- Давай поговорим.
Я с интересом заглядываю ей в глаза, пытаясь разглядеть в них раскаяние.
- Ну, говори.
Скрещиваю руки на груди. Знаю, она заметит этот жест. Заметит.  Ей будет не по себе, и она раскроется. И не останется больше места для фальши в нелепых отношениях. Отношениях, не признанных природой. Отношениях, которых не должно быть.
Я продолжаю рассматривать её. Катя нервно топчется у выхода, крутя перед носом нарощенные ноготки - делает вид, что любуется. Видимо решая: струсить или нет. Наконец, уставившись в пол, срывающимся голосом оправдывается. Жалкое зрелище.
- Послушай. Я… Дда, я была не права… - достает из кармана телефон и застревает в нем, кажется, навечно.
Жду. Ничего не остается. А иначе мы забуксуем на этом «допотопном» уровне. Надолго.
Наконец, тихеньким таким голосом – что ей не свойственно, заявляет:
- Ты не должна страдать от моего эгоизма. Прости меня… У тебя своя личная жизнь. Ты пойми, я не считаю тебя своей собственностью. Я не должна была принижать тебя… И контролировать. Ну прости меня, дурочку, ну пожалуйста…
Жесть.
Меня раздражают ее свинячьи глаза и дипломатические выходки. Политик недоделанный.
Растягиваю на лице наимилейшую улыбку и медленно приближаюсь к своему «сокровищу».
Прижимаю ее к стене. Контакт глаз – это именно то, что мне сейчас нужно.  Я наклоняюсь всё ниже, пытаясь её спровоцировать. И в следующие семь секунд беру своё. Ее тело напрягается, глаза тускнеют, дыхание учащается. Остаётся только провести костяшками пальцев по ее идеальному личику и готово. Стараюсь не отдернуть руку, почувствовав легкое покалывание. Я даже вижу эти мельчайшие искорки ее мятежного влечения ко мне.
Пытаюсь придать выражению лица серьезный вид - хотя внутри раздирает безудержный смех – и вполголоса задаю вопрос, ответ на который и так знаю:
- Ты напряжена?
- Что? – недоумевает она. Или притворяется, что недоумевает. Ничего повторюсь, с меня не убудет.
- Ты сейчас напряглась, - констатирую факт, дабы выбить землю у нее из под ног.
Она держится. Стойкая, значит:
- Да, напряглась. Ты слишком близко.
Медленно беру её за руку.  Я приготовила для нее последний удар. Надеюсь,  что она сорвется.
- У тебя пульс зашкаливает.
Тяга к наслаждениям возвращает ее глаза к жизни. Они загораются ярко синим. Это намек для меня. Она полностью готова. Её мучает жажда, влечение, вожделение – называйте это, как хотите. Я называю это так: она одержима мной. И поэтому так уязвима.
- Конечно, зашка… зашкаливает, – ее голос срывается на высоких нотах, - ты подошла ко мне слишком близко.
Отлично. Последний ход. Я целую ее. Целую сначала медленно, будто пробую одержимость на вкус. Затем ускоряясь, подключаю язык. По всему ее худосочному телу проносится дрожь. Где-то  внутри её тонюсенькой шеи застревает всплеск предвкушения. Сопротивляется, сучка. Она  -крепкий орешек, который трудно расколоть. Была – не была. Рискну своей трезвостью.
Я наклоняюсь еще ближе и руками вдавливаю её в стену. Использую последнее средство – шумный вдох-выдох. И… пожинаю плоды. До моего уже готового сорваться сознания долетает её протяжный стон. Я поспешно отстраняюсь. Она, пошатнувшись, хватается за стену, стараясь не упасть.
- Ччто…  Что ты делаешь?
Противно оскаливаюсь (очень надеюсь на то, что это противно выглядит):
- И кто же из нас чья собственность?
- Что?
Вот заладила-то: «Что? Да что? Неужели мозги отказали? Или со слухом проблемы».
Получаю резкий болевой  удар по руке. Чуть не заваливаюсь на пол, чудом удержав равновесие. А то! – С мастером спорта по тхэквондо встречаюсь, надо быть всегда начеку.
«Моё сокровище» в несколько секунд оказывается около двери и хватается за ручку в стремлении убежать отсюда как можно скорее. Но любопытство – еще одна преобладающая черта в несносном характере – останавливает её и заставляет повернуться. Она сужает глаза в презрении и погружает меня в испепеляюще-тяжелую атмосферу.  
Я пытаюсь улыбаться широко, во весь рот, чтобы задеть её за живое. А затем «добиваю её лопатой»:
- Это я свободна от тебя, понимаешь? В любой момент могу уйти, понимаешь? А ты в ловушке. Ты сама себя в неё загнала! – перевожу дыхание, предоставляя ей возможность осмыслить своё поражение. – Ты зависима от меня. Ты и сама не заметила, как стала моей игрушкой.
Она ехидно ухмыляется, всячески пытаясь скрыть за безразличием блеснувшие в глазах слезы:
- Сука. 
 
