Разбирая компьютерную помойку, наткнулась на еще одну печальную и поучительную историю из жизни отдела. Все имена, как вы понимаете, не родные. А мораль... да нет ее, морали. Разве что вести себя надо прилично.

Уже знакомую вам по рассказу «Четыре монолога Риммы» Римму Снежинкину все в отделе, естественно, звали Снег – к этому располагала и фамилия, и то, как Римма бесилась, слыша это прозвище. Мою любимую женщину в детстве звали… не скажу как. Если она захочет, то сама напишет про это байку, а я за пустопорожнюю болтовню и по сусалам могу огрести. Но пошло это неизвестное вам, но зуб даю, смешное прозвище от ее характера. Меня в детстве звали Макарониной, а в подростковом возрасте Грушницким. Не трудно уловить причинно-следственную связь и сообразить, что фигура всегда отличалась богатством женских форм и изяществом. А вот на работе меня поначалу называли просто по имени. Жаль, недолго…

Как вы можете знать из кино и сериалов про нашу родную ми… пардон, полицию, в райотделах царит бедность. Так вот, могу честно заявить: это неправда. В наших райотделах царит нищета. Нет, что-то выглядит вполне себе пристойно и даже вполне сериально. Например, каждый новый начальник отдела начинает свою карьеру с того, что фанатично ремонтирует дежурку (это, как вы понимаете, мне старшие товарищи рассказали, на моей памяти еще ни одного не сменилось). В особо тяжелых случаях ремонт в дежурке сопровождается возведением дачи/ремонтом квартиры у начальника/зама/начальника тыла/всех троих сразу. Это смотря сколько денег перепало. Потом начинают украшать все, что приходится показывать комиссиям либо то, что никакой комиссии показывать нельзя, иначе будут проблемы. А следствие... оно в потоках денег, как в советских стихах: "замыкает шествие затраханное следствие". Короче, приходится довольствоваться духовным за неимением материального. Ладно, на померший смертью храбрых в дежурном кабинете компьютер всегда можно скинуться по 200 рэ с носа. А как быть, например, с батареями?..

С батареями у нас было худо. Батареи были ржавые и не грели вообще от слова совсем. Может, нам бы их и заменили, если бы светлую зону[1] с дознанием вместе не вынесли из отдела в другое здание. А так – приходилось терпеть. В Ливии вон вообще центральное отопление не предусмотрено, а они же работают... Ах, они в Африке? А нам плевать. Римма Снежинкина ходила по коридорам и ныла, что все это не к добру. Мол, все плохо, а будет еще хуже. Вот ударят крещенские морозы, и мы все поймем, каково было папанинцам на льдине. Лихо послушало-послушало Снегово нытье и проснулось, не дожидаясь нового года.

В ночь с пятницы на субботу, ближе к утру, батарею в риммином кабинете прорвало. Кабинет залило... кипятком. Из батареи, которая прежде была ледяной, мамой клянусь. Сигнализация, как всегда бывает в таких историях, не сработала. То ли и не должна была, то ли фонтан кипятку уничтожил ее первой. Если бы не было усиления (по 30% личного состава, чтоб придумавшему это было пусто), все закончилось бы совсем плохо, а так доблестные работники следствия во главе с начальником подполковником Лукиным схватились за тряпки уже в субботу. Снежинкина потоп в собственном кабинете не ликвидировала. Она носилась по коридору подобно привидению и стенала, что все это из-за пальмы, стоящей в кабинете и до того принадлежавшей давно и трагически погибшей девушке-следователю. Мол, отрицательная энергия наконец сконденсировалась в батареях, окислила их и прорвала в особо окислившихся местах. Лукин был уверен, что дело в отрицательной энергии самого Снега, и даже в сердцах посоветовал ей сходить в церковь. Общими усилиями батарею перекрыли, относительно уцелевшие вещи спасли, а Римму успокоили несильным шлепком мокрой тряпки по рукам, и она пошла выгребать из своего стола размокшие печеньки и заныканные корочки для дел (коих обычно днем с огнем не сыщешь, а у Снежинкиной нашлась целая пачка; правда, всплывшая).

Кабинет напоминал декорации к фильму про гибель Атлантиды. Президент Медведев, от жаркой влажности и прицельных попаданий капель похожий на Ющенко в худшие годы и губку Боба одновременно, грустно взирал со стены. С полуразобранных потолочных панелей свисали мертвые провода их (не спрашивайте, как, я и сама не могу этого понять) тоже залило. В половине отдела не было света.

В коридоре пахло баней. Там ходило унылое, тоже усиленное на 30% дознание и не хуже Риммы ныло, что наше следствие то горит, то тонет, а страдают они. Возражать нам было нечего: следотдел и вправду уже дважды поджигали (но дела, вот незадача, хранят в сейфах, по бедности еще советских, насыпных и добротных, так что поджигали зря).  Замначследствия Хохольский вслух пожалел, что залило не архив: мы как раз не могли найти ажно шесть приостановленных дел. (И если я хоть что-то понимаю в этой жизни, по крайней мере два из них не найдет никто и никогда).

Славная девочка Анечка, то есть, я, тоже ходила по коридору и следовала примеру Снега и дознавательниц, то есть, бездельничала, сочиняя стихи про потоп для новогодней газеты, ибо День милиции уже прошел. Периодически особо удачные строчки я декламировала коллегам. Ну, например: "Трубы в следствии того, пропускают аш-два-о". Коллеги или ржали, или ругались, но равнодушных не было. Лукин посмотрел на все это безобразие и к обеду разогнал нас по домам.

К понедельнику ситуация немного устаканилась. Свет, протянутый от уцелевшей линии мигал и иногда гас от перенапряжения, но все же был. От таких перепадов вдобавок к двум залитым кипятком компьютерам перегорел третий, на середине написания обвинительного заключения, но это право слово, ерунда. В коридоре пахло уже не баней, а склепом. Усиливался этот запах по мере приближения к седьмому, пострадавшему кабинету. Я, Снег и еще несколько вольных и невольных бездельниц сидели в кабинете у хозяйки сгоревшего компьютера и развлекались чаем с печеньем и литературой. "Наша служба и опасна, и трудна! – декламировала я с чувством, не забывая откусывать от печеньки, - и на первый взгляд реально не видна: ведь во всем отделе выключили свет, и кипятком нам залило весь кабинет!" Бездельницы смеялись и аплодировали.

Отдельные личности подбивали коллектив сходить за пивом. Коллектив понемногу склонялся. "Ах, как жаль, что нам архив не залило! – продолжала креативить я. – У Хохольского печальное... лицо..."

На пороге кабинета стояли Лукин и Хохольский и глядели на меня со странным выражением на лицах.

-         Ай да Пушкин, – сказал начальник брезгливо, – ай да…  Аня, тебе что, нечем заняться?

Я тут же вспомнила, что есть, и даже очень много чем, и слиняла. А в отделе меня с тех пор так и зовут. Пушкиным.

Закадычные подружки Ольга и Марина всегда дежурили вместе. Оно и понятно: и кофе попить, и покурить, и потрепаться, и поработать даже куда приятней, когда не с кем попало, а с подругой. Начальник отдела тоже не возражал: ну, нравится им, и пускай, лишь бы работали. Не косячат – и ладно.

Подруги и вправду не то умудрялись думать, прежде чем делать хоть что-то, не то удачно ошибки свои исправляли прежде, чем о них становилось известно. Сами девушки говорили, что ничего смешного вокруг них просто не происходит. Мол, они бы и рады попасть в историю, но те их стороной обходят. За что и были на хорошем счету, насколько это вообще в районе возможно.

