение какое-то.
- Трансцендентный это потусторонний… Как, говоришь, ее зовут? – сердце тяжело забухало и я машинально запахнула куртку, пытаясь приглушить стук.
- Я сказала же – Инга, а что? – уловив напряжение в моем голосе, Ирка насторожилась: – Чего ты так съежилась? Замерзла? Зайдем куда-нибудь, погреемся.
- Все в порядке - реакция на имя.
- Ага, все-таки несчастная любовь? – Иркины глаза блеснули любопытством.
- Несчастная дружба, балда. Была у меня подруга с таким именем. Вышла замуж, уехала в столицу, и дружбе пришел конец.
Ирка сочувственно шмыгнула носом и заявила:
- Надо тебя знакомить с Ин! Ты ведь тоже любитель поумничать, к тому же, при тебе она не станет донимать меня объяснениями в любви.
Это простодушное предложение меня развеселило:
- Ну, ты хитра, Ир, ну завернула: нанимаешь меня отпугивать поклонниц?
Истина смущенно застряла в ее горле, но невнятные звуки, бровки домиком и энергичные махи руками утверждали, что Ирка желает счастья всем людям на земле и лишь в последнюю очередь – себе.
Разговоры об этой, незнакомой мне, Инге, странно волновали, и я почти боялась встречи с ней. Мне давно не хватало близкого друга и, казалось, эта незнакомка с именем той, что я потеряла, должна была появиться в моей жизни не случайно.

       

***


Оттаявшие призраки оживали в сырых мартовских сумерках. Зябко ежась, рассаживались по перилам беседки. Грели ладони нашим дыханием. Всхлипывали, обжигаясь о тлеющие сигареты, но теснились все ближе, как дети, скучающие по ласке.
А мы были радушны и гостеприимны, мы смеялись, мы пили вермут.
- ...А я ей говорю: ты должна мне 50% от выручки, так что, милая, сама оформляй свою витрину!
- ...Ну и что, Светку не оправдывает, что у нее родители развелись. А что, родители – у нас, может, у всех развелись…
- ...Нет, Аля, я повторяю: единственный выход – поменять винду…
- Народ, кто самый зоркий? Кажется, это Инга по парку бродит, нас ищет, – оповестили из толпы.
Я вскочила с лавки, озираясь по сторонам.
- Соф, ты чего как ошпаренная? – возопил кто-то из ближайших соседей, – Так сорвалась, что я подавилась.
Отмахнувшись от ответа, я нырнула в темноту.
Как объяснить, что моя кровь взбунтовалась и долбит виски?
Как объяснить, что зарываюсь во мрак, надеясь совладать с лицом?
Как объяснить реакцию, которой не понимаю?
Хрустя ледяной скорлупой по кромкам луж, я настигала неясную тень, скользнувшую за искореженный остов мертвого киоска.
- Эй, что тебе надо?
Я вздрогнула от неожиданности: незнакомка стояла, опираясь о стену в ржавых разводах. Черное пальто, бритый затылок – кто, как не она.
- Тебя ищу… Там наши сидят.
- Зачем меня искать? Я не заблудилась.
- Я думала иначе.
- Индюк тоже думал… Тебя как зовут?
- Софья… - я начала злиться.
- Почему, Софья, ты взялась обо мне думать? – она шагнула ближе, и мне показалось, что стекла ее очков маскируют отсутствие глаз.
- Потому что с детства отличаюсь добротой. Да я, вообще, может, гуляю.
Моя попытка съязвить ее развеселила. И, когда в раздражении я дернулась уйти, она поймала меня за рукав.
- Брось обижаться, – в тепле ее улыбки моя злость казалась шубой не по сезону, – Признаться, ты меня изрядно напугала. В темноте не видно кто идет. Чувствую – не отстает – шаги тяжелые, не девичьи.
- Что же ты сразу к нам не подошла, раз такая пугливая? – уловив насмешку, мне хотелось уколоть в ответ.
- Люблю гулять в темноте. Иногда это больше страха, – она задумчиво чиркнула зажигалкой, резанув вспышкой глаза. Губы ее дрогнули, желая что-то добавить, но, передумав, вытянулись в улыбку. – Кстати, я не представилась: Инга. Но ты, наверное, в курсе.
- Ага, кроме тебя все в сборе.
- Тогда пойдем. Или… - она усмехнулась, – Продолжишь свою прогулку?
- Уже передумала, – буркнула я, пряча смущение, и двинулась следом за ней, неловко наступая в лужи.
Глядя ей в спину, я грызла себя за неприветливость, в натужных попытках продолжить разговор.
Но она, казалось, утратила ко мне всякий интерес, а шквал приветственных выкриков и дружеских толчков, нахлынув из беседки, смыл память о моем существовании. Я оглушала себя вермутом и общением, робея оглянуться на звук ее голоса. Мучительно блистала остроумием, заставляя соседей корчиться в судорогах смеха, отчаянно пошлила, задирая публику, но вдохновительница сего спектакля оставалась безучастной. Лишь иногда я чувствовала ее взгляд – острый, оценивающий.
Она ушла раньше всех, кинув равнодушное: «Пока!» и ее отсутствие лишило смысла все, что было после. Я стала автоматом на холостом ходу, штампующим и прессующим пустоту. А жажда ее присутствия на утро была не менее сильной, чем накануне.

