Ты говоришь мне "пока", подставляешь щеку для поцелуя, такого, которым прилично одарить кого угодно, хоть бабушку твоего друга, улыбаешься, говоришь на прощание (так, как это обычно и выглядит - отчасти искренне, отчасти из вежливости) что-то из разряда "прекрасное было утро, спасибо, надо встречаться почаще". Я отвечаю тебе улыбкой подруги, "да, да, обязательно, мы еще должны посмотреть фильм N, удивительно, как это ты его не видела". Ты еще раз улыбаешься самой невинной улыбкой и выходишь на Павелецкой, унося за собой душистую, почти живую копну своих кудрявых, длинных - сильно ниже плеч - волос, и руки, и голос. Боже, каких усилий мне стоит сидеть со спокойным лицом и улыбкой светской дамы. Каких сил стоит не прижать тебя напоследок к себе на глазах у всех, целуя, целуя, еще целуя, без остановки. Вместо этого мы ведем себя, как две обычные девчонки, и никому в голову не приходит другого.
 
Мы стесняемся не людей в метро, конечно - вчера мы ехали, держась за руки, ты спала на моем плече и упорно не желала признаваться себе в том, что виску больно лежать на пуговице (виновато подобие эполета на моей куртке), и эта самая пуговица через три станции предательски и мило отпечаталась на твоей коже, как одеяло отпечатывалось на ноге в детстве, когда мы спали безмятежно все ночи напролет, то летая, то спасаясь от кого-то, то просто погружаясь в теплую спокойную темноту на всю ночь. А я была на седьмом небе от счастья, и было все равно, что подумают работяги, сидящие напротив - я, пользуясь тем, что ты правду заснула, улыбалась так, словно никогда со мной не случалось ничего плохого, и ничего плохого не бывает в целом мире. И так хотелось, чтобы наша станция не приближалась еще несколько часов, и ты бы так и спала, а я держала бы твои пальцы, иногда чуть сильнее их сжимая и не веря, что ты рядом, что вся - моя, и я оберегаю твой сон.
 
Мы стесняемся не людей, мы стесняемся друг друга. Думаю, ты бы этой ночью была не против обнять меня не через футболку, а по-честному, по-настоящему. Но ты боишься. И не зря - я и сама понимаю, что ничего серьезного не получится, мы только измучаемся - слишком разные, хоть и одержимые многими похожими вещами. Твои сценарии, мои картины... Как прекрасно было бы дружить, вдохновляя друг друга преданностью делу, целеустремленностью, живым складом ума - тем, чем вдохновляем мы наших близких - и только. Как просто было бы заряжать друг друга этой энергией, что бьет в нас круглые сутки, недели за неделями, творить вместе или не вместе, но зная, что ты тоже не спишь и там, в своей квартирке на другом конце Москвы, что-то ищешь, и сомневаешься, и ликуешь от решения очередной задачи, сложной, потому что самой же себе поставленной. Но кроме дружбы двух ищущих людей у нас еще есть нечто и сладкое, и разрушительное; то, над чем мы, как думаем, имеем власть, но на самом деле это оно распоряжается нами. Ты боишься, и я понимаю, чего - помню, сколько несчастья принесла тебе тогда своей неосознанной, и оттого еще больнее бьющей, честной жестокостью. И я так не хочу причинить тебе еще хотя бы каплю подобного, что буду делать все, что ты захочешь - не появляться неделями, не переписываться с тобой длинными фразами о сексе в контакте, не слать тебе ночных смс-сок ночного же содержания. Ты решила - что бы между нами не случилось, это испортит шаткое, долго выстраиваемое спокойствие твоего мирка, и я изо всех сил стараюсь не разрушить его. Но если ты только подашь знак... И ведь сдашься ты когда-нибудь? Уже сдавалась, пусть и ненадолго. Я готова ждать, сколько понадобится. А пока - смотреть на тебя, иногда невзначай, проходя мимо, задевать твое плечо своим, теребить, если позволишь, хотя бы самый край твоих кудрей.
 
