Тир
Катька привела меня в тир. Точеный женский профиль и пистолет в изящных пальцах - это что-то.
Я расстреляла бабку за то, что мучила меня в детстве, мента, выбившего мне в Питере зуб, и Ленку, которая ушла. После этого я поняла, что ничего, собственно, и не осталось. Долго рыдала в раздевалке, ткнувшись лицом в катькины колени.
Я никогда не буду убивать.

Цикличность бытия
Согласно выведенной теории, тотальная жопа происходит с человеком раз в двенадцать лет. Мне 24 и ровно двенадцать лет назад тоже было как-то не сладко. С одной стороны, чертовски привлекательно, что следующий трындец накроет медным тазом только в 36. С другой, совершенно никто не гарантирует, что я до них доживу.
Эта болезнь из-за опухоли в затылке: иногда ты не можешь вздохнуть, иногда выдохнуть, а иногда поганишь кровью майки. 
Сначала у меня не стало работы. Потому что терять сознание в офисе не камильфо. Потом дома - с прайваси полная засада, если ходишь на ватных ногах до сортира. В довершении всего Ленка решила, что влюбиться в перспективного менеджера все же круче, чем ухаживать за больной девицей. Короче, единственное, что я не потеряла, а приобрела в свои 24 - это Катька.
 
Так и познакомились
Нет ничего идиотичнее, чем тащиться на природу переживать несчастную любовь. Через два часа ты ненавидишь лес, спускающийся по холму к озеру, и само озеро и даже звезды, что отражаются в нем. Ни лес, ни озеро, ни звезды не имеют смысла, когда тебе не с кем их разделить. 
От этого, а также от подступившей к горлу тошнотворной волны приступа я мечтаю дезертировать в кусты, чтобы умирать там сколько влезет. Но в кусты меня не пускают чужие руки. У них тонкие загорелые запястья, и я упорно не понимаю, как такая хрупкость может удерживать клещами.
- Девушка, тебе плохо? - к своему ужасу я смотрю прямо в карие незнакомые глаза и мне некуда деться. - Тебя как зовут? Меня Катя... Ты обопрись на меня. Ничего, я тебя подержу.
Я закрываю глаза. Все как-то криво летит в кроличью нору, и эта незнакомая девушка -действительно единственное, что еще меня держит.

Катька
Никак не пойму, как ей удается одновременно уместить в пяти пальцах телефон, руль и сигарету. Или являться в конце рабочего дня в белоснежной рубашке. А еще эту сногсшибательную логику в ответах:
- Куда мы едем?
Стрелка спидометра медленно подползает к 170, Катька молча курит в залитое солнцем лобовое. Наконец произносит:
- Едем.
Она какой-то там зам в турфирме. Болтается в воздухе между Прагой и Ниццей. Редко ночует в своей квартире, больше похожей на дизайнерскую экспозицию в стиле модерн, чем на дом. Зато часто звонит в четыре утра.
- Где ты? - говорю.
- В Москве. Кофе пью.
Ну да. Человек выехал из офиса и к утру оказался за 400 километров в Москве. Ближе кофе не выпить. 
Что-то в ней не так. Что-то в ней невыразимо подорвано.

Маша
Маша смотрит с фотографии на Катькиной тумбочке. Навсегда двадцатилетняя. Маша любила Moby, черно-белые снимки и клетчатые рубашки.
На видео они сидят на подоконнике в разваленном хруще и жадно целуются. Смешная юная Катька так трогательно касается Машиного подбородка пальцами, что я забываю, как в них одновременно умещаются телефон, руль и сигарета. Камера едет в руках непрофессионала, звук трещит, Маша косит глазом и говорит:
- Блядь, выключи!
Катька всегда привозит ей белые лилии. Долго стоит, закусив губу.
Интересно, какие цветы принесет Ленка, когда я стану фотографией?