 

***


Моя квартира просыпалась так же нерадостно, как я. Окна хмурились серым мартовским небом, а на подоконнике коченел скрюченный трупик ожившей было мухи.  Несвежие залежи по углам просили стирки, и я уныло сгребла их в чавкающую пасть машинки.
Зеркало в ванной пугнуло опухшей физиономией, но я лишь порадовалась, что оно неспособно отразить состояние души. Иначе, ухмылялась бы мне в лицо обиженная морда ослика. Вот с та-акими ушами. Я попыталась приладить к голове пару серых носков, оставшись довольна результатом: ослица, вообразившая себя «мисс очарование». Я ругала себя за столь бурное влечение к Инге, а лицо в зеркале понуро кивало, истекая слезами. Ну, вот, приехали…
- Влюбилась, что ли? – спросила я отражение.
- Нет! – всхлипнуло оно, - В девушек не влюбляюсь.
Парадокс. Софья не влюбляется, но плачет. Я уперлась лбом в прохладную поверхность зеркала.

- Ты тщеславна, и это твое уязвимое место, - высказала я своему отражению, -  Случайная знакомая наплевала на твою исключительность, и ты маешься, словно тень отца Гамлета.
- Что же делать? – жалобно пискнуло отражение.

«Брать реванш, наверное», - подумала я, катая во рту ледяной шарик тревоги, от которого ныли зубы. С тяжелым вздохом  я отправилась на кухню.


Я меланхолично жевала бутерброд, заедая его сочной мякотью апельсина. «Кажется, жизнь налаживается», - улыбнулась я полосатой обезьянке на подоконнике.
Внезапно утренний покой моего дома взорвался грохотом, и я закашлялась апельсиновыми брызгами, с хрипом втягивая загустевший вдруг воздух. За окном проснулась стройка, и ее забившееся сердце вломилось в мои барабанные перепонки металлическим лязгом. Желудок испуганным зверем заворочался в темной пещере внутренностей и, как безумный, ринулся вверх, сквозь красные флажки и костры загонщиков. А вместе с ним рванулась я, судорожно прижав ладонь к губам, в испуге, что внутренний торнадо снесет их, как черепицу с крыши.
Вволю наобнимав холодный кафель в туалете, я разревелась. Впервые меня терзали последствия похмелья и это было обидно. Я распласталась с книжкой на диване, печалясь, что день безвозвратно испорчен.
На следующий день стало хуже. Тошнота усилилась, а в животе, казалось, перемещался осколок, царапая меня изнутри.  Ночью я проснулась от боли. Она скручивала мои внутренности и, не давая передышки, накатывала вновь и вновь. Страх переполнял меня, проступая на висках холодными каплями.

