Эти горы, эти реки, покрытые мхом,
Я их назвала в твою честь
Небо закрыла метель
Раскаленное выйдет солнце потом
Здесь будут цветы и лес
Скоро начнется апрель

Пожалуйста, будь моим
Пожалуйста, будь моим смыслом
Мы одни на целой земле
В самом сердце моих картинок
Целый мир придуман
Целый мир придуманных истин
Я нуждаюсь в твоем тепле
Я хочу быть смыслом твоим

Fleur



Неприятное открытие опустилось на меня в начале сентября вместе с медленно кружащей отжившей листвой. Кажется, это был клен. Я стряхнула его багрянец с плеча, поймала свое отражение в подсыхающей луже и сказала:
- Привет.
Мои зрачки неожиданно сузились и вдруг увидели мир, как есть – покрученный ствол ободранного людьми дерева – весь в памятных надписях «Здесь были…», - разваливающуюся детскую площадку с облупившимся мусорным бачком в непосредственной близи и пронзительно серое небо надо всем этим делом – небо цвета любимых глаз.
В тот день меня в поле зрения ждали другие – цвета чифира. Не дождались.
Зато сгорбленная фигура у мусорного бачка улыбнулась приветливо, чуть грустно и вместе с тем плотоядно.
«Странная смесь», - мельком подумала я, прежде чем пошлепать дальше - рифлеными подошвами стилов по воде.

Сентябрь прошел незамеченным, как агент 007 – проскочил поспешающим прохожим в кашемировом шарфе и новых туфлях от Пако Рабанна.
- Ох, простите, - споткнулся о мою ногу. И оказался стариной Юргеном.
В миру Юргена звали не то Семеном, не то Арсением, но паспортное имя как-то не прижилось. Так и стал он лордом Ю еже Сладким Сентябрем, потому как однажды удосужился появиться на свет ранней осенью.
Делать нечего – мне пришлось снимать со стены гитару и идти праздновать. 
Закуски было много, а выпивки еще больше, так что погуляли на славу. Заздравных тостов, правда, по традиции не звучало, но в том, что веселье удалось, к утру ни один из захмелевших гостей уже не сомневался.
Было около четырех, когда, учуяв приближение рассвета, я сорвала с широкой кровати виновника торжества свою пятую точку и понесла навстречу «северной авроре».
Как и предполагалось, Юрген курил на балконе.
- Все еще живешь в своем мире? – скептически осведомился он, пренебрегая приветствием.
- Все еще ненавидишь свои Дни Рождения? – ухмыльнулась я.
Полчаса спустя мы болтали в перерывах между жимами. У нас с Юргеном как у уважающих себя дураков мысли зачастую сходились. Так что ни он, ни я не удивились, обнаружив, что кубики на животах – наше все. После двадцати пяти невольно начинаешь страдать подобной фигней: чем больше разочаровываешься в красоте душевной, тем больше беспокоишься о телесной.
- Ну так же нельзя! – в сердцах воскликнул Сладкий Сентябрь, в очередной раз устремляясь локтевым суставом к коленному. – Ты что, всю жизнь собралась, что ли, маяться?
- А помнишь, как ты вены опасной бритвой в туалете вскрывал? – парировала я весело. – Пять раз или семь?
- Шесть всего, - Юрген нахмурился. Я развеселилась:
- Ага. Из них два раза даже успешно!
- А помнишь, что ты мне тогда сказала? – холодные озера Юргеновых глаз пошли рябью 
- серые, как предрассветные сумерки.
Пришлось напрячь мозги. А ведь правда, был у нас один разговор. 
В больнице. Пахло лекарствами, Первомаем и нежностью. От этой нежности при виде катетера, воткнутого в искалеченную вену, хотелось, помнится, плакать.
- Ты спросил, какие чувства у меня вызывают парни, дорожащие отношениями настолько, чтобы расстаться с жизнью в подтверждение этого факта.
- А ты сказала, что чувства – это не к тебе.
- Как, однако, бывает в жизни! – пуще прежнего развеселилась я. – Ведь мы с тобой поменялись местами, по сути. Ты, смотрю, ни во что не веришь.
- С чего ты взяла? – налетевший ветер вцепился Юргену в волосы, так что рассмотреть выражение лица при всем желании было нельзя. Я сосредоточилась на шве своих новых джинсов – пару серебряных булавок в районе голени смогли бы примирить меня с простотой приобретения или все-таки нет?
- Я верю в себя, и я счастлив, - сказал Юрген. – Приходи ко мне в следующие выходные. Я тебя кое с кем познакомлю.
- Ты счастлив, - проигнорировала приглашение я, повинуясь привычке врожденной Золушке - отделять главное от второстепенного. – За это можно и выпить.

