ЗАЧЕМ НУЖЕН ПОСТЭПИЛОГ?

Потому что существовал в моем воображении до пролога. Был еще в первом варианте «Одиночества», которую набрал на своем компьютере. Не было в романе еще ни одного раздела, ни середины, ни эпилога. Но был пост-эпилог. Создал его в Берлине, ожидая поезд во Франкурт на Майне, на лавке станции Лихтенберг в полночь 18 августа 1998 года, когда начинался мой день рождения. Не поместил в рукопись «Одиночества», которую отправил издательству «Czarne oraz Prуszyński i S-ka», потому что тогда думалось, что в этой книге нет необходимости. Но теперь, спустя два года после издания «Одиночества» и около девяти тысяч мейлов, мне кажется, что я ошибся.
 
ПЯТНАДЦАТЬЮ МИНУТАМИ ПОЗЖЕ…
 
ОН: Из кармана пиджака вынул связку небесных банкнот. Всегда имел такие. Одну спрятал обратно в карман, а остаток положил у пепельницы с тлеющей сигарой. Осторожно, стараясь не рассыпать пепел, обмакнул ее кончик в вино, затем глубоко затянулся. Медленно выпустил дым, поднес бокал к губам, закрыл глаза – как это делают люди во время поцелуя – и сосредоточенно насладился вкусом. Во время поцелуя закрывал глаза, чтобы усилить другие чувства; он также сейчас хотел ярче почувствовать вкус. Хотел забрать этот вкус себе. Навсегда. Французское Каберне Совиньон урожая 1996. На прощание.
 
Выпил вино, оставив немножко на дне бокала. Тлеющий конец сигары погрузил в остаток. Погасла с шипением. Бокалом придавил банкноту к поверхности стола. Встал и без слов направился к выходу.
 
Огромные, обитые черным вельветом двери, управляемые  камерами с инфракрасными лучами, за ним захлопнулись. Воцарилась тишина. Натали Коул тут же исчезла с электрическим жужжанием  дверей и сейчас пела о любви только тем, кто остался в баре. Ясность, тишина и холод отельного холла отрезвили его. Чувствовал себя как при пробуждении, когда помнил сон в деталях и хотел бы к нему быстрее вернуться. Когда был ребенком, иногда это ему удавалось. Возвращался ко сну в том самом месте, из которого его вырвало, и снил дальше.
 