Утром я поспешила на УЗИ, укладываясь на кушетку в мрачном предчувствии опухоли  и неутешительных прогнозов. Тем неожиданней для меня была улыбка врача:
- У вас замечательный малыш, растяжение мышц вызывает боль, но опасаться этого не следует.
На негнущихся ногах я покинула кабинет и полчаса изучала линолеум больничного коридора, силясь переварить известие. Новость была шокирующей, но не менее ошеломляющей была щекотка радости, шевельнувшейся под сердцем. Случайная ночь с бывшим парнем привела к трудному выбору.
Пару дней я лихорадочно металась по квартире, взвешивая все за и против. Наверное, я готова стать матерью. Тогда все изменится, наверное…
Мое раздумье нарушил Иркин звонок.
- Ну что, помнишь о своем обещании?
- Э…
- Ты обещала не бросать меня на растерзание Инге. Так вот, сегодня у нас встреча.
- Ты думаешь, мое присутствие это решение проблемы?
- Нет, но больше ничего не придумывается. Софи, ну будь добренькой, приходи, – по Иркиному настрою было заметно, что она готова канючить с большим энтузиазмом.  Для приличия я поупрямилась, но, отключив мобилу, оглушила стены воплем ликования.


       ***

 

Толкнув дрожащими руками дверь, я ввалилась в ароматное нутро кофейни, шаря глазами в поисках знакомого лица.
- Что стоишь столбом, присаживайся, – негромко сказали рядом.
Инга сидела за столиком в двух шагах от меня.
- Привет! Как я умудрилась тебя не заметить?
- Наверное, я незаметная? – она сверкнула на меня пустыми глазницами очков, но я была уверена, что там, за стеклами, притаилась улыбка.
Незаметной ее назвать было трудно: внешность ее притягивала взгляды. Худоба до изможденности, бритый затылок, наглый изгиб рта, нервные, точные движения рождали ощущение опасности, а широкий рукав свитера, скатываясь к локтю, вызывающе обнажал неровные рубцы в голубеющих руслах вен.
Я сидела за столиком, теребя салфетку. Пауза затягивалась, но Инга, похоже, не стремилась общаться.
- Ира звонила? Я думала - она уже здесь, – ляпнула я первое, что пришло в голову.
- Зашла за Алей. Подозреваю, она решила притащить сюда весь город, – Инга лениво болтала ложечкой в чашке.
Я решила не принимать грубость на свой счет, понимая ее досаду, и бессмысленно уткнулась в меню, прикрывая листами картона свое смущение.
- Это твое хобби – читать меню? – она сложила локти на стол, уставившись на меня в упор.
- Э-э...  – я растеряла словарный запас, встретившись с глазами цвета стали, и презирая свое скудоумие, не придумала ничего лучше, кроме как огрызнуться:        - Развлекаюсь как могу. А ты, по слухам, не расстаешься с Губерманом? Странно, что сейчас ты без него.
- Звала – не пришел, – ухмыльнулась Инга. – Занялась изучением моих пристрастий? Компромат готовишь?
- А  что - скрываешь темное прошлое? Поделись, люблю пикантные подробности.
- Иди в психиатры – наслушаешься вдоволь, - без энтузиазма парировала Инга, бросая взгляд на часы и стремительно теряя ко мне интерес.

- Уже наслушалась,  - оживилась я. - В психушке лаборантом работала. Целыми днями карточки пациентов читала. С тех пор мечтаю написать роман на основе историй болезни.