На кухне, громко попирая тишину, тикали часы. Престарелая кошка Юнона, впав в детство при виде меня, играла с кисточкой кушака, грозя испортить мой любимейший фетиш.
Я не стала спрашивать, сколько ей – в уюте мягкого уголка мною вновь овладела привычная лень.
Но вот гранатовый сок был разлит по бокалам и дополнен скотчем – на два пальца ровно.
- За тебя! – подумав, провозгласила я, почему-то глядя на стену у Юргена за спиной.
- Нет, за тебя, - возразил он, вопреки своему обыкновению не пытаясь, однако, загородить мне обзор, и гламурная пародия на отвертку обожгла горло. – Ты каждый раз оказывалась рядом.
- И каждый раз боялась не успеть.

Потом мне было плохо (как в песне Макаревича), но это было уже потом. И не от экспериментального коктейля, что самое удивительное. Во мне внезапно проснулась какая-то ядовитая горечь. Да, я всегда оказывалась рядом, если подумать – в нужное время в нужном месте. И что взамен? Меня просто выбросили, как старую одежду – за ненадобностью. Неужели и я тоже стала слишком тесна? Могло ли быть, что из меня выросли? Ох уж эта привычка брать вину на себя!
Октябрь заявил о своих правах проливным дождем. В отличие от сентября он делал все возможное, чтобы обратить на себя внимание: обыватели отяготили легкие летние наряды верхней одеждой, спрятали загар в длинные рукава. На их фоне единичные смельчаки, не пугавшиеся непогоды, выглядели дико прекрасно и провокационно независимо.
До остановки трамвая от метро я шла, демонстративно опираясь на сложенный зонтик-трость, ловила ртом капли, но плащ расстегнуть так и не решилась.

У преподавателя не хватало заднего резца. Я тешила себя мыслью, что единственная, кому это заметно, и пожирала его глазами. Наверное, мое воображение отождествляло любимого ментора с героем произведения Поппи З. Брайт «Вкус полыни». Я всерьез подозревала, что тайна мироздания напрямик связана с тем, почему этот необычный человек держит мел именно так, а не эдак.
- По поводу самоубийц, - после коллоквиума я подошла к нему. 
- Но мы же еще не дошли до этой темы, - любимый преподаватель то ли удивился, то ли растерялся.
Я заметила, что определенно нервирую его – то ли повышенным вниманием к его далеко не скромной персоне, то ли тем, что мы с ним ровесники.
- Считайте, что это вопрос авансом, - пожала плечами я. – Так почему люди делают это?
- Причины могут быть разными в зависимости от психотипа, - мой собеседник долго медлил с ответом. – Если речь идет об истероидах, то это скорее неудачная попытка улучшения качества жизни. Если о нарциссах - своего рода проверка собственной смертности. С гиперактивами все очевидно – предрасположенность к маниакально-депрессивному психозу и так далее.
- Да, наверное, - вздохнула я. – Но это не дает ответа на мой вопрос.
- Тогда переформулируйте его, - преподаватель пожал плечами.
Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, но держался изо всех сил. 
До тех пор пока я не повернула дверную ручку. 
- Скажите, - голос ударил в спину, а сквозняк – в лицо. Под действием двойной атаки я пошатнулась, но равновесие удержала, несмотря на свою стабильно нарушенную координацию движений. – Почему вы пошли учиться на психолога?
- Чтобы разобраться в себе раз и навсегда.

… Он непременно должен был родиться в октябре, - мне так казалось, - с этими его неправдоподобно льняными волосами и глазами цвета синей травы. Весь какой-то загадочно-зеленоватый вплоть до бледно-прозрачной кожи с бугристыми стежками хризолитовых вен на тонких запястьях и длиннющими выгоревшими ресницами, оттеняющими тяжелые веки. Альбинос? Не похож, вроде. Может, туберкулезник?
От него пахло тленной органикой, первой изморозью и увяданием. Мы однозначно где-то встречались, лихорадочно соображала я, только вот где? Смутно знакомая сутулая фигура робко кивнула, загипнотизированная моим пристальным взглядом – точно встречались.
Я вдруг почувствовала, что смертельно устала от жизни, медленно кивнула в ответ и вышла на следующей же остановке – решила прогуляться до дома пешком.
Отчаяние на почтительном расстоянии проследовало за мной, по странному стечению обстоятельств выбрав тот же зигзагообразный маршрут через окрестные дворы, что и я.
В двух десятках шагов от родного подъезда я остановилась и демонстративно закурила. Отчаяние чуть поодаль неуверенно переступило с ноги на ногу.
- У меня паранойя? – громко спросила я низко нависшие свинцовые тучи (за неимением тополя и ясеня), но ответом мне было молчание. 
Впрочем, стоило мне докурить и отправить бычок в предусмотрительно поставленную жилищным комитетом урну, как с неба обрушился ледяной дождь. И к чему бы это?