Но все когда-нибудь происходит впервые. Вроде и вечер тихий и спокойный выдался, ан нет. Позвонили по-дружески начальнику: мол, проверка с города едет, ты уж подготовься. Тот прошелся по кабинетам, на кого надо прикрикнул, подготовился, значит. Следователи его тоже послушали, покивали серьезно, да и пошли по своим делам: Ольга в кабинет, чай заваривать, а Марина, пардон, в туалет. Захватив, на беду, с собой мобильник.

А надо сказать, что ремонта в отделе не было с момента сотворения мира, ну, по крайней мере, со времен Октябрьской революции. Не меняли, соответственно, и проводку. Только заняла девушка стратегически верную позицию, свет мигнул и погас. И не только в туалете, а во всем коридоре. От неожиданности у товарища следователя аж руки опустились. И пальцы разжались. Мобильник с печальным бульканьем канул. Правда, не в Лету.

Случись эта история десятью годами позже, и будь на месте неубиваемого «кирпича» какой-нибудь смартфон – и никакой истории бы не случилось. Но телефон было вполне реально спасти.

В кромешной тьме Марина добралась до кабинета экспертов. Под жизнерадостный хохот ей вручили специальные перчатки (длинные такие, до локтя, уж не буду уточнять, что в них осматривают, бывает, что и вполне приличные вещи) и отправили на импровизированную рыбалку. С третьего раза телефон был нащупан и спасен. Но увы – только частично. Задней крышке, которая и раньше норовила отвалиться и зажить собственной жизнью, явно пришлась по вкусу водная среда. Огорченная, товарищ дежурный следователь вернулась в кабинет и пожаловалась закопавшейся в стол в поисках свечей подруге на печальную судьбу.

–         Фигня война! – обрадовалась Ольга. – Сейчас найдем свечку… а впрочем… сейчас мы одолжим тревожный чемоданчик и достанем фонарик!

Здесь надо добавить, что в дежурном кабинете в преддверии скорого смотра формы лежала чертова гора тревожных чемоданчиков – брезентовых вещмешков, больше похожих на армейские. Все они изначально имели деревянные дощечки с написанными на них фамилиями владельцев, но уже по много раз сменили хозяев. Иные люди уже ушли из милиции, кто-то перепутал «чемоданчик» с очень похожим чужим, у кого-то просто оторвалась дощечка… а кто-то за разгильдяйством не нашел ничего лучше, чем одолжить его у собственной матери, медсестры в военной части. Совершенно не подумав, что вещи могут там находиться другие. Например, военным в тревожном чемодане полагалась… дымовая шашка.

Но девушки об этом не знали – да им и простительно, не знал же хозяин.

Ольга с энтузиазмом верной подруги закопалась в чужой мешок. Под руки, как назло, попадалась всякая ерунда, то банка тушенки (навернуть бы ее сейчас, с хлебцем), то что-то трудноопознаваемое… о!

–         Нашла! – воскликнула она, нащупав нечто удлинненое.

И потянула на себя.

Дымовая шашка тихо, но удовлетворенно хлопнула, сдетонировав. В считанные минуты кабинет, а за ним и весь отдел заволокло густым дымом. Крайне недовольные коллеги, кашляя и неудобосказуемо ругаясь, спешно покидали здание.

Вы спросите, причем тут закон подлости, к чему я его вообще упомянула, как и то, что девушки наши никогда не косячили?

А вот к чему. Их коллеги с максимальной скоростью отступали на улицу.

Как раз вовремя, чтобы встретить подъехавшую как раз к крыльцу отдела машину проверяющих. Те очень смеялись.

…А что потом сказал незадачливым подругам  начальник следственного отдела – об этом история умалчивает.

Ради б-га, не ищите отсылок к автобиографии и внутренним комплексам аффтара. Мне просто хочется думать, что я еще не разучилась писать нормальные, человеческие вещи.

Машу Савину вырастила бабушка. Родители ее были вечно заняты своей работой куда больше, чем дочерью. Они рано уходили, поздно возвращались, и для них оказалось самым простым выходом отдать маленькую дочку на воспитании маме и теще.

Саму бабушку, наверное, не спросили. Она была кандидат филологических наук, профессор, человек нестарый и всеми востребованный. Если бы спросили, она бы не согласилась. Но перед фактом несостоятельности собственной дочери и ее мужа спасовала. Она тоже была всегда занята, но на внучку находила время.

Машу она воспитывала так же, как и собственную дочь, и детство девочки проходило как будто в бабушкиной молодости. Плохо учиться – значит ставить себя в ряд с большинством. Музыка – это классика, на худой конец, барды. Читать надо сначала золотой и серебряный век и только потом, когда вкус сформируется, можно побаловаться Стругацкими. То, что снаружи – ерунда по сравнению с тем, что внутри, и если ее не ценят, значит, рядом не те люди. Никогда не надо высовываться вперед, но при себя всегда стоит иметь собственное мнение.

Она была очень строгим воспитателем. Маша стыдилась четверок гораздо больше, чем иные ее одноклассники двоек, а бабушкин острый язык пугал ее куда сильнее, чем сверстников отцовский ремень. Бабушку девочка немного побаивалась, но гораздо больше любила.

Многое, если не все, было совершенно правильным, вот только Машиных сверстников воспитывали как-то иначе. Она росла тихой, очень умной и очень послушной, старательной отличницей – не зазубривающей, а понимающей. Ходила в музыкальную школу, послушно отбарабанивая на стареньком пианино этюды и вдумчиво, наслаждаясь каждым звуком, играла Баха. Брала разнообразные призы на олимпиадах и никогда этим не гордилась. Одноклассникам объясняла материал по первой просьбе, но списывать никогда не давала, ни с кем близко не сходилась и по каждому поводу советовалась с бабушкой.

Ее ровесники в это самое время слушали «иванушек», мечтали стать кто бандитом, а кто бизнесменом, активно общались и поначалу искренне старались подружиться с нелюдимой и странной Савиной.

Маша в то время точно знала, что это не ее. Внешнее, а не внутреннее. Ей было хорошо с бабушкой, книгами и устаревшей, как говорили одноклассники, моралью. Она и профессию для себя выбрала соответствующую своей устаревшей морали: тихую, нужную и правильную. Учитель русского языка и литературы. Училась и в университете очень хорошо, вот только к разухабистым деревенскими девицами, выбравшим ту же профессию, ее тянуло еще меньше, чем к прежними одноклассникам.

Ее мама умерла, когда Маше Савиной было девятнадцать. Автомобильная авария, пьяный водитель, рядовой случай. Отец позвонил им с бабушкой, говорил очень сухо и коротко, ограничившись датой похорон. На саму Машу, как ни странно, это не произвело почти никакого впечатления. В отличие от бабушки. Та долго смотрела в стену и что-то тихо шептала. Прислушавшись, Маша разобрала: «Доченька моя, доченька… почему же я тебя не замечала».

Маму похоронили быстро и как-то буднично, но с того самого дня девушка стала замечать, что с бабушкой происходит что-то странное. Она стала часто останавливаться на одном месте, глядя в одну точку и шевеля губами. Протерпев около полугода, Маша вытащила бабушку на полное обследование. Из сложного, непроизносимого диагноза девушка поняла только одно: у бабушки в голове опухоль. Не злокачественная, но внутри черепа опасна любая. Можно сделать операцию, а можно оставить все как есть. Так будет продолжаться еще долго, состояние будет ухудшаться, но очень медленно. Бабушка к перспективе отнеслась равнодушно, а сама Маша, признаться честно, не слишком поверила.

Они продолжали жить, как жили. Девушка училась, начала подрабатывать репетиторством, стараясь не обращать внимания на то, как иногда становящаяся незнакомой старая женщина о чем-то беседует с маминой фотографией. По вечерам бабушка и внучка, как и раньше, читали друг другу стихи, Маша играла на пианино прелюдии и фуги. Она по-прежнему была одинока: ни друзей, ни любимого.