В отчаянном желании произвести на Ингу впечатление, я принялась взволнованно и сбивчиво рассуждать, обмирая от страха не успеть впихнуть в ее уши мысль, что я интересный собеседник:

- Истории психических болезней, порой, изощренней детективных сюжетов. Подросток, убежденный, что у него в голове живут рыбки. Он стремится принять горизонтальное положение при каждом удобном случае. Если стоять – вода из аквариума вытечет и рыбки задохнуться. Или дневниковые записи пациентки, воображаемым поводком привязанной к дому: при попытке уйти дальше отмеренного расстояния, поводок натягивается и душит. Весь ужас в том, что с каждым днем он становится короче…

Я избегала смотреть на Ингу, боясь растерять остатки зыбкого равновесия, но ощущая кожей ее внимательный взгляд, думала, что мне удалось разбудить ее интерес.
- Угу, простор для творчества огромный, - Инга отодвинула кофе и поймала мой взгляд. - Будь я психологом – специализировалась бы на детских страхах…
- Почему?
- Потому, – незлобно передразнила Инга, рассеянно рисуя черенком ложки узор из просыпанной на стол корицы. -  Страхи взрослых становятся частью их личности, они необратимо деформируют сознание, как японкам деформировали стопу, - неохотно пояснила она, наблюдая за моей реакцией. - Острую симптоматику убрать можно, но к ядру страха, как к ядру личности, прикасаться опасно. Детские страхи доступней, легче нащупать их источник.
- Вот это да! – я сделала большие глаза. – По-твоему в психотерапии нет смысла? Но я уверена, что для устранения страха достаточно понять его причину.
- Чушь. Ты приведешь хоть один положительный пример?
- Запросто. Недавно читала...
- Стоп. Не надо ни на кого ссылаться. Какой страх преодолела ты?
- Мне сложно так, с ходу... – я задумчиво потерла лоб. – Может, боязнь высоты...
- Извини, - прервала Инга, глядя поверх моей головы, – продолжим в другой раз.
Я озадаченно обернулась.
- Девчонки, привет! Вы нас уже потеряли?
Появление румяной хитроглазой Ирки всколыхнуло во мне досаду.
- Не теряла надежды тебя дождаться, – Инга жестом попросила меня сдвинуть стул, усаживая Ирку рядом с собой, а я, остро ощутив ненужность своего присутствия, решила немного выждать и удалиться под благовидным предлогом.
Минут через тридцать, бросив озабоченный взгляд на часы, я потянулась за курткой.
- Софа, я не дам тебе уйти, даже не думай! – возмущенно завопила Ирка, привлекая внимание  сидящих за соседними столиками.
Спорить не было сил, и я покорилась, под бесконечную Алькину трепотню успев продегустировать  изрядное количество кофейных миксов.
Когда мы, разморенные ленивым теплом, вышли на улицу, небо наливалось луной, еще блеклой, но неумолимо желтеющей, как залежалый адыгейский сыр.                Я двинулась к Альке, рассчитывая взять ее в попутчицы до остановки, но произошло непредвиденное.
- Ну, все, девчонки, пока! – кинула Ирка, цепляя Алину под руку и уволакивая за собой.
Я поняла, что для Инги это было еще большей неожиданностью, чем для меня.
Она стояла не шелохнувшись, слепо блестя стеклами им вслед, а я чувствовала отчаяние от собственного бессилия ей помочь.
- Тебя кто-то ждет? – она резко обернулась ко мне.
- В каком смысле?
- В прямом. Кто тебя ждет сейчас?
- Никто, кроме кошки.
- Едем ко мне, – она дернула меня за рукав.
- Мне надо подумать, – я упиралась, смущенная ее напором.
- Нечего думать, поехали, – увидев панику в моих глазах, она криво улыбнулась и добавила чуть мягче: – Да не съем я тебя. Кино посмотрим, поболтаем, - и поволокла за собой, на ходу отметая возможные возражения.


Разговор не клеился. Мы сидели на диване, лениво следя за мельканием кадров на экране. Точнее, следить пыталась я, а Инга ушла в свои мысли. Кажется, сюжеты, мелькавшие в ее сознании, нельзя было назвать умиротворяющими. Она была подавлена. Забравшись с ногами на диван и обхватив колени, она влипла в успокаивающую мягкость подушек.
- Зачем ты оставляешь свет во всей квартире? – обнаружив повод нарушить молчание,  я встала, чтобы погасить в коридоре забытое освещение.
- Не трогай выключатель! – раздраженно вскинулась Инга, вскочив с дивана и преграждая путь, словно я стану бороться с ней за право коснуться святыни.
Я ошарашено отпрянула и села, ожидая объяснений.
Смутившись нечаянным всплеском эмоций, Инга нервно потерла виски и выдохнула, словно решаясь на трудное откровение.
- Ненавижу темные углы в квартире. Извини.