Я надеялась, что вчера вечером... Нет? Ну ладно, тогда, может утром... Потому что иногда ты разрешаешь немного больше. Как в тот раз, когда "мы пойдем, купим еще вина и фруктов", и ночная Москва, и сорок минут до магазина вместо десяти, и смех, и кусочки шоколада из твоих рук, и темный подъезд, и мой неуверенный поворот к тебе - как-будто сказать очередную шутку, но поворот чуть явнее, чем обычно - и вот ты уже, приняв это робкое приглашение, целуешь меня, и я понимаю, как давно тебе самой этого хотелось, и чувствую, как свободной рукой ты сжимаешь мое предплечье, и мне все равно, что через две секунды нас оборвут веселым криком "эй, ну вы идете?". Нет, не идем, мы летим, далеко-далеко от вас, но в доли секунды нужно возвращаться никем незамеченными - ты просила, чтобы никто не знал. А я счастлива, ведь снова уверилась в том, что и тебе пусть нечасто, но хочется, о чудо - тебе меня хочется.
 
Ты придерживаешься своего табу, ты сильная женщина, и мне тоже ничего не остается, как принять его. Правда, составляя этот негласный свод законов, ты заранее понимала, что мы не каменные, и оставила нам несколько лазеек - можно не выходить из комнаты, когда ты переодеваешься, можно брать тебя под руку на улице или обнимать за плечи. Это было неплохим решением, без этого мы бы давно сошли с ума, но я всегда с опаской ощупываю границы этого "можно". Утром ты позволила мне невероятные послабления давно установленных правил - целовать твою шею, и слегка покусывать мочку уха, и ласкать губами пальцы той руки, что была ближе к моему лицу, но добраться до святая святых - твоих губ, я не осмелилась, чувствовала, что ты испугаешься и волшебство пропадет. Зато мне почти всегда разрешено трогать твои волосы. К счастью, ты не знаешь, какое чарующее воздействие оказывает на меня их теплота, и запах, и упругие гладкие завитки понизу, иначе ты бы сразу пресекла такое близкое мое с ними "общение". А пока ты не догадалась, ты часто говоришь мне, что тебе нравится, когда кто-то трогает твою голову, и я зарываюсь в волосы лицом, и запускаю пальцы глубоко под эти густые волны. "Ты такая милая, даже не ругаешься, что я сижу за компьютером и занимаюсь своими делами, когда ты у меня в гостях". Сиди, милая, сиди хоть полдня так, я даже не заметила, что ты делаешь, и в оцепенении наматываю завиток на палец. Я провожу рукой по твоей голове, и собираю волосы в хвост или пучок, и разбираю обратно, и невзначай спускаюсь от головы к плечам - только слегка погладить, никакого посягательства на дальнейшее, и возвращаюсь к волосам, любуясь на солнечные блики на прядях и иногда холодными пальцами задевая виски. Интересно, что у тебя на уме в такие моменты? Думаешь ли ты только о том, где поправить заголовок и какие залить файлы или борешься, как и я, с нашими бесами?
 
Если бы ты только знала, какие мысли роются в моей голове, когда я приезжаю домой. Будто моя физическая от тебя удаленность развязывает все, что так ловко сдерживается, когда я рядом с тобой. Я, смакуя самые мельчайшие детали, представляю, как занимаюсь с тобой любовью – полумрак, полураздетость, наши спутанные ноги, наши руки повсюду, и когда ты первый раз кончаешь, я даю волю пальцам: сначала медленно и осторожно проникаю в самое сокровенное, горячее, потом - все быстрее, все настойчивее добиваюсь для тебя высшей точки удовольствия, чтобы потом долго ласкать твое обессилевшее тело нежными, но жадными губами. Мне хочется завести твои руки за голову, прижать их к кровати так, чтобы ты не могла вырваться, и целовать твою шею, и ключицы, и ямки около них; а еще лучше – связать тебе руки и добраться до твоей груди, очень бледной, в мурашках блаженства, и целовать, и проводить языком по напряженным соскам, и сжимать их кончиками пальцев. И я знаю, что ты захотела бы дальше, грубее, бесстыднее, но это была бы наша последняя встреча, по крайней мере, на ближайшие пару лет.  А я не смогу без тебя, от тоски сойдя с ума. И, по честному, если уж ничего нельзя, мне хватит и твоих роскошных кудрявых волос, и твоего, пусть и  нечастого, присутствия рядом, и твоего низковатого, пьянящего, винного - сладкого, но с терпкими нотками, голоса.