Но было это давно. Сейчас он вернулся в мир. Совершенно иной мир.  Ведь бар был все-таки иным миром. Убедился, что каждый бар в его жизни был иным миром – тем светом. Но ничего оригинального. В барах разыгрывались целые драмы, в барах уничтожались или возрождались к жизни государства, не думая о проживающих здесь народах; в барах Троцкий и Ленин, когда еще не стали такими разными, чтобы перестать друг с другом разговаривать при водке, самогонке и закуске подготовили октябрьскую революцию.  Это в баре Гёттинген на запятнанной горчицей салфетке двадцатитрехлетний Гейзенберг доказал пьяным коллегам физикам, что можно быть в нескольких местах одновременно при условии, если это описать квантово. Что они тотчас поняли и отчего с восторгом  заказали восемь бутылок Beaujolais Primeur, так как была как раз третий четверг ноября. И много лет спустя Гейнзенберг за формулу на барной салфетке получил Нобеля. Принцип неопределенности - эта гениальная идея, граничащая с физикой и мистикой, расписана математической формулой, которая ставит Планка рядом с горчичным пятном! Сам видел эту салфетку в музее Гёттингена.
В парижских барах Тулуз-Лотрек рисовал от руки портреты проституток, принимая плату вином - сначала в графинах, а после в плетеных бутылях. Получалось, что прежде чем приступить ко второму портрету, он должен был выпить плату за первый. В бар в Монтерее на побережье Тихого океана в Калифорнии ежедневно в течение нескольких месяцев приходил Стейнбек, чтобы на коричневой бумаге для упаковки рыбы писать свой известный роман «Консервный ряд». В баре или в подобном месте Хемингуэй, а после Гитлер, а также Кортасар, а еще Хласко, а еще Бергман…
Да, в барах возникали и распадались целые цивилизации. Может, именно поэтому люди ходят в бары: вместо того, чтобы купить вино или пиво в восемь раз дешевле в магазине на углу и выпить его перед телевизором, сидя на удобном диване со спокойно спящим в ногах котом. Но если и пить перед телевизором, то лучше, однако, пить это вино перед телевизором в баре. Бары очень быстро адаптировались и вмонтировали телевизоры в полки под  потолком. Чтобы было как дома.
Именно поэтому в барах люди чаще всего пили перед телевизором. Окончательно одинокие, вперившиеся невидящими глазами в экраны, подвешенные над потолками, с бокалами или разноцветными бутылками пили за репортеров баскетбольных матчей, болельщиков футбола либо регби, или за театрально возбужденных и  неестественно загорелых молодых биржевых аналитиков с Уолл-Стрит. Словно в летаргическом сне подносили бокалы к губам, когда выигрывала какая-нибудь команда, название которой на деле даже не хотели знать, либо пили за новейший показатель промышленного индекса Доун Джонса на бирже в Нью-Йорке. Он был им безразличен, только становился очень уж хорошим поводом, лишь бы не пить дома в одиночестве.
Иногда, однако, было бы лучше – для всех – остаться дома. Знал это из разговора с одной барменшей из восточной части Соединенных Штатов. Отправили его с докладом на конгресс в Колумбус, Огайо. Никто из института не хотел ехать. Все были так заняты приготовлениями к Рождеству Христову, что конгресс в Колумбус, Огайо, выглядел как наказание за лень либо первым предупреждением перед предстоящим увольнением.
«А пан все-таки не ошибся, не делая никаких больших приготовлений, правда?» - спросил его шеф одним утром как бы случайно у кофе-машины на кухне. Действительно. Он не «делал больших приготовлений». Просто старался пережить период с 23 декабря до Нового года. Это не требовало никаких приготовлений. Ведь сочельник в офисе при компьютере не требовал никаких приготовлений. Встать как обычно, приехать на работу. Лишь вечером надо быть осторожным. Лучше сидеть при выключенном свете, чтобы охранник не заметил. Вроде можно. Но объяснять как-то глупо.
Полетел. Два года тому назад. В начале декабря. Даже до него. Совсем не хотел тогда лететь, потому что в Колумбус, Огайо, даже работа депрессивная, не говоря уже о ноябре и декабре. Потому что Колумбус, Огайо, проще говоря, город, который был создан только для того, чтобы построить очередной Макдоналдс. Помнил, что в первый вечер утомительного для конференции пошел в бар на главной улице. Наиболее освещенное неоном здание в округе. Бар имел общий паркинг с Макдоналдсом.