Года через три, разбирая старые альбомы, Маша внезапно наткнулась на позапрошлогодние снимки бабушки и поразилась: незаметно для нее та из ухоженной моложавой женщины превратилась в старую развалину. Чем дальше, тем быстрее шел процесс. Бабушка почти перестала ходить.

Поначалу доводя ее под руки до туалета Маша, как и всегда, не думала, за что это и почему. Надо – значит, надо. Есть – значит, есть. Это ее крест. Когда та перестала вставать, подкладывая судно, девушка впервые подумала, как же так получилось.

Почему она в двадцать четыре года – одинокая, ничего в жизни не добившаяся, кроме следования чужим принципам, смертельно усталая женщина? Почему если она не в школе, если не проверяет тетради, то неизменно у постели умирающей старухи? Почему нельзя жить иначе?

Через долю секунды Маша изругала себя за эту мысль. Бабушка вырастила ее буквально с пеленок, была для нее и отцом, и матерью, а что она, неблагодарная скотина, что думает?!

Но появившись один раз, мысль больше не уходила надолго. Стоя ли в очереди за бабушкиными лекарствами, моя ли пропахшую больницей маленькую квартиру, занимаясь ли своими делами, Маша неизменно возвращалась к осознанию своей совершенно бесцельной и неправильной жизни.

Бабушка вырастила ее? Да зачем она согласилась?! Не нужно было брать на себя такую обузу, как маленькая внучка. Лучше бы она росла, как все, с вечно занятыми родителями. Может быть, слушала бы не Баха, а «иванушек», зато сейчас была бы уже замужем, с ребенком, а не больной старухой на руках.

Потом неизменно приходило раскаяние. Маша рыдала, заперевшись в туалете, и не могла сказать, кого жалеет больше: бабушку или себя. И бабушка, конечно, обо всем догадывалась.

Однажды она позвала Машу к себе сразу же после приступа раскаяния: зареванную и несчастную.

– Не гробь себе жизнь, девочка, – сказала она. – Ты же видишь, непонятно, сколько я еще проживу. Ну сдай ты меня в дом престарелых. Тебе же жить надо, ты молодая. Только приходи иногда, мне больше и не надо.

– Господи, зачем ты меня мучаешь?! – закричала Маша, давясь слезами. – Мало тебе, что я сама себя мучаю, ты масла в огонь подливаешь! Я тебя всю жизнь любила, как себя не любила. А теперь себя и вовсе ненавижу!

Всю ночь она ревела, горько и жалобно. Бабушка, ее любимая, всегда знающая, как поступить, всегда такая сильная – а теперь такая жалкая – бабушка предлагала ей немыслимо неправильное, но такое жутко притягательное решение. Сама бабушка всю ночь молчала, не пытаясь, как обычно, утешить Машу.

«Внутреннее. – Повторяла про себя девушка. Она была учительницей русского языка и литературы и не только говорила, но и думала красиво и внятно. – Внутреннее, а не внешнее… разве ей было дело до того, что у меня внутри? Была ли я счастлива? Нет, нет. А нужна ли ей была счастливая внучка? Или внучка, за которую не стыдно? За меня не было, за меня и сейчас не стыдно. Золотая медаль, красный диплом, полная самоотдача сначала учебе, потом работе, теперь ей. У меня никогда не было ничего внутреннего, только внешнее, но слишком непохожее на других. Да и у нее тоже».

«Люблю ли я бабушку? – спрашивала она себя часом позже. – Любила ли вообще когда-нибудь? Да, безусловно, она ведь вырастила меня, но что я чувствую к ней сейчас, кроме обиды, жалости, отвращения? Моя сегодняшняя любовь к ней – такое же внешнее, как и вся моя жизнь».

«Мое внешнее, тщательно созданное ей за двадцать четыре года, все – что у меня есть, – сказала она себе около четырех утра. – Я буду ненавидеть себя, если сделаю так, как она предложила, потому что тогда у меня не останется даже его».

В половине шестого Маша услышала ре-минорное адажио Баха. Она испугалась, что включился старый магнитофон, но потом поняла, что это мерещится ей от бессонной ночи. В звуках хотелось растворяться и плакать. Впервые за последнее время не от обиды, а от красоты.

Может быть, ее внешнее, которое так тщательно лепила бабушка, за двадцать четыре года капля за каплей стало настоящим, действительно важным внутренним? Может, так оно всегда и бывает? Это была такая простая и ясная мысль, что Маша чуть не захлопала в ладоши. Впервые за последние несколько лет ей захотелось прыгать от счастья.

Она напевала, когда умывала и кормила завтраком бабушку, пританцовывала, варя кофе, и на занятия пошла с ощущением, что произойдет что-то хорошее. После занятий она пошла не домой, как обычно, а в маленькую парикмахерскую возле дома. Там, обмирая от собственной смелости, Маша Савина впервые в жизни коротко остригла свои длинные, до пояса, волосы, обесцветила их. В переходе метро купила пунцовую помаду и ярко накрасила свои бледные, тонкие губы. Из витрины ей улыбалась чуточку вульгарная, чуточку сумасшедшая, но очень молоденькая и очень счастливая девица в старомодном и скучном учительском костюме. «Все будет хорошо, ба, – шептала девица, – все будет хорошо, я полюблю тебя снова, такую, какой ты стала, старую, слабую, больную. Сначала понарошку, для виду, не признаваясь даже себе, как тяжело быть сильнее тебя, а потом по-настоящему, как в детстве, когда звала тебя мамой».

Широкая, слегка безумная Машина улыбка слепила глаза прохожим. Ей улыбались совсем незнакомые молодые люди. Им нравилась внешняя составляющая Маши Савиной, но тут уж ничего не поделаешь: она действительно была очень симпатичной девушкой. И снаружи, и, как ни странно, внутри, хотя сама не догадывалась об этом.  

Я сегодня хотела выложить совсем другую историю, веселую, про проститутские сапоги и фиолетовый лак для ногтей. Но тут внезапно написалось. Не баечка и не ржачечка. Я предупредила.

Давным-давно, когда мне еще не нужно было думать, что я скажу, чтобы это поняли не только мои коллеги… Когда фраза «адвокат не хочет подписывать 217-ую» еще была нестрашной и непонятной… Когда мои соседи еще здоровались со мной, а не шептались за спиной, как только пройду мимо… Когда я была страшненькой, нецелованной девочкой, люто мечтавшей о мальчике, который прельстится моей зачаточной грудью и акселератской задницей… В общем, давным-давно у меня был отец.

Не знаю, каким он был мужем: сведения у меня противоречивые. Не знаю, каким он был сыном, но думаю, что хорошим, бабушка рассказывала. Не знаю, что из него вышел за брат: тетке знать об этом лучше. Я знаю только одно: лучше отца не было в мире. Он рассказывал мне сказки, которые сочинял сам. Ездил в далекие велосипедные походы, прихватив всех ребят с нашего переулка. Водил купаться половину поселка, со сплавом на резиновой лодке и загораниями на пляжах. Он играл с нами в футбол летом и строил снежные крепости зимой. Насаживал мне на крючок червей, а потом снимал рыбу, потому что и червей, и рыбу мне было ужасно жалко. Рисовал стенгазету с нашим классом и учил весь подъезд английскому языку. Мне завидовал лучший друг Макс, потому что максов отец пил, не просыхая, а мой всегда вел себя так, что ни у кого даже не возникало сомнений, что мы взяли его гулять, просто потому что он мой лучший друг и хочет погулять с чужим папой, а не со своим. Мне завидовала подружка Лена, потому что папа приезжал на дачу каждый вечер и рано утром уезжал на электричке на работу, а ее – приезжал раз в месяц, очень уж уставал на своем заводе. Мне казалось, что все вокруг видят, какой у меня замечательный папа (я всегда называла его именно так, не опускаясь до плебейского «бати», с присущим мне уже с детства снобизмом).