У меня засосало под ложечкой от предчувствия зловещей тайны, какие передают друг другу тревожным шепотом дети, укрывшись с головой одеялом.

Почувствовав, что вот-вот задам избитое  «Почему?», испуганно моргая и цепенея от любопытства, я спохватилась. Погасив эмоции, я невозмутимо уточнила:
- Тебя увлекают ночные прогулки, значит - темноту ты любишь. Чего же ты боишься – крокодила под кроватью?
- От монстра можно убежать. А от себя?  - она усмехнулась моему непониманию.  Я следила, как подергивается уголок ее рта. – Знаешь, что будет, если плеснуть в лицо кислотой? – она рассматривала  меня, будто хотела убедиться, что знаю.  – Ну да, - рассеянно кивнула она, блуждая взглядом по комнате, - кости черепа, оголенные мышцы и все такое… Так и я… Иногда чувствую, как темнота разъедает мою оболочку и сквозь нее проступает кто-то незнакомый.  Когда хватает смелости, я гуляю ночью, пытаясь понять, кто во мне, и какого черта он тут делает?

Инга сидела, отвернувшись и слегка раскачиваясь, а у меня мелькнула надежда, что меня просто-напросто разыгрывают. Слишком все походило на завязку мистического триллера.  Вот сейчас она обернется и зальется смехом, глядя на мой испуг. Только сомнительно, что моя странная знакомая способна на заливистый смех.
- Ты всегда была такая? – осторожно уточнила я, запоздало надеясь, что она не воспримет слово «такая» в значении «ненормальная».

Инга не обернулась, не сказала ничего вроде: «ку-ку, шутка!», хлопнув меня по плечу. Она вообще ничего не ответила, все так же раскачиваясь и пряча лицо. Когда я измучилась, придумывая, как нарушить давящую тишину,  Инга заговорила:

- Мне не забыть налитые ужасом глаза сестры, трясущей меня за плечи. Это случилось ночью, мне было лет семь. Я встала с постели, подошла к аквариуму, запустила руки и стала меланхолично давить рыбок. 

Сестра кричала,  передо мной было ее искаженное лицо, она била меня по рукам,   а я непонимающе смотрела на мокрые рукава своей пижамы… Потом увидела измятых рыбок, с расплывающимися кишками. Некоторые были разодраны на части. Они качались в мутной потревоженной воде, мои любимые рыбки, а я ревела в голос и все смотрела, смотрела и не могла оторваться…

С тех пор мне твердят, мол,  ты сделала это и то, тычут в лицо нанесенным ущербом… А я не хочу, не хочу им верить! – Инга обхватила руками плечи, пытаясь унять дрожь, и уточнила, криво улыбаясь: - Я боюсь. Если я им поверю,

то должна буду признать, что я – чудовище.

Она замолчала, уткнувшись в ладони, а моя кожа покрылась мурашками, словно от холодного душа. Язык беспомощно ворочался во рту, не находя слов. Казалось, любой звук может нарушить поток откровения, мешая Инге освободиться от мутного страха, скопившегося в изломах души. Она продолжила, не поднимая лица:
- В течение жизни мы не можем разобраться со своими страхами, накапливая их, как дерьмо. После предаем их своим детям, калеча их от рождения. Хотя бы,   поэтому я никогда не рожу ребенка... По-моему, это разумно, как считаешь? – вскинув голову, она ждала моей реакции.
- Если каждый будет таким разумным – род людской прервется. Я не идеал, но детей хочу.
- Плодить моральных калек? – суровая складка залегла у ее губ. – Мать-лесбиянка? Мать, обрекающая свое чадо расхлебывать давление социума? - Инга уставилась на меня в упор. – Не советую.
Она встала и, подойдя ко мне вплотную, повторила:
- Не советую.
В ее голосе слышалась угроза, заставившая меня съежиться.
- Я не лесбиянка, - едва слышно оправдалась я, стыдясь, что открещиваюсь от своей собеседницы и ей подобных.
- А, все равно,- угрюмо откликнулась Инга, уколов меня взглядом. - Это не делает тебя «нормальней».
Она прошла мимо, к бару. Вынув коньяк, вопросительно глянула на меня. Я только мотнула головой, отказываясь, и она достала себе рюмку. Пытаясь сгладить осадок неприятного разговора, она развлекала меня студенческими байками и новостями рок-музыки.