«У меня таки паранойя», - думала я, на следующий день, наблюдая воплощенный октябрь в непосредственной близости от сцены, под которой стояла. Звук не шел, концерт не начинался, вытяжки не работали. А еще говорят, что это понедельник – тяжелый день. Как насчет четверга?
- Привет, - позвала я.
- Привет, - воплощенный октябрь вытащил руку из кармана, но мне так и не протянул.
- Не ты – мое отчаяние? – спросила я просто. – В смысле, воображаемый друг?
- Да, то есть я… то есть… Юрген. Ты не забыла, что он ждет тебя в воскресенье?
- Ааа, - протянула я. – Ты не мой воображаемый друг, ты – моя дополнительная память?
Октябрь смущенно улыбнулся. Мне ужасно хотелось его потрогать, но как это обставить?
«А и черт с ним», - подумала я, вцепившись в тощую руку в обрамлении батистового рукава: на этот раз мой преследователь был разодет в пух и прах.
- Ауч! Больно! – взвыл он.
- Извини, - я пожала плечами. – Каждый сходит сума по-своему.

Дома мама жарила вонючую рыбу, слушала Аллу Борисовну и рассказывала тете Зите из третьего подъезда, где она покупает мед.
Дома разрывался телефон и упорно молчал допотопный музыкальный центр.
Дома рвались от напряжения тонкие струны терпения и перед глазами взрывались цветом красные точки.
Мне еще никогда так сильно не хотелось повеситься на шнуре от собственного компа.
Но со мною был мой позитив, так что я подвела глазки, накрасила губки и решила уважить Юргена.
- Давно ты не приводила меня в порядок, - он с удовольствием подставлял щеки под поцелуи опасной бритвы. В доме Сладкого Сентября последняя водилась в количестве трех штук, притом, что пользоваться ею он не умел.
- Ты и так в порядке, - я улыбалась, непривычно часто. – В полном.
Гостей набежало, как клопов. Они пили, галдели, выясняли отношения, поливали спиртным ковры и били посуду. Юрген абстрагировался от всего этого кагала практически сразу же и, как всегда, обнаружился на балконе в компании пепельницы и цветочных горшков.
- Я в шоке, - честно призналась я, в уме прикидывая убытки. – Кто все эти люди?
- Вот так, - Юрген пожал плечами и загадочно улыбнулся.- Народ приходит, народ уходит… Ты общаешься с народом, и в один прекрасный момент понимаешь, что никогда не являлся его частью, и в вышеозначенных перетрубациях участия не принимал. Обидно?
Мне, как всегда, не до глубоких философских концепций: весь мир бардак, и именно это обстоятельство гарантирует мне свободу воли.
- Ты хотел меня с кем-то познакомить?
- Юрген, к тебе еще гости, - она верна себе – налетает северным ветром в самый неподходящий момент, сдувает разом все мысли, парализует возможные чувства и исчезает в неизвестном направлении в следующий момент. И прячет – прячет свой холод в шерстяные гольфы и кожаные штаны от кутюр, неизменно верна двум оттенкам – чернослива и чернозема.
- Извини, я сейчас.
Она меня бесит, старшая сестра моего Юргена. Апрель. Как можно быть идентичными по форме и настолько различными по содержанию, я отказываюсь понимать. Это даже не ревность, а опаска – неприязнь чистейшей воды. Люди всегда боятся того, чего не понимают, не так ли? 
Свой формат – она вся умещается в паузу между этими двумя словами, худосочная, но несгибаемая, не чужая, но и не родная никак. А между тем, для Юргена сестра – не просто неотъемлемая часть его самого. Она растворяет несравненного лорда Ю с проворностью кислоты. 
Апрель не разговаривает со мной, но весь вечер пилит глазами - взгляд, как нож, вонзается в спину, я чувствую. И испытываю незнакомую прежде потребность что-то сказать. Но… что? Она всегда была над, а я всегда была между. Между ней и моим Сентябрем. И пока мы с Юргеном на горьком опыте постигали, что в этом мире почем, она играючи выводила формулы основных законов. Черт возьми, да, это бесило!
Мне приходится поймать Юргена за рукав велюрового жакета – он по своему обыкновению демонстративно не замечает меня на людях:
- Почему ты не сказал, что она вернулась?!
- Ты бы не пришла.
- Естественно, я бы не пришла!
- А вот и тот, с кем мне хотелось тебя познакомить!
Воплощенный октябрь, подталкиваемый властной леди Апрель, направляется к нам. Так вот, где мы встречались – у Юргена. Слова приветствия замирают у меня на губах, когда гостеприимный хозяин целует опоздавшего взасос.
В нашем кругу бисексуальность давно не новость. Мило улыбаясь в ответ на неприличное любопытство редких знакомых, я плавно продвигаюсь к балкону, чувствуя, как затылок жжет взгляд холодной женщины в теплой водолазке.
Юрген появляется много минут спустя. За это время я успеваю подумать, к чему все эти малолетки, наводнившие дом? Они мечтают умереть молодыми, а мы все чаще надеемся на возможность светлого будущего. Что может быть между нами общего? Истина, вот именно что лежащая где-то между?
Худые руки обнимают меня. Крепко, не давая дышать.
- Ну и? Ты его любишь? – спрашиваю.
- Я всех люблю, - отвечает, вздыхая, Юрген. – Знаешь, я бы в монастырь подался, не люби я к тому же грешить.
Странно - не по себе. 
«Так вот ты какой, - думаю. – Что-то, значит, я в тебе упустила».
- Если бы ты не была такой идейной дурой… - почему мне кажется что в ядовитом голосе Юргена на этот раз звучит горечь?
- Ты бы со мной не общался, - улыбаюсь судьбе.
- Я бы на тебе женился.
Вот тебе и раз.