Еще немного о сигаретах
Катька курит. Катька курит только черный Davidoff. Курит так, будто у нее с сигаретой бурный роман. Она пришла с работы сорок минут назад и никак не может раздеться.
Я решаю ее спасти, но вместо этого дико косячу от смущения:
- Если бы Маша была жива, чтобы ты сделала?
Катькины глаза опасно сужаются:
- Слушай, это запрещенные приемы.
Я захлопываюсь в себе и почти пугаюсь, когда после долгого молчания она говорит иным, не Катькиным вовсе голосом:
- Стричься бы повезла. Она всегда тащилась в парикмахерскую в плохом настроении.
Мне кажется, что надо срочно что-то сказать, но что? 
Катька стремительно уходит, с размаху вогнав бычок в пепельницу. Я знаю, что она долго стоит под душем, прислонившись виском к холодному кафелю.

Что случилось
Если открыть какой-нибудь гламурный городской журнал, то там в конце все сплошь фотографии Катькиных знакомых. Но Танюха ничего так - нормальная: третий час запивает пельмени водкой и курит "Нашу марку", потому что все тонкие в ларьке напротив кончились. 
- А что Катерина? Катерина у нас с младенчества звезда! - вещает Танюха, глубокомысленно вешая перед моим носом кольцо дыма, - Хочет Катя машину - ради бога, квартиру - да пожалуйста! Машу хочет - да разве ж Маша будет когда с такой королевой?! В одних джинсах зимой и летом ходит, на жизнь курьером зарабатывает - да пусть радуется, что Катя вообще с ней... Она же телефоны не брала, на работе охрану предупредила, чтобы Машу не пускали. А она гордая девочка была, Маша-то, и ранимая. Катька и ахнуть не успела, а нет уже Маши. Пусть вот хоть тобой сейчас оправдается. 
 
Первый раз
От неожиданности я врастаю затылком и спиной в стену, потому что Катька пьяная. Катя, которая всегда ест с ножом и вилкой, не пьет ничего больше стакана сухого вина; Катя, которая даже в конце рабочего дня появляется в белоснежной рубашке - пьяная. 
- Дотронься до меня! - орет она на меня. - Ты живой человек или нет?!
Это тоже запрещенные приемы. Я рву с нее рубашку, и пуговицы горошинами скачут по полу. Все происходит прямо в прихожей, стены которой выложены каменной кладкой в стиле модерн.   Я прижимаю Катю лицом к этим камням и вхожу в нее без единого поцелуя. 
Злость бессильно отступает практически сразу же. Я чувствую как все мои грубые, лишенные ласки движения Катя принимает с абсолютной нежностью. И в этой нежности столько грусти и одиночества, столько отчаянной внутренней тоски, что я немею и отстраняюсь. Катины плечи сводит мелкой дрожью. Камень расцарапал ей щеку и я вижу набухающие на ссадине красные капли. Это все просто невыносимо, поэтому я ухожу. Я все еще живой человек.

Дальше так
Ночью мне плохо. От случившегося вечером, от того, что мне трудно дышать, а еще от того, что я все еще скучаю по Ленке. Я глажу ее в каком-то лихорадочном бреду и постоянно повторяю:
- Леночка, пожалуйста, не уходи...
- Ты называй меня, как хочешь, только не выгоняй.
Реальность стремительно возвращается. Катя лежит рядом. Сквозь ее тонкую ночнушку, я чувствую влажное, упругое и горячее тело, которые бывает у женщин, когда они сильно хотят. 
Мне страшно смотреть ей в глаза, там ничего нет, кроме пустоты. И я целую ее в висок и обнимаю покрепче.
Катька двигается очень долго и так сильно, что мне сводит пальцы. Но я терплю и держу ее изо всех сил - бедрами, ногами, руками, чтобы унять эти ее болезненные хаотичные судороги. Наконец она комкает в пальцах простыню, прокусывает мое плечо и засыпает на нем, даже не прикрывшись.  

Финал ни о чем
Утро заходит в комнату розовыми лучами. Они тепло и мягко ложатся в ложбинки Катиной кожи. Я сижу напротив в кресле и смотрю, как она спит, разметавшись веером темных волос по белоснежной подушке. У нее такая трогательная, почти детская линия губ, такие нежные линии груди и доверчивое спокойствие на ресницах, что мне становится ясно, зачем ей одновременно хватать руль, телефон и сигарету. Я смотрю на ее тонкие запястья, на ее изящные пальцы, способные удержать пистолет, на точеный профиль. Маша ушла, написав ей на пачке сигарет: "Кэт, я павсегда буду любить тебя, кошка моя". А я не уйду - это было бы слишком жестоко.