Зашел в задымленный шумный зал. Сел в углу на стул, который был свободным, хотя  бар был набит людьми под завязку. Точно напротив телевизора, по которому шел черно-белый фильм с Фредом Астером. Через несколько минут заметил, что мужчины смотрят на него с нескрываемым удивлением. Женщин не было, только барменша в сером костюме, спортивных гранатовых ботинках и с розовым повязанным на шее платком. Выглядела на лет 60. Зачастую в американских барах, в которых бывал, за стойкой находились мужчины или очень молодые женщины. В первую очередь присматривался к барменше. В эллипсе пространства перед баром принимала заказы, наполняла стаканы и бокалы цветными жидкостями, пробивала суммы в кассе. Сложилось впечатление, что все в баре были ее хорошими знакомыми.  В определенный момент, подавая ему очередной бокал, задержалась и сказала:
- Сэр знает, что на этом месте никто не сидит уже восемнадцать дней?
Посмотрела на него, заинтересовано.
- Видите ли, сэр, в четверг, восемнадцать дней тому назад тут сидел наш Михаэль. Вашего возраста, а может и младше, только очень лысый. У него был газетный киоск, прямо в ратуше. Хорошо его знала. Очень хорошо. Недавно получил лицензию на проведение того новейшего тотализатора.  Только он в Колумбус достал эту лицензию. Восемнадцать дней тому назад, приходил так каждый вечер, садился на этом самом месте, заказывал два виски безо льда. Принесла скотч, так как знала - он больше всего любит скотч. Это было странно, потому что он никогда не выпивал  два бокала сразу. Хорошо его знала. Приходил сюда ежедневно с работы. Одиннадцать лет. Поставил обе перед собой. Выпил первую. Потом поднес вторую, выпил быстро  до половины, вынул пистолет, выстрелил в экран с тем спортивным гостем на NBC. Допил виски, отставил стакан, тщательно вытер салфеткой досуха то самое место, где стоял стакан, из кармана своей кожаной куртки – знаете, сэр, он ходил в той ужасной старомодной куртке даже летом – вынул голубой конверт и положил у стакана. Потом вставил дуло пистолета в рот и нажал на курок.
Оторвало ему четверть головы. Остатки ударились о стену  на высоту вытянутой руки, и повалился на поверхность стола . Так и сидел, пока приехала полиция. Взяли и тот конверт. Хотела забрать его до них, но кровью его целиком залило. А я, знаете сэр, боюсь крови и пауков. Одинокий был, говорили потом, - и помешался. Но я этому не верю. Почти все в этом баре одиноки, но ведь никто не убивает. Наверняка имел какие-то долги.
Смотрел на нее, не понимая, зачем рассказывает ему об отстреленной голове кого-то, кто по ее мнению, имел долги. Особенно точно знал, что Михаэль не из-за долгов выстрелил в телевизор, а потом в свою голову. И в этот момент, она, словно почувствовав его удивление, добавила:
- Говорю это сэру, чтобы он не подумал, чтобы мы здесь, в  Колумбус, не любим чужих. Просто люди не приближаются к месту, откуда Михаэль это сделал. Думают, что оно проклято. А  я думаю, что так легче попасть в телевизор.
Улыбнулась ему, чиркнула очередную линию на круглой салфетке под бокалом и отошла.
Да, бары – это необыкновенное место. Тут часто всё начинается и как в Колумбус, Огайо, бывает, так же заканчивается. Именно поэтому в полных барах люди рождают одиночество и чувство,  что реальная жизнь есть где-то в другом месте. И тот бар, который только что остался за его плечами был таким же. Действительно, только в этот бар в отеле «Mercure» приехал с вокзала Berlin Zoo. Именно здесь впервые увидел отпечаток ее губ. На визитке. Но уже даже тогда, тот отпечаток на картоне принадлежал другому мужчине.
Свет отельного холла ослепил его в первые минуты. Прошел по мраморной плитке к ресепшн.
- Могли бы заказать такси к железнодорожному вокзалу Берлин Лихтенберг? – сказал, понижая голос.
Портье спала, склонившись в кожаном кресле у компьютера. Разбуженная, подняла воротник гранатовой куртки мундира и вытянула его так сильно, как только было возможно, - под самый подбородок. У нее были почти черные волосы, хвост которых прикрывал уголок ее губ. Левая ладонь перенесла его за ухо, открывая лоб.
Минуту всматривался в это лицо как зачарованный. Это же ее лицо в ту ночь в Париже.  Точно такое, та самая заполненная волосами треугольная вставка по правой стороне. Касался этого места пальцами. А потом языком. А рано, когда еще спала, всматривался в него и нежно массировал подушечками пальцев. Помнил, как она проснулась, взяла его ладонь между своих, сплела и сжала. Прошептала: «Якуб ты такой другой. Словно Бог задержался над тобой облаком и дал больше всего. Больше печали. И больше счастья. У тебя и есть чувствительность. И слух, и зрение, и кожа. Ты касаешься так по-другому, как хотела бы чувствовать каждая моя молекула и запомнить это навсегда. А потом опишешь мне все это красиво в мейле, и я восхищусь этим. Потому что ты такой другой, Якуб. Просто иной. Якубку, слышишь меня?»