Все-таки я устала. Или просто сошла сума. Я спрашиваю себя, как учил любимый ментор, готова ли я лежать в гробу, готова ли взорваться цветом, как это делают красные точки, пляшущие перед моими глазами. И отвечаю сама себе с каким-то несвойственным доселе смирением: «Все равно, рано или поздно меня не станет, так есть ли смысл тянуть с этим»?
Говорят, самоубийцы не думают о других. Не правда. Я думаю о Юргене – отстраненно, но тем не менее. С каким-то мстительным удовольствием представляю, как он отмывает кафель от багрянца моей жизненной силы. Ее слишком много для обстоятельств, помещающих в рамки – в вакуум. А ведь я никогда прежде не дотягивала до планки, так мне казалось.
Я не жалею себя, но и не обвиняю ни в чем – а смысл? Я просто чувствую непереносимую тяжесть. После слов Юргена внутри будто что-то переломилось, и хорошо отлаженный механизм замер – я и не заметила, как мою душу вытащили, разобрали на запчасти, но установить причину неполадки это не помогло.
Все вполне добровольно. Я всегда оказывалась рядом. И кто теперь сделает это для меня? Да никто. Потому что мне этого и не надо. Я привыкла рассчитывать на себя и отвечать за свои поступки самостоятельно.
Я родилась вместе с этой своей усталостью, и в один прекрасный день она должна была обрушиться на меня, потому что мы крепко связаны. Этот день настал, только и всего.
Помню, мне говорили, что если бы самоубийцы действительно хотели уйти из жизни, они вскрывали бы вены не поперек, а вдоль. Глупости это. Просто вдоль неудобно резать.
Вена, она ведь не прямая, как струна – к сожалению, нет. 
Странно, что я почти не чувствую боли. Глядя, как мое запястье превращается в истерзанную мишень для дартс, я почему-то вспоминаю весь в памятных надписях клен.
Сутулая фигура улыбается мне по-прежнему приветливо.
- Уходи, отчаяние, - говорю я, смеясь, вслушиваясь в пьяные крики малолеток за пределами ванной комнаты.
Говорят, римляне, собираясь уйти из жизни, устраивали праздник, посреди которого подзывали к себе раба с чаном теплой воды – вскрывали вены, опускали руку в чан и засыпали вечным сном за любованием всеобщим весельем.
Говорят… Почему люди так много говорят?
Отчаяние действительно уходит, сверкая глазами цвета синей травы.
- Не может быть! – ужасаюсь. – Ты?!
В глазах темнеет, но я знаю, чьи руки в скором времени вцепляются в меня мертвой хваткой:
- Что же ты натворила?! 
Юрген, да. Я знаю это также хорошо, как и то, что он опоздал. Для этого мне не надо видеть, слышать или чувствовать. Мне так хотелось попробовать его жизни и его смерти на вкус. Теперь я знаю, что за порогом, о котором столько болтают – знание. Возможно, даже абсолютное - этого я не успеваю понять, потому что меня касаются другие руки, для которых еще не поздно. Это страшное открытие, потому что я не хочу, читай «боюсь» теперь жить. Но меня без спросу окутывает приятным теплом. Надеюсь, что навсегда. Или нет? Неужели еще можно что-нибудь сделать с моей системой заморозки? Просто невероятно!