Вскоре мои глаза набухли  тяжестью, словно забитые песком.  Инга отвела меня в спальню и, рухнув на левую сторону огромной кровати, я моментально провалилась в сон.

Мне снилась огромная рыба с пустыми холодными глазами. Что-то затягивало ее в песок и, погружаясь все глубже, она как заведенная повторяла: «Не советую, не советую». Все быстрее и быстрее так, что слова сливаясь в беспрерывную абракадабру, переходили в оглушающий визг: «Несовету-несуветунесувету».
Я проснулась в холодном поту. Страх был липкий и плотный до боли. Он рождался где-то в животе и толчками рвался наружу, сворачивая тело волнами судорог. Я рывком поднялась, сунув голову в стремительный поток лунного света, разрывающий занавески. Влажная майка липла к спине, а кто-то тяжелый и большой лениво наплывал из глубин узкого коридора, шаря по стенам и тяжело скрипя половицами. В панике я оглянулась на темный холм одеяла, скрывавший спящую Ингу, и змейка страха сорвалась в желудок: она не спала. Она лежала на боку, намертво вцепившись в меня взглядом, и темнота превращала ее неподвижность в хищное ожидание. Я сорвалась с кровати, как срываются в пропасть – не надеясь на спасение. Я швырнула свое тело в ожившую черноту коридора, как безумие выбрасывает на берег тела китов. Я чувствовала скользкие прикосновения к лицу и чьи-то волосы, набившись в рот, мешали закричать. Отчаянно жмуря бесполезные глаза, я ввалилась в кухню и врубила свет. Реальность приобретала привычные очертания, и только дрожь рук и хрип дыхания напоминали о пережитом кошмаре. Я потянулась за сигаретой, в надежде успокоить расшалившиеся нервы, но острая боль в животе сложила мое тело пополам. Я склонилась над раковиной, попав ладонью во что-то липкое, и меня вывернуло на немытую посуду. Боль отпустила неожиданно, и это было подобно потере притяжения, как толчок в пустоту. Я упала на табурет и, пытаясь прийти в себя, сушила мокрое лицо в табачном дыму.
Чем больше я успокаивалась, тем глупее казался мне недавний страх. Я вернулась в темноту спальни. Луна ушла за тучи. Дыхание Инги было ровным и глубоким. Я натянула на себя сбитое одеяло и, свернувшись клубком, закрыла глаза.
Утром я осторожно поинтересовалась у хозяйки, не разбудила ли ее, решив среди ночи покурить. Инга ответила, что спала спокойно и видела приятные сны.

