…Все это продолжалось около пятнадцати месяцев.
 
Когда мы познакомились (это случилось в начале прекрасного сентября с ясным солнцем, чистым небом, теплыми днями, парковыми скамейками и желтыми листьями), мне было двадцать девять, ей едва исполнилось тридцать восемь.
Она три месяца назад развелась со своим вторым мужем и только что отправила окончившего школу сына учиться в другой город, так что осталась одна в своей пустынной тоскливой квартире.
 
Мы начали общаться.
Очень много переписывались – порой все вечера напролет – и в своих сообщениях были предельно откровенны, словно совершенно обнажены друг перед другом. Мечтали о будущем, строили планы романтических встреч.
 
Она влюбилась. Ее накрыло с головой, и она не могла этому сопротивляться.
Однако на тот момент я не могла ей ответить – сначала мне требовалось уладить кое-какие дела, прежде чем взять на себя ответственность за другого человека. Она же была готова полностью изменить свою жизнь, отказаться от стереотипов и уехать со мной в другой город.
 
На решение моих проблем потребовалось несколько месяцев, в течение которых я намеренно удерживала ее на некотором расстоянии, ибо не хотела пообещать и не выполнить, не желала лгать, играть и пользоваться ее состоянием.
С самого начала я все честно ей объяснила, поставила ее в известность относительно своих обстоятельств.
 
Как только все оказалось в порядке и я смогла сказать прежде всего самой себе: да, теперь я готова к полноценным отношениям, - я вернулась.
За это время ничего не изменилось в моих чувствах к ней и намерениях относительно нее – хотя нет: пожалуй, чувства стали даже крепче, а намерения еще более серьезными.
Вот только она, осенью требовавшая от меня всего и сразу, уже загнала свои чувства глубоко в подсознание. И теперь она боялась, что я снова «исчезну», больше не хотела мне доверять.
 
Тем не менее, она «была рада тому, что я снова появилась в ее жизни».
Мы продолжали общаться. Снова много переписывались (даже больше, чем прежде), хотя я теперь постоянно чувствовала с ее стороны прохладность и отчуждение.
 
Я очень к ней стремилась.
Мы также много говорили по телефону, нередко по несколько часов подряд. Когда она была нетрезва, то признавалась, что не случайно нас обеих друг к другу тянет, что в ее голове я одна и что у нее так никого больше и не появилось за все это время, но это отнюдь не «голод», а просто я – это я.
 
Однажды наступил момент, когда я предложила встречу, потому что откладывать было некуда. Она некоторое время поколебалась, а потом согласилась.
Мы встретились в уютном кафе, заняли уединенный столик в затемненном углу, неторопливо выпили по чашке кофе. Когда мы сталкивались взглядами, это было подобно вспышкам молний. Я даже не помню, о чем мы говорили, потому что в ту минуту это было неважно. Потом она довезла меня домой и на прощание запечатлела на моих губах короткий, но теплый и волнующий поцелуй.
Это было в середине следующего сентября нашего знакомства. «Год ожидания…»
 
В начале октября я впервые приехала к ней домой. У нас было не слишком много времени. Мы пили вино. Красное сухое, как любим обе. Постоянно смотрели друг на друга как ненормальные. Болтали о пустяках, но больше молчали.
Когда я собралась уходить и она вышла проводить меня в прихожую, она спросила, может ли меня поцеловать. Я сказала, что да. Она сделала это, и я ей ответила. Это было незабываемо и потрясло мою душу до самого основания, потому что это был мой первый настоящий поцелуй с женщиной.
 
«Прости, мама.
Ты всегда считала меня уродиной и извращенкой, - а я сегодня поцеловала в темном коридоре пустой квартиры красивую взрослую женщину, и она изнемогала от страсти под моими уверенными ласками и позволила бы мне и больше, стоило только захотеть...»
 
Дальше была непростая осень.
Я рвалась к ней, она не подпускала меня близко. Но стоило мне успокоиться и отвлечься, как появлялась вновь и жестоко терзала меня этой неопределенностью.
 
Наконец, я поняла, что не могу так больше.
Я решила расставить «точки над “i”» и прямо задала ей важный вопрос: любит ли она меня и хочет ли быть со мной по-настоящему? В тот момент я готова была сделать ради нее все, что угодно.
 
Но она ответила, что «любовь была прошлой осенью», а теперь все ушло глубоко и у нее пока «не получается вырвать свои чувства наружу». И что «полноценные отношения» предполагают открытость, а она к этому не готова.
Внести яркие краски и некоторое вкусовое разнообразие в серую пресную жизнь, страстно целоваться тайком от всех в укромных местах – это пожалуйста. А так, чтобы по-настоящему… Ведь мама узнает, друзья осудят, общество не поймет.
 
Я сказала, что, возможно, я глупая незрелая идеалистка и требую невозможного, но я не могу продолжать в том же духе.
Она ответила, что в таком случае «лучше оставить все как есть», потому что искомого мной продолжения она не способна дать.
 
После того, как она решила расстаться, мне было очень тяжело. Я даже попала в больницу, от переживаний сильно запустив и свое физическое здоровье.
Но когда она написала, что у нее серьезная проблема, так что она даже думала о том, чтобы врезаться в столб на полной скорости, я, конечно, снова ее пожалела и согласна была в любой момент поспешить на помощь.
Говорить о собственных чувствах, требовать каких-то отношений мне даже не приходило в голову. Хотя весь этот период она писала, что постоянно думает обо мне.
 