Он прощал мне абсолютно все (а я была редкостно омерзительной такой девочкой, папой же и избалованная). Самое большое развлечение у нас на даче было лопать чужую малину с куста. Пофигу, что своя в три ряда возле бани, чужая – вкуснее. Пойманная на месте преступления я топала ногами и визжала на ультразвуке. Отец давал мне профилактического пенделя и наказывал, не разговаривая со мной минут десять: больше я не выдерживала, рыдала и каялась. Правда, на следующий день все равно тырила чужую малину и гоняла соседского кота, но неумолимый, всеведущий папа находил меня и объяснял, что брать чужое – нехорошо. И вел меня речку, чтобы не занималась всякой непотребщиной.  

Я не заметила, когда он заболел: слишком маленькая была. Он и сам не сразу это заметил, а и осознав, не понял серьезности и не стал лечиться сразу. Да и диагноз не в момент поставили. А мне было восемь лет, и папа носил меня на шее, и все мои друзья завидовали нам. Я очень-очень хотела вырасти таким же, как он, высоким, красивым и сильным. Как мама не хотела, а как папа – да. Очень.

Я росла, а он болел, но это происходило так медленно и незаметно, что никто, кроме мудрой моей мамы ничего толком и не понимал. Папа рисовал с моим классом стенгазету «Классная правда», а то, что мы больше не загораем на пляжах, потому что ему нельзя, меня больше не смущало. С возрастом выросла и интересующая меня непотребщина. Загорать теперь хотелось в окружении красивых мальчиков года на три меня постарше, чтобы у них были деньги на колу и мопед. Мопед был моим фетишем, и я регулярно представляла себе, как в семнадцать лет мой принц, подозрительно похожий на Гедеона Буркхарда в сериале «Комиссар Рекс» подвезет меня именно на фырчащем и пукающем китайском монстре к самому шикарному университету. И я, вся в кожаной мини-юбке и лучах нездорового восхищения, войду в храм науки.

Я росла. Папа все реже вставал с дивана, но меня уверял, что уж он-то обязательно поправится. Я верила; а чего бы не верить, росла, взрослела и познавала правду. Она открывалась мне медленно и не сразу. Только к седьмому классу я обнаружила, что почти у всех моих одноклассниц есть грудь. А попы нет. Или, вернее, есть, но гораздо меньше, чем у меня. Прыщей тоже меньше. А на ногах – супершикарные сапожки на каблучках, а не мамины, до которых у меня как раз доросли ласты. Папа утешал меня, что я самая красивая. Я по привычке верила, но подозревала, что прекрасного принца с мопедом и колой, а лучше бы уже и пивом, мне не видать, как своих ушей, и устраивала лютый геноцид своим прыщам. Прыщи не сдавались, и как мифическая гидра, вырастали по три новых на месте одного старого. Я в ответ устраивала им химическую атаку спиртом, уксусом и лимоном, полируя все сверху слоем дешевого тонального крема осязаемой толщины. Может быть, я бы понравилась еще кому-нибудь, кроме папы, но он, к несчастью, привил мне любовь к чтению. Читать и вообще хорошо учиться было не очень-то модно, и прощалось только тем, кто и рожей, и кожей вышел. Я к таковым не относилась, и принцы всех мастей обходили меня стороной. Впрочем, нет, вру, был один косоглазый и косолапый (да не вру я, не вру!) Ваня, мальчик с сольфеджио, который носил мою сумку с нотами, угощал меня колой в «Марио-пицце» и на прощание слюняво целовал в щеку. Некоторое время я велась на колу, но потом сообразила, что такими темпами он скоро позовет меня в гости, и там придется целоваться по-взрослому, с языком. Целоваться с языком я хотела, но только не с Ваней. Он мне, пожалуй, мог губу зажевать и не заметить. Отношения пришлось в спешном порядке прекратить.

Близких подруг у меня на тот момент тоже особенно не было, даже несмотря на то, что на моем фоне почти каждая одноклассница выглядела мисс мира. Ибо детский снобизм к тому моменту только окреп, и да, я все еще верила папе, когда он говорил, что я самая красивая. Общалась я с двумя девчонками, соседками с первого этажа. Одну звали Дашка-водородка, в честь водородной бомбы и Дашкиной толщины. Вторую – Голёна Голёновна, в паспорте у матери, Алена, потому что она была в бывшей нашей дворовой компании самой маленькой, и во всех играх «голила». То есть, водила, если литературным языком. Обе они были такие же страшные, как и я, а Алена вдобавок успела отметить только двенадцатый день рождения.

Однажды, восьмого, как сейчас помню, марта, мама сказала мне, чтобы я пошла и погуляла. Вот так вот. Мама моя, которая разрешала встать из-за письменного стола только для того, чтобы сесть за пианино, и вдруг такая фишка. Я, конечно, не растерялась, и пошла. Но не гулять, а к Дашке.

–         О, Грушницкий, – сказала мне Дашка, которая так звала меня за мою фигуру в форме груши. Не какой-нибудь «лесной красавицы», а самой настоящей, кособокой и непропорциональной «конференции». – Ты вовремя забежала. Мои свалили в гости к родне, а Голёне отец подкинул бабок.

Я загрустила, потому что мой собственный отец давно не подкидывал мне денег, и только рассказывал сказки, в которых я, в общем-то, уже не нуждалась. Но потом подумала, что чужие средства – ничем не хуже собственных, если идут на общее дело, и обрадовалась. И как оказалось, обрадовалась мало.

–         Мы тут подумали, – заговорщицки продолжила Водородка, – и решили, что позовем в гости еще и Вальку-с-первого-подъезда.

Тут я на некоторое время потеряла дар речи от восхищения. Валька-с-первого-подъезда, Валька-шпана, Валька-тюрьма-по-тебе-плачет был тем самым кумиром, тем принцем с мопедом и криминальными наклонностями, от одного вида которого громче стучало мое сердце. Он был, конечно, не так умен, как папа, но безусловно столь же красив.

–         Он купит нам пиво и будет играть с нами в бутылочку. На французские поцелуи. – Закончила моя коварная подруга, и я окончательно обмерла от счастья.

Пиво и бутылочка на поцелуи – это серьезно и очень по-взрослому, к тому же с грамотным тактическим расчетом. Если не купить алкоголя, Валька с нами играть не станет, а может, и вовсе не придет. Просто напиться –  целовать он если кого и станет, то Водородку. Она, конечно, толстая, но хоть не прыщавая. А от священного долга бутылочки отвертеться нельзя, придется радовать и малолетнюю Голёну, и страхолюдную меня.

–         А он придет? – на всякий случай уточнила я.

–         Он уже за пивом пошел, – успокоила Дашка, и я поняла, что фиг бы они меня позвали, если б сама не пришла. Подруги называются.

Через полчаса мы уже высосали по бутылочке «Миллера», ибо Голёнин отец никогда не скупился на свое сокровище, расположились на ковре и приготовились становиться взрослыми женщинами. Алена потихоньку клевала носом и вскоре, привалившись к дивану, уснула. Валька перевел взгляд с меня на Дашку, потом снова на меня, и тяжело вздохнул.  Бутылочка описала первый круг и, по всемирному закону подлости указала на Водородку. Та оживилась и принялась вкушать плоды своей взрослости.

Валька-шпана силком отодрал от себя раздухарившуюся подругу, придвинул ей пустую бутылку и отхлебнул из полной. Дашка раскрутила рулетку и попала снова на единственного наличного мальчика. Тот тяжело вздохнул, выпил еще и принялся отбывать свою трудовую повинность.  И так раз пять или шесть.