Сонная, я приползла домой и растянулась на диване, запуская руку в тарелку с семечками, чтоб не закурить.
О ночи, которую мне предстояло пережить, сознательных впечатлений не сохранилось. Скорее, ее запомнило мое тело. Боль выкинула меня из забытья после полуночи. Она нарастала, терзая ритмичностью волн. Час, второй… слипшиеся от пота волосы. Отпечатки зубов на руке. Я нащупала на полке «Баралгин» и давилась его горечью, не запивая. Уставший мозг требовал сна, тело, извиваясь, противилось покою. И в этом состоянии грань между сном и явью впивалась в меня лезвием кошмаров. Казалось, меня вжимает в сиденье автомобиля, неуправляемо несущегося навстречу чему-то ужасному. Тело налито свинцом, так, что невозможно сделать движение, и я почти выворачиваю глаза, пытаясь разглядеть водителя.
Волна боли – я снова в реальности, сдерживая полувсхлип-полувскрик. К трем часам я уже уверена, что это не растяжение мышц и происходит нечто непоправимое. Надо просить помощи, но тело в оцепенении, как умирающий зверь, искало убежища в темной пещере одеяла. Внутри что-то лопнуло, и по ногам хлынула кровь. «Конец дивану, – подумалось мне. – Жаль, веселенький был, желтенький в крапинку… Хотя… можно ведь поменять обивку… Но это столько возни»…
Через пару минут я поняла, что боль отступила. Я осторожно поворочалась, не доверяя ощущениям, а в голову лезла фраза из романа: «Доктор глянул на ее порозовевшее лицо, в глаза, заблестевшие отчаянной надеждой. Он знал, что это лишь облегчение перед смертью». Я мрачно усмехнулась, но страх вытек с болью, и мне хотелось лишь смыть с себя кровяную липкость и закрыть глаза. Выкидыш. Вот как это бывает. Вода окрашивалась в розовый, смывая неуверенную надежду последних дней.
Я отлеживалась раненым зверем в берлоге, гадая, что могло сломаться в моем организме.
Врач лишь удивленно качала головой:
- Вы непростительно рисковали, не вызвав скорую, но вам повезло. Благодарите бога.
- За то, что потеряла ребенка?
- За то, что остались живы, – сухо припечатала врачиха. - Если вы исключаете нагрузки и стресс, не могу предположить, что вызвало сокращение. Анализы хорошие. Возьмем еще вот этот, может, выясним.
Но ни этот анализ, ни прочие не внесли ясности.

Я отгородилась от всего мира одеялом, запертыми дверями и легендой о фуникулярной ангине. Казалось, я древняя старуха, пережившая свои страсти.

Я не находила смысла жалкого человеческого существования. Стала раздражительна до грубости, хамила родным, друзьям и телефонные звонки прекратились. Обо мне забыли все, и я испытывала мазохистское удовлетворение от происходящего. Только Инга регулярно подбадривала меня sms, не делая попытки позвонить. Однако, даже мысли о ней не вызывали эмоций. День за днем я вела неравный бой с депрессией, выжимавшей из меня бесконечные слезы.
- Как дела? – голос в телефонной трубке был настолько неожиданным, что я его не узнала.
- Нормально, кто интересуется?
- Некто, озабоченный вашим здоровьем, – Инга уже неприкрыто веселилась.  - Надеюсь, вы окунетесь в ближайшее время в суматоху жизни?
- Извини, Ин, мне сейчас не до того. Благодарю, что не забываешь.
- А ты не благодари, – голос Инги стал разочаровано жестким. - Кажется, твои проблемы давно разрешились, хватит прятаться. Жизнь пропустишь. Пока.
Я положила трубку и почувствовала легкий привкус тревоги. В ее голосе была угроза, или мне показалось?  И эта странная фраза о решенных проблемах… Откуда она может знать?

«Становлюсь параноиком, - одернула я себя. - Надо быть признательной за внимание».