 
 
Годом ранее…
 
 
Прогулка вконец испорчена. Навстречу идет Лидка Гришина, бывшая одноклассница. Со злостью выдираю наушники из ушей –  музыка снова меня отвлекает. Я летаю в других мирах и не слежу за реальностью. Поэтому случаются такие накладки. Поскорее перевожу взгляд на баннер Евросети, делая вид, что заинтересовалась телефонами. Мне не очень хочется ещё и разговаривать с Лидкой. Достаточно того, что я её увидела.
Одноклассники… Сто лет бы не видела всех вместе взятых. Зачинщицу Лидку – тем более. До сих пор помню её выходку с моим учебником. Не важно. Просто мне не повезло с классом. У других все было нормально, а у нас водились одни стервочки.  Зато все пятнадцать стервочек как на подбор. Только выбирать, собственно, было не из чего – все сосудики-то треснувшие… На что слепые мальчики внимания не обращали. До чего уж неразборчивый народ! Тут перед ними красотуличка выхаживает: длинная светлая коса, уши целы, глаза линзами не испорчены. Сарафашечка в пол, тапочки и большущий коричневый портфель. А они… Неблагодарные. Я для них первозданную красоту берегла…
Опять же я замечталась. Теперь до Лидки рукой подать. Резко ухожу вправо. Как назло светофор загорается желтым. Ненавижу желтый. Цвет луны и мёда. У меня на мёд аллергия… А на луну жутко выть хочется.
Та самая Лидка, что сейчас  отрывает взгляд от бутика «Burberry» и вот-вот меня заметит, как-то заставила съесть несчастного аллергика большущее медовое пирожное. Обманщица. А я поверила, что Димка специально для меня его испек. Он и бутерброд себе приготовить не сможет, как я поняла впоследствии. Но это уже другая история. А та история закончилась плачевно – опухшей рожей и набором веса на больничной койке. О Димочкиной любви предстояло забыть как минимум на три года вперед. Вот в течение этих трех лет я и свернула на ультрамариновую дорожку...   
Мне очень хочется вспомнить всю жизнь, но это невозможно теперь, так как желтый сигнал светофора вот-вот грозит превратиться в красный. По мне так, поменяли бы красный на синий. Он право ярче… Ведь правда? Мне нравятся все оттенки синего… Опять я не о том думаю. Я успела это понять, когда незаметно для себя вылетела на проезжую часть на синий цвет… Ой, красный. Не важно. Важно то, что мне бы поскорее дать обратный ход. Но я все-таки подумаю, может лучше попасть под машину, чем под Лидкин злой язык? 
У меня вспотели ладони и ослабли ноги. Я собрала волю и – что самое важное сейчас – мозги в кулак и рванула назад.
 Налетев на здоровенного парня, больно ударилась головой о его плечо, от неожиданности уронила все арт-проекты. Рабочие материалы разлетелись по грязному тротуару. Минус премия в двойном размере. Но это не важно. Важнее то, что я вконец опозорена.
Лидка с приветливой улыбкой на лице направилась в мою сторону.
А пострадавший от моих действий нескромный мужик орет во всю Ивановскую:
- Куда прешься? Ты чокнутая шо-ли? Ну ты ваще… блин… даешь!
- Я тебе пока ничего не даю, - по-идиотски задираюсь я.
- Чаго? - в этот момент он похож на Портоса из «Трех мушкетеров». Такие же выпученные глаза, красное от натуги лицо и уродливая прическа.
- Простите, - его попутчик примирительно улыбается мне и дергает нахального здоровягу за руку. - Пойдем, Бизон! - Ценой неимоверных усилий парню удается оттащить друга на безопасное расстояние.
Я тем временем продолжаю соскребать с асфальта «ночные» творения. Всю ночь сидела, как-никак, проект сдавать на будущей неделе. Теперь всё пойдет прахом. Поэтому, убьёт-не убьёт меня эта гопота, всё-равно помирать от рук главного редактора.  
- Привет, Фёдорова! – спускается ко мне голос Лидки.
Я пересиливаю себя и поднимаю глаза:
- Привет, Лида, - кружится голова, и поэтому передо мной мелькают сразу две Лидки.
- Чо-то ты какая-то растрепанная. Плохо спала?
Я, покачиваясь, медленно встаю:
- Да есть немного.
- Тишь –тишь, не упади, - подхватывает меня за руку стервочка, пытаясь удержать от падения, - у тебя походу сотрясение. Я видела, как ты налетела на того парнишу.
Я испуганно гляжу на нее, будто она зверь какой-то:
- Эээ…
- Расслабься, Федорова! Уверена, ты не горела желанием со мной здороваться, - улыбается Лидка.
Как неловко получилось. Мечтаю провалиться сквозь землю.
- Каким ветром? – спрашивает Лида.
- Что «каким ветром»? – недоумеваю я.
- Каким ветром тебя в город занесло?
- Я здесь живу.
- Живешь?
 - Живу.
- Странно.
- Что странного?
Лидка снимает широкие солнцезащитные очки.
- Саныч говорил, что ты в деревне живешь, - говорит она с изумлением.
- Мало ли, что он говорил, - я начинаю нервничать. Когда же она попрощается и пойдет своей дорогой?
- А как же коровы?
- В смысле? – я начинаю подозревать что-то неладное.
- Кто же коров доить-то будет? – уже вовсю хохочет Лидка.
Вот крашеная сучка. Вот стерва! Сейчас я тебе дам кулаком в нос!
- Эээ… Лида, это нне смешно, - голос предательски подрагивает. – Во-первых,  Иваново не деревня, а город; а во-вторых, это и твоя родина тоже. Почему ты так с пренебрежением  о ней говоришь?
- Во блин, ты зануда! Прекращай нудеть. Я пошутила. Ладно давай, – хлопает меня по плечу и на прощание машет рукой. – Будь!
Наконец-то я вижу Лидкину спину, а не её бесстыдные глаза.