Я молча страдала. В моей голове зрело подозрение, что они специально крутят бутылку каким-то хитрым образом, а меня позвали лишь для того, чтобы насладиться зрительским бессилием. Но тут бутылочка, как по команде, встала, показав горлышком точно на меня. И крутила ее вовсе не Дашка. Принц вздохнул и допил из второй бутылки пива последние глотки.

И тогда я забыла, что можно дышать носом. Мне не хватало воздуха, но оторваться от принца Вальки на красном мопеде я уже не могла, как будто нас склеили клеем момент. Я прижималась к нему, бестолково шныряла языком у него во рту, а он тискал меня за недоразвитую грудь и переразвитую попу, и кажется, получал от этого самое настоящее удовольствие. И когда Дашка-водородка буквально растащила нас, мы оба хватали ртами воздух, как рыбы, и не могли понять, как не задохнулись, пока целовались, и как не поняли, что могли задохнуться.

Валька посмотрел на меня мутным пьяным взглядом и добавил:

–         А тебя я завтра на мопеде катать буду. Если батя ключи от гаража даст.

Я поняла, что именно завтра могу познать легендарную половую любовь, и содрогнулась от восторга. Дашка-водородка тоже содрогнулась, от ненависти ко мне. Переглядываясь неодобрительно, с моей стороны торжествующе, с Водородкиной - завистливо, мы быстренько растолкали Алену, выгнали ее домой и засели играть в барби. Возраст у нас был самый подходящий, когда легендарная половая любовь интересует уже, а куклы еще.

К вечеру пришли тетя Таня с дядей Витей, Дашкины родители, посмотрели на меня, как на жертву атомной войны, с жалостью, и сказали, что если я хочу, то могу остаться у них ночевать. Мы с Дашкой к тому моменту уже помирились, легли спать на одном диване и полночи проговорили о том, как же здорово Валька-шпана целуется.

А утром, вернувшись домой, я узнала, что ночью умер мой папа.

Надела куртку и пошла гулять по двору. Плакать мне как-то не хотелось. Знала, что должно, но совсем не хотелось, я ходила, пинала серый мартовский снег своими ластами в маминых сапогах, и думала, что же мне теперь делать.

–         Эй, Анька! – вдруг заорал мне кто-то. – Грушницкий! Пошли на мопеде кататься, мне батя ключи дал!

Я оглянулась. Возле помойных бачков стоял Валька-с-первого-подъезда и наяривал вдоль своего агрегата грязной тряпкой. Валька-шпана, мой прекрасный принц на красном мопеде, начищал своего прекрасного скакуна ради меня, а я стояла и смотрела. Он что-то кричал еще, а я слышала только два слова, «батя» и «Грушницкий». Валькин папа дал Вальке ключи от гаража. Мой папа всегда называл меня самой красивой. И тогда я впервые в жизни громко и отчетливо сказала:

–         Пошел на хуй, мудак. Еби другую дуру.

Развернулась и пошла домой.

Это было давным-давно. Голёна Голёновна  стала Леночкой, она красива, как песня, и живет последние лет пять-шесть с мужиком, который ее очень любит и обеспечивает, не хуже папы. Дашка-водородка похудела, похорошела и научилась вместо французского поцелуя французскому языку. Она работает в службе сопровождения иностранцев (без дураков, она не проститутка, а просто шикарная красавица-переводчица, если с кем и спит, то только по любви). Валька-тюрьма-по-тебе-плачет оправдал надежды соседей, отсидел и теперь работает «шОфером». Со мной он не здоровается. Не потому что старое помнит, а потому что ему моя работа не нравится.

А я познала легендарную половую любовь только через пять лет, на посыпанной засохшими лепестками роз продавленной общажной кровати, с законным мужем. Любовь была так себе, я дольше лепестки из слегка похудевшей попы выковыривала. Может, потому что мы оба были молодые и неумелые, а может, оттого что я не люблю целоваться по-французски. Не то чтобы совсем, с девушками у меня получается неплохо и к обоюдному удовольствию. А с мужиками – не могу. До тошноты не могу. И точно так же до тошноты не люблю, когда мужики называют меня красавицей.

Однажды мы с любимой женщиной заведем дочку, и вот ее я назову самой красивой. Может, я научу эту маленькую девочку любить себя так, как любят родители. Несмотря ни на что.

Это было давно и неправда, не скажу когда и не скажу с кем

В редакциях газет, как известно, собираются  люди умные. Если газета старая, с историей, то редакционный коллектив делится примерно на две равные части, на «дедушек» (старую гвардию) и «девушек» (молодую поросль). А в отделах новостей – проверьте по любой газете – девушек всегда больше всего, и там они самые красивые. Объяснить это в принципе несложно: старой гвардии в городских газетах далеко от Москвы не так много осталось, хватило бы на сложные аналитические материалы. А новость – она новость и есть, абы как кто угодно напишет, а что уж совсем плохо, редактор поправит.

Но наша редакция, назовем газету, скажем, «Сибирский вестник», была нетипичная. В плане «дедушек», «девушек» и новостного отдела там все было как везде, но были и мужчины, и мужчины совсем еще не старые.

Во-первых, был, конечно, сисадмин. Звали его Василием. Василий был молод, пузат и неженат, а кроме того любил выпить. Еще был шеф криминального отдела Сережа. Тот был ненамного старше сисадмина, также неженат, да к тому же еще и строен, вот только выпить любил не меньше. А еще был ответственный секретарь Илья. Даже тому еще не было тридцати, он почти не пил, был красив, и потому обременен беременной женой, что не мешало ему ухлестывать за всем новостным отделом сразу, кроме «дедушки»-шефа. Кстати, не будь этого новостного отдела, не было бы и никакой истории. Потому что одним из корреспондентов в нем была Асечка. 

Асечка – вообще песня отдельная. Она училась в институте и, как раньше говорили, была «спортсменка, комсомолка и просто красавица».  В комсомоле, правда, не состояла: время не то. Зато занималась легкой атлетикой, а мордочкой своей, юной и свежей, а может и иными выделяющимися местами, наводила мужскую часть редакции на неподобающие мысли. Писала она не лучше и не хуже других, а если и были какие-нибудь особенные ляпы, до редактора они не доходили, находились желающие вычитывать.

И вот как-то на шестое марта, в преддверие международного женского дня, собрался в редакции междусобойчик. Редактор на радостях раздал новостному отделу зажиленные гонорары за два месяца. Их тут же пустили на укрепление дружественных связей внутри коллектива, и к вечеру товарищи журналисты без исключения пребывали в том состоянии, которое в милицейских протоколах называется состоянием алкогольного опьянения. Старая гвардия во главе с редактором разъехалась по домам первой, чтобы «не мешать молодежи». За ними подтянулись те, кто торопился к мужу или жене. А молодежь в составе шести человек – помянутых выше парней, не исключая и женатого отвсека, Асечки и двух ее коллег по отделу, скажем, Яночки и Леночки, – осталась праздновать.

А как праздновать, если возраст присутствующих от девятнадцати до двадцати девяти лет, состав компании – три парочки, алкоголя хоть залейся, но место все же присутственное? Выпили они вина, потанцевали под «Фабрику», выпили еще, покурили. Ощущая острую необходимость в чем-то прекрасном, потанцевали под «Битлз», выпили водки и спели под гитару про фантом и про пахнущие полынью розы. А время еще раннее, шесть часов всего, расходиться парочками по кабинетам рано. Стоят они у окошка и смотрят на пейзаж. Молодые все, романтики, в головах дурь, а за окном вид прекрасный, рабочий район в ночных огнях. И, что характерно, не только вид, но и крыша. Бывают такие здания, многоуровневые.

И тут Асечке, как самой молодой и романтичной, а потому глупой, приходит в голову гениальная идея: почему бы им не слазить на крышу, не погулять там в возвышенной обстановке..

–         Ой, замечательно, такая романтика!

–         Мальчики, вам нельзя же, пьяные все.