Помню, что когда она так шептала, он внимательно всматривался в то место на ее лице. У него всегда было особенное место на лице женщины, которую любил. У Натальи это был правый уголок губ.
- Прошу прощения, - сказала портье, неумело маскируя смущение. – Даже не заметила, когда вы вошли. Наверное, из-за этой книги, -  показала на толстую красную книгу со знаком параграфа на обложке.
- Ничего страшного. У пани красивый лоб, - сказал, улыбнувшись ей. – Можете вызвать мне такси?
- Конечно.
Улыбнулась, поднося телефонную трубку.  Указала название отеля и записала на кусочке бумаги номер, продиктованный, вероятно, диспетчером. Подала ему карточку со словами:
- Такси стоят у южного въезда на парковку. Как выйдете из отеля, то пусть свернет в лево, а затем перейдет наискосок через паркинг до шлагбаума на воротах. У наших гостей в той фирме специальные скидки. Дайте водителю карточку с этим номером. Он учтет это при оплате.
- Да, конечно, - ответил, сжимая бумагу в ладони. Специальная скидка до вокзала Лихтенберг…
Неожиданно поднялась с кресла, стала перед ним, поправила волосы, снова открыв лоб, и посмотрела в его глаза. Опустил голову.
- Ну, я уже пойду, - сказал тихо.
За дверью свернул влево. Выложенная каменной брусчаткой аллея к подъезду отеля объединяла  клумбу  с узкой тропинкой, ведущей к паркингу. По диагонали квадратной площади увидел освещенную сторожевую будку у ворот.
В ней спала пожилая женщина, положив голову прямо на стол. Не заметила его, когда переходил. Не будил ее,  проскользнул и прошел под шлагбаумом, закрывающим ворота. Справа от тротуара стояло такси. Сел.
- Добрый день. Вокзал Берлин Лихтенберг, - сказал, расстегивая пиджак.
Водитель не пошевелился.
- Лихтенберг, вокзал, - повторил громче.
Водитель по-прежнему сидел без движения. В какой-то момент он наклонился к радио у счетчика и, не поворачивая головы, тихо произнес:
- Прошу меня извинить, но я не езжу на станцию Лихтенберг. Закажу вам другую нашу машину. Это займет не больше трех минут. Прошу простить меня. Договорюсь, чтобы вы поехали бесплатно.
- Как это, не ездите на Лихтенберг? – спросил изумленно.
Водитель стал жать кнопки радиостанции, включил свет в салоне и повернулся, чтобы вытянуть подвешенный под потолком квадратный микрофон.
Свет падал на его лицо.
«Плакать надо в тишине. Только тогда это доставляет радость». Словно это было вчера. «Плакать надо в тишине…» Это он. Те самые глаза.
Водитель всматривался в него с застывшей под потолком рукой.
- Это ведь вы… Якуб… это.… Искал вас. Приходил к тому поезду через полгода. Боялся, но приходил. Хотел извиниться. За то, что так тогда исчез, не сказав ни слова. Приходил каждую ночь. Но вас не было. Потом меня положили в больницу, и не мог приходить, но когда выпустили – приходил. И потом, летом, Кристина, она была со мной в той самой клинике, сказала, что не стоит туда больше ходить, потому что всегда возвращаюсь нервным. Не верил ей, но и не хотел иметь с ней проблем, вот и не ходил. Но знал, что приедете. Знал. Потому что хотел извиниться,  что так тогда исчез, не сказав ни слова. Не должен был так уйти. Не должен. Потому что вы столько для меня сделали. А Кристина говорит, что вы были словно ангел и что у каждого есть такой ангел, и что это не такая большая вещь. Потому что каждый имеет своего ангела. И я тоже. Потому что я как будто добрый человек. И она мне внушила, что, может,  вас в действительности и не было, а мне все спьяну  показалось. Я ведь тогда действительно сильно пил. Но этого она не знала. Она никогда не была на станции Лихтенберг. Никогда. На Лихтенберг никогда не приходил ни один ангел.  Они просто этого не делают. И я хотел извиниться, что так исчез тогда, без слов.
Прервался на секунду. Погасил свет и заговорил дальше:
- Потому что вытянули меня из-под того поезда, а я исчез без слов. Так не делается. Просто не делается. И приходил на Лихтенберг, только чтобы вас отблагодарить. Сначала за тот поезд, а потом еще больше за Кристину. Спасибо вам. Скажу ей, что это не ангел. Что это вы. И уже больше не буду нервным.
Смолк.
В темноте Якуб нашел его ладонь и сильно сжал. Длилось это короткий момент. Потом открыл двери такси, вышел и направился к отелю.

PS. Господа "поляки", очень рада буду свежему взгляду. Готова выслать исходник и свой список вопросов. Ибо по некоторым моментам текста у меня их накопилось много.

PPS. Перевод сделан по просьбе и для друга, который отчаялся найти продолжение для ознакомления :) Студенты такие студенты XD