Когда я вернулась к жизни, на улице во всю буйствовал май. Мир неузнаваемо изменился, шумя зеленью листвы.
Сидя на лавке в ожидании Инги, я глотала возбуждающий запах зрелой весны. Инга подошла, и, не узнавая, остановилась неподалеку, рассеянно закурив.
- Ин! – окликнула я, просияв.
Она недоуменно обернулась на голос и не смогла скрыть удивления. Полтора месяца изоляции изрядно меня изменили. Самые язвительные утверждали, что худобой я напоминаю узника Освенцима. Наверное, сходство усиливала стриженая голова, с которой, охая и причитая, парикмахерша срезала кудри. Ночи слез и страха запутались в них, и я не жалела, что ушла налегке.
- Рада тебя видеть! – Инга подходила, раскрывая объятия, но что-то внутри меня, неожиданная и нелепая робость не дали мне повторить этот, привычный с другими, жест. Объятия сломались, едва родившись, лицо Инги ничего не отразило, а может, эмоции вновь укрылись за стеклами-хамелеонами.
Бульвары с редкими лавками, шумная набережная, огни просыпающихся фонарей, плеск фонтана, мучимого бессонницей – узором вплетались в прихотливое кружево нашей беседы. Мы глотали слова друг друга, как томимые жаждой – воду. Я очнулась от прикосновения ночной прохлады, вызвавшей дрожь. Было уже далеко за полночь. Инга, глядя на меня, тоже поежилась. Она утомленно потерла переносицу, и это было сигналом к возвращению. Мы шли, провожая взглядами одиноких таксистов, а я думала о том, что моя спутница - самый невероятный человек, из всех, кого я встречала. Инга махнула рукой проплывающему авто, и внезапно у меня вырвалось:
- Может, ко мне - с ответным визитом?
- Ладно, - кивнула она, после недолгого раздумья, - Угощу тебя натуральным кофе. Как раз сегодня купила новый сорт, хочется попробовать.
Мы погрузились в тряский автомобиль, и хмурый водитель помчал нас сквозь мелькание фонарей к моему жилищу.
- Знаешь, ты спасла меня от ненужной утомительной встречи, – задумчиво произнесла Инга в темноте салона.
- Ты не могла избежать ее сама, не выискивая повод?
- Ну… я серьезно отношусь к данному обещанию. Неосторожно обнадежила, и теперь,  чувство ответственности заставляет тянуть изжившие себя отношения.

Да брось, это не тема для разговора. Расскажи о себе. Ты так и не призналась, чем занималась полтора месяца, – она глянула на меня, и стекла ее очков поймали всполохи уплывающих огней.
Я отвернулась:
- Это тоже не тема для разговора, может, в другой раз…
- Запомню. Ты обещала. Знаешь, мне хотелось прекратить то, что помешает нам общаться.
- Что?
- Тебе лучше знать. С моей помощью или без, но ты сейчас здесь. Я думаю, так лучше.
Я не решилась произнести ни слова, озадаченно силясь ухватить мысль, не дающую мне покоя.
Дома, в уюте кухни, Инга повеселела. Напевая, она готовила кофе и щебетала пустяки, заставляя меня смеяться.
- Ты уверена, что тебе стоит пить столько кофе? – озабоченно уточнила она, когда я потянулась наполнить третью чашку.
- Не уверена, но так вкусно!
- Ой, боюсь, ночь у тебя будет беспокойная, - весело пообещала Ин.
Я вспомнила ее слова, тщетно пытаясь призвать, не желающего спускаться Морфея.  Ворочаясь, я следила, как серый рассвет разбавляет черноту ночи.  Инга раскинулась рядом и тихо посапывала во сне. «Везет же некоторым», – с завистью думала я, вставая и усаживаясь на подоконник. За окном притаился пустынный двор и где-то далеко, навевая тревожное желание побега, раздавался шум проносящегося поезда. Я снова глянула на Ингу и не смогла отвести взгляд. Она казалась беззащитной в своей доступности, прекрасной в плавной хрупкости долгих рук и ног. Я не понимала, что творится в моей душе, но каждое мгновение делало ее присутствие все желанней. К утру, измученная бессонницей, я осознала, что влюбилась.

В смятении я прятала глаза, опасаясь, что Инга легко разгадает мою тайну.

Опасалась напрасно, потому что мои тайны ее не интересовали.
У нас сложились странные отношения. Мы регулярно встречались, порой, засиживались дотемна, болтая обо всем на свете, но старательно избегая разговоров о себе.  Эта недоговоренность отзывалась во мне ноющей болью.

Я не раз пыталась сойти с ее орбиты, но властное чувство вновь притягивало к ней. С каждым неудавшимся побегом я будто теряла часть силы, становясь все более зависимой и ранимой. Стоило Инге упомянуть чье-то имя, и меня терзали уколы ревности.  Я тяжело переживала ее внезапные уходы, когда она срывалась, глядя на часы, оставляя меня одиноко сидеть на лавке.