–         Молчи, женщина! Я тебе покажу, что такое ночной Новосибирск.

–         А как мы оттуда вылезем?

Вопрос-то по делу. Здание панельное, скользкими такими белыми плиточками отделанное. От крыши до окна седьмого этажа залезть можно, но только если руки сильные и уж точно на трезвую голову. Журналистов это, впрочем, не останавливает: на то они и журналисты, чтобы на всякие минутные трудности не отвлекаться.

«Мальчики» живо нашли самое удобное окно, почему-то в мужском туалете. Чтобы «девочкам» было удобнее спускаться и подниматься, поставили под окном на крыше стул. Комфорт, значит, обеспечили. Помогли хихикающим дамам спуститься и разбрелись по разным углам и разным видам:

–         Яна, ты такая красивая сегодня!

–         Илюш… куда руки?.. я же замужем…

–         Так и я женат.

Нацеловались, в общем. Замерзли. Да и вино в кабинете еще не кончилось. Полезли обратно. Асечка – первая, конечно. Гордо стул отодвинула, подпрыгнула, подтянулась – и уже в окне. Чудеса эквилибристики. Коллеги восхищенно присвистывают и выслушивают пожелания вести здоровый образ жизни.

Образ жизни он, конечно, важен, да дело было там в другом. Вдоль стенки, на уровне коленей сетевые кабели тянулись, и как раз под окном они на маленьком металлическом крепеже висели. Асечка весит мало, хорошо, если полтинник наберется, она на этот крепеж оперлась и подпрыгнула.

Парни тем временем по-простому подсадили со стула на подоконник своих девушек. Молодцы, гиганты. Потом попробовали сами залезть – без стула. Крепеж они не заметили – прыгают, за карниз цепляются, ляжками, аки молодые кабаны, дрыгают. Однако же мужская часть редакции особенно пьяна, и без стула залезть не получается. «Мальчики» прыгают, ругаются. «Девочки» в окне мужского туалета стоят, хихикают.

Пододвинули стул. Залезли. Жарко всем, потные. В морозном туалетном воздухе прямо-таки висит, что праздник «накрылся». А стул стоит внизу, на крыше. И достать его никак нельзя.

Но журналисты тем и отличаются от людей обычных, что горазды на всякие выдумки. Лег начальник криминального отдела животом на подоконник. Ответственный секретарь его за одну ногу держит, системный администратор за другую, девушки рядом стоят, подбадривают. Не дотянуться до стула.

Поменялись местами. Положили на подоконник отвсека, держат его за ноги, он к стулу тянется. Не дотянуться.

Тут все вдруг вспоминают, что Асечка и без злосчастного предмета мебели в окно влезла. Девушка и сама рада повторить на бис. Вылезла в окно, подала стул, красота.

Вот только прыгает она, прыгает, а в окошко забраться не может. Отвсек, сисадмин и начкримотдела мужчины все крупные и дородные, пока молодецкую удаль демонстрировали, ножками дрыгали и крепеж для проводов из стенки-то и выбили.

Асечка прыгает, «девочки» злорадствуют,  «мальчики» тревожатся. В отделе спорта сняли жалюзи, в окно толкают: лезь, мол, по ним. Кто-то уже предлагает вылезти и подсадить, а там уж разберутся. В общем, ситуация такая, что впору охрану с первого этажа звать: те хоть журналистами и презираемы, зато, как стекло, трезвые.

Но слава богу, вспомнили, как стул доставать хотели. Лег начальник криминального отдела животом на подоконник, взял девушку за руки, его взяли за ноги, так вот, журналист за журналистку, сисадмин за журналиста и вытянули свою красавицу.

Смотрят на стул, а на том от мороза кожзаменитель на сидении лопнул.

Господа журналисты посмеялись, выпили, а стул от греха подальше на пожарную лестницу снесли.

И вот все бы ничего, но на следующий день оказалось, что во всем здании пропал интернет.  Хорошо господа журналисты провода оборвали, с мясом. Техники по крыше долго ходили, ругались, но «Сибирский вестник» поголовно молчал, как единственный пленный партизан.

А вместе с интернетом пропал и стул с пожарной лестницы. Но на это по такому поводу никто внимания не обратил. Седьмое марта оно, как известно, еще страшнее шестого. А стул – поди еще докажи, был он или не был.

Убога и уныла обстановка кабинета дежурного следователя в среднестатистическом отделении полиции – РУВД совкового образца. Два стола, четыре стула, один компьютер (ровесник иных сотрудников), сейф стоит (из замочных скважин ключи торчат), диван, на который не ложиться, садиться страшно.  Единственный предмет роскоши – телевизор, и тот сломался. Лет пятнадцать назад.

Убог и уныл внутренний мир типичного следователя. Мозг его переполнен  нормами УК и УПК вперемешку с бездарными указаниями начальника (обычно имеющего крайне далекое от юридического образование), причем все это находится в состоянии хаоса или же комнаты общежития после доброй студенческой попойки. Уже через месяц напряженной работы взгляд молодого сотрудника начинает останавливаться на лицах спешащих навстречу ему прохожих: жулик. И вот этот жулик. А уж на этом точно пробы ставить негде. А это честный слесарь шестого разряда Петр Петрович со смены домой идет. Ну, или коллега с другого района к девушке в гости (хотя вот он-то наверняка жулик).

Убога и уныла, в общем-то, и работа в полиции. Сплошные кражи, да грабежи, да угоны, все щедро приправлено наркотиками. Ни тебе убийств кровавых, как в детективах Марининой, ни беготни с пистолетами, как в детективах Незнанского, сидят бедные следователи попой на стульях и бесконечные бумажки пишут. Скучнее разве что труд дознавателя, ну да мы не о дознавателях говорим.

И вот сидят в дежурном кабинете два молодых следователя, она и он. Она первым номером (то есть, на ночь останется), он вторым (значит, в девять часов вечера домой свалит). А вызовов на дежурстве то густо, то пусто, и вот сегодня как раз пусто. Сидят они, скучают. Им бы в засаду, на амбразуры, за помойные бачки. Но они не герои и даже не опера, а всего лишь молодые следователи. И телевизор не работает, и курить каждые пятнадцать минут – ни денег, ни здоровья не напасешься.

И случается на этом фоне закономерное, в общем-то, явление. Деградация и впадание в детство называется. Он идет до ближайшего магазина за едой и покупает помимо пирожков с собакой и доширака с вышедшим сроком годности маленький мячик-попрыгунчик из автомата. Детскую игрушку такую.

Она в восторге. Даже если б он положил ей к ногам весь мир и достал луну с неба, она бы так счастлива не была. Садятся молодые специалисты друг против друга и начинают нехитрую игру. Один мячик в пол кидает – тот отскакивает – и прямо в руки другому. Если делать нечего, можно так до бесконечности играть. Когда надоедает, они начинают этот самый попрыгунчик в сейф кидать, или в стенку, или вовсе в потолок. Наша милиция нас бережет, в общем. (Есть у этой поговорки и продолжение, самими сотрудниками нежно любимое и часто повторяемое: наша милиция нас бережет, сначала посадит, потом стережет). Но это к нашей байке никакого отношения не имеет.

А РУВД, надо добавить, занимает первый этаж и подвал. Кабинет дежурного следователя сверху, а прямо под ним, под землей сидит зам по тылу и потихоньку сходит с ума от безделья. Это обычно так происходит. А в этот день ему не до безделья: под упругий стук вполне себе увесистого мячика ему ни сериал не посмотреть (не слышно), ни о вечном подумать. Только задумаешься, а у дежурных следователей там наверху как раз чемпионат по попрыгунчику в решающую фазу входит. Он к ним раз поднялся – какое там,  тишина да благодать, она бабусю-терпилу допрашивает, он на диванчике журнальчик читает. Начальник тыла им:

-        Вы тут чем, такие-разтакие, стучите?!

