Серебристой змейкой дым переползает с кончика сигареты к тебе в волосы. Медуза-горгона никотиновой зависимости.
― Ты много куришь.
Голос звучит ровно, почти безразлично. Да так оно и есть на самом деле.
― Ой, вот только не надо читать мне лекцию. Ты мне не мама!
А вот у тебя как раз эмоций море. Правда, позитивных маловато, а раздражение решило поиграть в фэм. Меня это почему-то бесит, и оттого становлюсь циничной и брутальной.
― Ммм, ― хозяйским жестом провожу по попе, слегка сжимая,― да, ты только что очень наглядно и доходчиво это объяснила. Надеюсь, с мамой ты такого не делаешь?
― Фу!
О! Спасибо! Хоть немного искренности. Все-таки скабрезности не всегда глупость.
Помолчав, ты выдаешь то, что занимало твою милую головку с начала этого странного разговора.
― Наверное, я бы смогла курить меньше. Или даже бросить. Если бы любимый человек настоял.
Ну и что ты на меня смотришь-то? Не надо тут пантомимы «гупешка при виде детсадовцев». Найди сначала этого мифического «любимого человека», а потом смотри так ожидающе с четким чувством, что ты гений провокаций и предсказамус отношений. О чем ты вообще думала? Что сейчас бухнусь на колени и с болью в голосе буду умолять тебя перестать убивать в себе лошадь, а я для тебя за это звездочку из картона и горы фантиков? Черт, злюсь я как-то не на шутку.
― Это ущемление личности и ограничение свободы выбора.
Фух, ну хотя бы тон могу контролировать. А тебе все не ймется.
― А я была бы рада.
Нет, ну ты меня довести решила что ли?
― Конечно. Потому что ответственность за это нес бы кто-то другой. А ты, мужественно перенося все тяготы и лишения, могла бесконечно повторять, что это всё во имя любви. А потом при каждой ссоре будешь тыкать носом в «А вот я ради тебя!..». Ну и все вытекающие отсюда последствия.
Отлично, теперь ты тоже злишься. Но я все же больше.
― Ох, ну какая ж ты…
Не даю тебе договорить. Терпение ― не моя добродетель.
― Какая? Прямая? Честная?
― Злая! И циничная!
Ай, милая, а ты оказывается немножко взрослее. Тем лучше. Надеваю маску слащавого апломба неповторимых чмачо.
― Это реальность, детка.
Обиделась. Старательно смотришь мимо. Нарочито медленно докуриваешь. Твое раздражение выдают пальцы, нервно постукивающие по сигарете, на которой уже нет пепла.
Не хочу ссориться дальше. И так паршиво.
― Это твои любимые?
Ты устала. Я тоже. Нужно остыть.
― Да,  Kent, ментол.
― Можно?
― Ты не куришь.
Ты не спрашиваешь. И даже не поворачиваешь головы, говоря. Видимо, не допускаешь, что я всерьез.
― Правильно. Курить вредно.
Копирую процедуру насилия над сигаретой то ли у дворовых сявок, то ли у киношных ковбоев мадэ ин юэса. Не очень умело и совсем не круто, сказать по правде. Ну да неважно.
Первая же затяжка поднимает кучу воспоминаний. Другой город, другой балкон, другая девушка. Другая жизнь. Не лучше, не хуже ― другая.
У соседей так некстати, а может как раз вовремя, ожил древний и раздолбаный, судя по издаваемым хрипам, приемник.
«Дым сигарет с ментолом...»
― О. В тему.
Ты улыбаешься. Да, если бы ты знала, насколько в тему, улыбку-то попридержала бы.
Отворачиваюсь. Смотрю на звезды. Удивительно ясная ночь. Как тогда… Блин! Блин! Блин! Когда же это пройдет?
В бессилии облокачиваюсь на перила, щелчком отправляю так и невыкуренную сигарету прочь.
Подходишь сзади, обнимаешь, ероша и без того далекую от идеала прическу. Не уворачиваюсь, не отстраняюсь, но… безучастна. Мне никак. Не подумай, ты замечательная. Просто не о тебе бьется и замирает уже не мое.
― Поцелуй меня, пожалуйста.
Поворачиваюсь и смотрю в твои глаза, не понимая, что в них. Будто сквозь толщу темной ледяной воды. Целую тебя. Просто, спокойно, почти по-семейному. А потом грубо, жестко, пытаясь пластырем поцелуя залепить незаживающее внутри. Руки безумием мечутся по телу, скользят под халатик, задирая и обнажая.
«А я нашел другую,
Хоть не люблю, но целую.
А когда я ее обнимаю,
Все равно о тебе вспоминаю…»
Останавливаюсь резко, отходя на шаг, пряча руки в волосах, а глаза в спасительном сумраке.
Ты не двигаешься. Молчишь. Не могу посмотреть на тебя. Так мерзко. Так противно. Какая же я мразь.
― О ней думаешь?
Когда же ты успела так повзрослеть, девочка моя хорошая? Знаешь ведь, что никогда не лгу тебе. И сейчас не буду.
― Да.
― Все еще любишь?
Зачем? Зачем ты делаешь себе ещё больнее?
― Да.
― Иди.
Твой голос тих. И удивительно спокоен.
Умиротворение заслушавшего свой приговор и решительность сумевшего его принять.
― Да, конечно. Прости. Когда сможешь. Прощай.
Вдох бешеного банджиджампера.
Смотрю глубоко в тебя. Прости меня. Пожалуйста, прости.
Смотрю и кружусь вместе с тобой в этом закипающем вареве эмоций. И слишком много там всего, чтобы разобрать вкус. Ты улыбаешься. По-взрослому горько. По-детски открыто. Медленно застегиваешь пуговицы снизу вверх. Легонько проводишь пальцами по щеке.
― В комнату иди. Холодно здесь, а ты в одной рубашке.
Выдох…