Время, проведенное в больнице, кажется мне лучшим временем моей жизни. Я лежу на кровати пластом, а недовольные таким положением мысли исчезают в извилистой трещине потолка. И даже суетящаяся вокруг капельницы медсестра не может нарушить воцарившегося в моей жизни покоя.
Мне все равно. По-настоящему. Первый раз в жизни.
Выписывают меня дружно. Скрепя сердце. Прощаются скопом. Местный психолог отрывает от сердца переиздание Фрейдовского «Введения в психоанализ» и дарит мне. Врачи говорят, что не припомнят другой такой покладистой пациентки. 
«Больные люди», - думаю я, не забывая им улыбаться и, справедливости ради, напоминаю себе, что здоровых в наше время вообще-то нет.
- Привет отчаянье, - знакомая сутулая фигура пинает камушек у крыльца. Я радуюсь ей, как старому другу. 
- Ты должна простить Юргена, - улица пахнет свежестью, ударяет мне в темячко знакомым холодным голосом. – Он не мог поступить иначе.
- Ты просишь за него или за себя?
- За нас всех.
Я молчу. Что-то внутри подсказывает мне, что это – мой крест, и нести мне его до последнего. Но я не могу простить – это просто против моей природы. Проще забыть, сделать вид, что ничего не случилось – ну сорвалась, с кем не бывает? – так ведь не дадут же, чувствую.
Выключаю инстинкт самосохранения. Вспоминаю, что видела сон – комнату, залитую светом, странных созданий, издававших треск, подозрительно похожий на трепет крыльев. Больше всего я боялась, что после смерти опять воплощусь, и фарс начнется с нуля, но бог не слеп и не глуп, чтобы действовать наобум. Помню, он еще сказал, что я не выполнила предназначения, так что мне еще рано.
Обожаю такое! Живи теперь и думай, был ли это сон? И в чем мое предназначение, если оно есть. У меня ж кроме страданий, ничегошеньки не выходит, а насколько я знаю бога, он создал нас, чтобы мы были счастливы.
- Я прошу за нас всех. И за нас с братом в том числе, ведь я его часть.
- Причем лучшая, - Юрген – мастер эффектных появлений – материализуется из-за сестринской стены, мягко похлопывая ее по плечу.
Какое-то время спустя мы вчетвером уже заперты в тесном пространстве машины. Я не могу объяснить, что происходит – возможно, это чьи-то духи или отсутствие привычного глазу простора. Я никогда не страдала клаустрофобией, и тем не менее…
- Остановите!
- Что-то не так? – у нашей Эйприл* обеспокоенное лицо.
С чего бы вдруг?
- Хочу пройтись.
- Одна? По холоду? – брат и сестра как никогда едины в своем гипертрофированном недоумении.
- Не нужно было меня ломать! – я не хочу говорить это, но и в душу свою пускать никого не имею желания.
- Вот, возьми, - властная леди протягивает мне широкий напульсник. Наши пальцы неловко сталкиваются в обоюдном желании избежать контакта.
«Красивый фетиш, и шрамы прикроет четко» - успеваю подумать о подношении я, прежде чем проникнуться насквозь пронизывающим приятным теплом. 
«Так вот оно что! – я в замешательстве. – Надоело мешать со льдом то, чему слишком тесно под мрачными свитерами? Значит, так все было предопределено? А бог, однако, шутник. Воистину, Юрген не мог поступить иначе…»
- В апреле, - одними губами шепчу я, повинуясь внезапному порыву.
Ее рот приоткрывается в испуганном:
- Что?
Я открыла твою страшную тайну? О, прости, я случайно, детка.
- Твое время в апреле. Если хочешь, дождись.
У нее, оказывается, есть ресницы – просто они бесцветные. Я оставляю свое предназначение - хлопать ими - и растворяюсь в скупой нежности межсезонья.
Парк пахнет поминками по мертвой листве, предчувствием первого снега и… ожиданием. 
Парк пахнет. В отличие от дома, навсегда провонявшего маминой рыбой, песнями Аллы Борисовны и беспредметными разговорами.
Поворачиваю ключ в замке и невольно жалею, что отдохнуть так и не удалось.
С одной стороны, апрель наступит непростительно скоро, с другой – я просто не представляю, как мне до него дожить.