А они ему, на голубом глазу:

-        Ничем, Зам Замыч, вы бы кабинет на прослушку проверили, в заельцовке, говорят, так же стучало, а потом оказалось, у них «жучок» стоял. Тамошнего зама по тылу потом в наручниках вывели и обратно не вернули. Вы, говорят, ремонт в квартире сделали, а у нас в кабинете на стул сесть боязно, чтоб зад не занозить.

Короче, вышел начальник тыла, заслуженный офицер, от наглых молокососов-следаков, как обкаканный. Он, значит, старается на нелегкой ниве снабжения родного отдела, заботится о них, как о родных, а они какие-то намеки странные себе позволяют. Дождутся они у него теперь новых стульев. Как раз к пенсии по выслуге лет.

К себе вниз не пошел, дотащился  (вспоминая о рулоне линолеума в багажнике) до дежурки, осмотрел «стволы», но поскольку его и ее пистолетов на месте закономерно не оказалось, гадить подобным примитивным образом не получается. Тогда он смотрит личное оружие у всего следственного отдела, и находит его позоряще честь офицера грязным. А душа все равно болит. Спускается зам по тылу в свой кабинет и включает мозг. Среди коробок с лампочками и банок с краской рождается гениальная идея. Начальник тыла стремительно бросается  в камеру хранения вещдоков и зарывается в угол с бесхозными вещами. А наверху, в кабинете дежурного следователя, все стучит попрыгунчик.

Через неделю приходит нашим молодым следователям вновь очередь дежурить. Ему первым, ей второй. Они, как пришли, сразу садятся работать: сначала ставят чайник, а потом берутся за попрыгунчик. То в пол, то в сейф, то в пол, то в сейф. Потом поработают немного, дело там возбудят, кого допросят, куда съездят, да и снова за мячик. И вдруг слышат тихонько-тихонько так «Бзз! Бзз!» Как будто телефон вибрирует. Два раза прожужжало – и замолчало. Наши молодые специалисты хватаются за свои «трубки», но нет, никто им не звонит. Ну, показалось, работа-то у них нервная, то пистолет чистить заставят, то чай допить не дадут. Они дальше своими делами занимаются.

А через пятнадцать минут снова «Бзз! Бзз!». Тут они насторожились, ящики столов проверили: вдруг вчерашняя смена телефон забыла. Нет, не забыл никто. Два следователя, два телефона, оба молчат. То ли глюки коллективные, то ли в самом деле прослушка. Хотя, вероятнее всего, зам по тылу несправедливо обиженный развлекается.

Они давай кабинет перерывать, что жужжит, где жужжит – непонятно. Молодые наши специалисты уже генеральную уборку сделали, чего дежурный кабинет со дня последнего ремонта не видел, результату ноль, а «прослушка» как жужжала, так и жужжит.

К обеду их обоих уже трясти начало. Только, значит, соберешься с мыслями, чтобы поработать, или наоборот расслабишься, чтобы пообедать, а в кабинете «Бзз! Бзз!» начинается. Каждые пятнадцать минут, часы сверять можно. Дошло до того, что они по очереди к экспертам сбегать начали, чтоб ушами отдохнуть, и за каждый вызов чуть драться не начинали, кому на волю уезжать. Про попрыгунчик даже забыли.

Так день и прошел, часы шесть показали – время, когда все, кто не на дежурстве, по домам расходятся. В 18:00  прослушка еще жужжала, к 18:15 на три минуты опоздала, а в 18:30, 18:45 и 19:00  и вовсе молчала. Устала, видать, или батарейки скончались, подумал бы человек неподготовленный. Но следователям деньги платят не за то, что они задами своими рискуют, на старые стулья садясь, а за мудрый их следственный мозг. И к семи уже часам в отдохнувших головах рождается мысль, что не иначе как зам по тылу, низкая душонка, за попрыгунчик мстить устал, домой приехамши.

Следователи предпринимают вторую попытку отыскать зловредную жужжалку, раскидывают все, что с утра прибрали, но найти ничего не могут – последний ремонт уже при этом начальнике тыла делался, ему ли не знать, что и куда засунуть можно. Остается только надежда (слабенькая такая, честно признаться), что рано или поздно у жужжащего пыточного орудия аккумулятор сам собой разрядится. Но, с другой стороны, что мешает коварному мстителю повторить свое подлое дело, ключи-то у него от всех кабинетов есть?..

«Сломавшаяся прослушка» все жужжала и жужжала, к чести зама по тылу, не только при наших молодых специалистах, но и при других имевших несчастье обидеть его. И только через месяц кто-то в диван ключи уронил, пришлось его раскладывать, внутри шариться – тут-то и нашелся телефон «Нокия 3110», который от одной батарейки неделю при постоянных звонках работает, а в режиме ожидания – и того дольше.

А еще через два месяца в РУВД все-таки начался ремонт. Восемь жучков по всему отделу насобирали, из них два – у дежурных следователей, еще один – в кабинете заместителя по тылу. Говорят, с ним чуть нервный срыв не случился. Но ничего, он мужик сильный, офицер. Выдержал, только говорят, минут пять на одном дыхании матерился. Ну да кого этим в полиции удивишь?..

Ефим Иосифович Бренер был старым евреем. То есть, в этом нет ничего удивительного, старый и старый, еврей и еврей, наверняка с огромной семьей и таким же огромным носом. Удивительно, пожалуй, было то, что Ефим Иосифович умудрился за длинную свою жизнь ни с кем из большой своей семьи не поссориться, оттого что длинный нос свой держал при себе. Никуда, иначе говоря, не совал.

И был у старого еврея Бренера внук Гришенька. Как и полагается, худенький, картавый и очень-очень умный. В детстве Гришенька усердно пиликал на скрипочке, а когда подрос, сообразил, что скрипочкой денег не заработаешь и поступил на факультет экономики и права, в прославленный по всей стране (так, по крайней мере, новосибирцы думают) Новосибирский Государственный Университет. Окончил его с отличием, да и окунулся с головой в мир наживы и чистогана. А надо сказать, что в те далекие годы, когда Гришенька терзал ненавистную скрипочку, дедушка Фима был единственным, кто не заставлял мальчика пиликать нудные гаммы и упражнения – уже тогда отличался характером мягким и ненавязчивым.

Мальчик стал юношей, затем молодым человеком, а после и вполне взрослым мужчиной, с супругой, кошкой и собственными детьми, которые ненавидели весьма полезные для детского развития английский язык и плавание не хуже, чем Гришенька скрипочку в детские годы. Но дедушкину доброту не забыл, как и то, что у Ефима Иосифовича была лишь одна слабость: был он страстным автолюбителем.

Ах, как исходили грязным площадным матом юнцы на дорогих иномарках, когда Михаил Иосифович с легкостью обходил их на своем стареньком «москвиче». И не где-нибудь в городе, нет, на Гусинобродском шоссе, где несмотря на камеры ГИБДД каждый уважающий себя водитель никогда не тащится медленнее «стольника».  Ах, как завистливо вздыхали соседи по даче, вспоминая, как скончались их «москвичи» и «копейки» двадцать-тридцать лет назад… Ах…  Впрочем, все имеет свой срок жизни, вот и «москвич» однажды чихнул и не завелся, к ужасу и горю своего безутешного хозяина.

Гришенька узнал о дедушкиной беде одним из первых, и сразу понял, что наконец настал тот час, когда он наконец выразит всю свою нежную родственную любовь: ему как раз пришло время менять машину. Нет, не то чтобы плох был четырехсотый «мерседес» 2000 года выпуска, но староват уже, несолидно бизнесмену на таком ездить. А дедушке после «москвича» и такой футуристическим самолетом покажется.

Бренер был счастлив. Целый день он отказывался от подарка, а потом целую ночь не спал, с ужасом думая, как бы внук действительно не передумал. А весь следующий день провел за рулем, покидая машину лишь для справления естественных надобностей. И катался так целый месяц, и продолжал бы в том же духе дальше, если бы еще раньше другой любящий внук не купил ему билеты до Винницы, к в гости к тамошней ветви Бренеров.

Ефим Иосифович с сожалением оставил мерседес на стоянке возле СТО, включил сигнализацию и отбыл к дальней родне. Там мы его и оставим на время, потому что делать нам в Виннице совершенно нечего, а вот на СТО рядом со стоянкой – очень даже можно в его отсутствие заглянуть.

Работали на этой самой СТО трое неоднократно судимых товарищей, назовем их Трус, Балбес и Бывалый, ибо характер и даже внешность их отдаленно напоминали характер и внешность знаменитой кинотройки. И подобно совершенно другим трем товарищам, уже Ремарковским, все трое также были автолюбителями и имели в совместном, как пишут в милицейских протоколах, пользовании машину ВАЗ-2106 белого цвета с голубой правой передней дверью. Или, как они сами шутили между собой, конструктор «Шестерка: сделай сам». Машину они свою любили не меньше, а может и больше, чем Ефим Иосифович новый свой «мерседес», потому что новая иномарка – тьфу, на ней любой прокатиться может, а ты попробуй шестерку сам собрать да поездить на ней. И каждый раз, доставая для нее новые, неродные детали взамен куда худших родных, Трус, Балбес и Бывалый радовались, как дети.

На «дедов мерс» они, конечно, посматривали с вожделением. Косились, облизывались, как голодающие гиены на старого, но еще сильного бизона и ждали, сами не зная чего. Бизон-то, понятно, сдохнет, а вот со сломавшейся машины проку немного.

Они ждали, облизывались и действительно дождались. Однажды утром «старый жид» на стоянке не появился. Не поехал ни на дачу, ни к внукам, ни даже на рынок никого из многочисленной родни не повез. Это было странно. Гиены переглянулись бы, заблестели изумрудными глазами и коротко тявкнули. Трус, Балбес и Бывалый переглянулись и промолчали, чтоб не сглазить.

На следующее утро дед тоже не появился. И на следующее. А когда не навестил драгоценный автомобиль и через неделю, троим друзьям все стало понятно. Хозяин «мерседеса» умер, да здравствует тот умный человек, что сумеет подсуетиться вперед нового хозяина.

И они начали суетиться, что было легко и приятно, несмотря на сигнализацию, ибо Трус (действительно имевший во внешности некую вицинскую мягкость и интеллигентность) был самым настоящим вором, специализировавшимся по автомобилям. Обыватель назвал бы его угонщиком, но как известно любому первокурснику юрфака, угон есть неправомерное завладение транспортным средством без цели хищения. А Трус угонял чужие машины очень даже с целью. За что и получал не раз по совокупности статей.

Для начала святая троица сняла с роскошного красавца зеркала заднего вида, перекрасила их из баллончика в белый цвет и прикрутила к своему конструктору: накануне Бывалый был нетрезв, и одно из родных снес, пройдя слишком близко от неосторожной стены дома. Зеркала, несмотря на убогую покраску, сияли благородством. С ними шестерка выглядела псом-ублюдком неизвестных кровей, которого глупый хозяин принял за боксера и купировал уши. Трусу, Балбесу и особенно Бывалому, который чувствовал свою вину за бесславную гибель прежних зеркал, очень понравилось.

Аппетит приходит во время еды. Уже на следующий день неновая, но совершенно исправная японская магнитола переселилась в отечественный автомобиль, а три товарища задумались о вещах куда более глобальных.

За оставшиеся три недели они сняли с «мерседеса» и переставили на «шестерку» двигатель, рулевую колонку и даже красивые кожаные сидения. И заодно уж за свои кровные затонировали стекла и перекрасили голубую дверцу в белый цвет. Так хорошо несчастное убогое дитя российского автопрома не было даже в дни своей юности. В салоне пахло папиросами «Луч» и Жигулевским пивом, водительское сидение уже прожгли упавшей сигаретой, а на резиновых ковриках белели несмытые пятна любви. «Шестерка» была средством передвижения, клубом, баром и местом нежных утех. Когда однажды не хватило денег на бензин, Трус, Балбес и Бывалый вспомнили о «дедовом мерсе» и слили с него бензин. И жизнь их была легка и сладостна, насколько только может быть легка и сладостна жизнь.

Но все на свете, напомню, имеет конец, а нам давно пора вернуться к Ефиму Иосифовичу – вернулся же он из Винницы. А вернувшись, в тот же день поспешил на стоянку. Я, в самом деле, не Шекспир, чтобы описать его чувства, ограничусь лишь кратким упоминанием того, что Бренера едва не хватил инфаркт. Но – не хватил, и Ефим Иосифович взял себя в руки и повел на удивление трезво. Для начала он обошел вокруг злосчастной своей машины кругом, не прикасаясь ни к дверным ручкам, ни к тем местам, где прежде крепились зеркала. Затем внимательно огляделся и вскоре увидел то, что искал. В трех метрах от  его полумертвого, растерзанного скакуна вызывающе выпятила чужие зеркала перекрашенная шестерка с тонированными стеклами.

Ефим Иосифович выругался интеллигентно на идиш (что звучит почти как немецкий, и потому кажется действительно интеллигентным), достал мобильный телефон, что совсем уж в незапамятные времена подарил ему третий внук, но это, право же, не имеет к делу никакого отношения, и вызвал милицию. Милиция, что удивительно, приехала вовремя, даже предлагать пожилому человеку самому дойти до них не стала.

К приезду следственно-оперативной группы старый Бренер уже написал заявление, и его с величайшим почтением приняли, и отнеслись к нему с вниманием. Через полчаса вся работа оперативной части группы завершилась, ибо Трус, Балбес и Бывалый были взяты с поличным в не вполне своем уже автомобиле «ВАЗ-2106 с элементами мерседеса». Эксперты, правда, работали еще долго, снимая с мерседеса и его деталей в шестерке бесконечные следы пальцев рук и ладоней.

Дежурный опер поблагодарил Ефима Иосифовича за оперативность, как бы убого эта тавтология не звучала, и даже уступил ему свое место возле водителя в дежурной машине. А потом, когда срок пришел (и весьма скоро, как ни удивительно), Бренера со всем почтением ознакомили с результатами экспертизы.

–         Ну, поцы, – сказал он неодобрительно, прочитав. – Понаставили «пальцев», по всей дактокарте совпадение. Даже Карасев – и тот поц, раньше так не следил.

Эксперт вздохнул. И опер тоже вздохнул, с восхищением и завистью. Потому что куда ему до Ефима Иосифовича Бренера, который еще в «заяве» написал, что кража, по всей видимости, совершена неоднократно судимым по этой самой статье Карасевым Евгением Вячеславовичем, по кличке Трус, и его дружками. Больно хорошо с сигнализацией и замками обошлись, именно так Карасев действовал, когда его Бренер в семьдесят девятом году ловил, еще малолеткой, а потом в девяносто втором.

Оказался Ефим Иосифович, несмотря на богоизбранную национальность, говорящее имя и мягкий характер, полковником уголовного розыска в отставке. Трус, который Карасев, этого, конечно, не знать не мог, но уж больно, видимо, за две отсидки отомстить хотелось, пусть и посмертно. И тому, что дед живой оказался, сильно удивился.

Расклад на кражу, он кстати, дал полный. И вину признал полностью.

«Мерседес» потом Бренеру внуки новый подарили – все они были, как незлобиво шутил Ефим Иосифович, жулики. Но потом еще долго ходил и повторял:

–         Нет, ну какие поцы. Такую машину испортили, да еще и попались, как малолетки.