Однако когда ее проблема оказалась решена, она снова дала понять, что не способна на «полноценное» продолжение.
Во мне что-то надломилось, и теперь я сама приняла для себя решение во что бы то ни стало освободиться от этой болезненной и бесперспективной зависимости. В конце концов, мне исполнился уже тридцать один, и это были не первые отношения в моей жизни. Я знала, что смогу, - мне просто требовалось немного покоя.
 
Прошло довольно много времени, и я даже сочла себя «поправляющейся», когда в начале декабря получила от нее очередное сообщение, где она, явно выпив немного лишнего, снова говорила о своих глубоких чувствах и моем безжалостном требовании открытости в отношениях…
Была еще переписка; в итоге она заявила, что подобного рода чувства и отношения – это «грех», и я совращаю «правильную» ее, за что мне воздастся. Что-то такое.
 
Теперь я желала освобождения и покоя, а она меня не отпускала, хотя и не приближала совершенно, предпочитая держать «на коротком поводке».
Однажды – мы были в очередной размолвке, и я не хотела писать ей прямо – я отметила ее в одной своей заметке с ограниченным доступом в соцсети; таким образом я хотела донести до нее определенную мысль. Она перешла по ссылке, прочитала то, на что я желала обратить ее внимание, - и осторожно удалила подозрительную отметку.
 
Это был тот самый миг, в который во мне произошел по отношению к ней окончательный перелом.
Да, мне было тяжело. Но я ощущала ее поступок как мелкое предательство, и, как ни старалась убедить себя в обратном, ничего не могла поделать с этим восприятием.
 
Правда, легко видеть сны, фантазировать, говорить о чувствах и особенно о желаниях, строить иллюзорные замки, а когда доходит до реальных дел – спокойно отступать в сторону и делать вид, что мы не знакомы, что она вообще не имеет ко мне отношения?
 
Впрочем, все это не закончилось так быстро и просто.
Потом она еще много мне писала. Плакала. Говорила даже, что любит меня, что очень по мне скучает, что думает обо мне каждую секунду и минуту каждого дня, что страстно желает меня одну так, что порой боится саму себя, и что не знает, что нам делать дальше.
 
Только я уже ничего ей не отвечала.
Я просто читала эти пьяные «признания», а потом стирала ее смс, удаляла ее письма. Спокойно. Равнодушно. Бесстрастно. Только сильнее стискивала зубы и плотнее смыкала веки, чтобы не позволить пролиться слезам.
 
Я понимала, что все это еще не жизнь – что все это пока лишь изживание.
Я знала, что она еще долго не оставит меня в покое. Что она предала не столько меня, сколько себя. Поэтому, с позиции силы, мне было ее даже жаль.
Она ведь всю жизнь притворялась «обычной» перед своими родными и друзьями, тогда как на самом деле с подросткового возраста мечтала об отношениях с женщиной.
 
Иногда, когда я невольно вспоминала о ней, я намеренно представляла себе какое-то большое глупое доброе доверчивое животное, которое слушалось маму, заливало в себя изрядные дозы алкоголя в компании, раздвигало ноги, стонало от похоти, беременело, в муках рожало и выкармливало свое дитя, выполняло определенные функции, потом снова изнемогало от желаний и ползало по стенам… ну, как можно было на нее обижаться?
 
Я старалась не вспоминать из наших странных отношений ничего хорошего, потому что помнить это хорошее мне было бы слишком больно.
А время своим чередом продвигалось к Новому году, и мне по-прежнему хотелось верить в чудо освобождения и обновления.
 
В конце концов, в конце декабря я сменила номер и удалила свои страницы в тех соцсетях, где она была у меня в друзьях, а также поставила запрет на комментарии к своим произведениям на тех литпорталах, о которых ей было известно.
Хотя это и были явно излишние меры, необходимые разве что для моего самолюбия.
 
С тех пор я не выбиралась с ней на связь и не знаю, что с ней стало дальше.
Вышла ли она в очередной раз замуж, спилась и нашла свой столб или встретила женщину, которая согласилась тайком удовлетворять ее порочные желания, не требуя ни уважения, ни взаимности, ни открытости…
 
Мне было не легче, чем ей. Просто из нас двоих я, как ни странно, оказалась более «цельной», хотя все это время порой и винила себя за двойственность.
По крайней мере, если бы она сказала «да», я не отказалась бы от нее ни перед собой, ни перед миром.
 
Когда я смотрела на нашу лучшую фотографию (я намеренно распечатала ее в том декабре, чтобы всегда иметь под рукой), я видела ее затравленные зеленые глаза (прекрасные глаза совершенной зрелой женщины), и мои тонкие губы искривлялись в язвительной усмешке, потому что я знала, что она обречена всю жизнь страдать от собственной противоречивости.
 
Я написала сотни стихов и рассказов, которые помогали мне облегчить свою Душу. Я уверяла себя, что мне уже почти безразлично.
И все равно я знала, что никогда ее не забуду, потому что первых не забывают. Что она навсегда останется со мной, потому что слишком глубок отпечаток в моем подсознании, и что это будет влиять на мои чувства, переживания и поступки во все последующие разы.
Кажется, я хотела добавить здесь что-то еще… но нет, не помню.
 
Все это было на самом деле. Даже если бы могла, я бы не хотела придумать это иначе.
Потому что острая боль очищает, а страдания помогают саморазвитию. Потому что когда я впервые ее поцеловала, то окончательно поняла, кто я есть. Потому что, несмотря на множество трудностей и соблазнов, я все-таки ни разу не солгала ни ей, ни себе.
 
Может быть, я во многом была не права.
Безосновательно предъявляла чрезмерные требования. Причиняла ей боль своей ненужной прямотой. Заставляла выбирать, вместо того чтобы, как буддисты, допустить несколько разных вариантов одновременно. Не хотела постепенно выстраивать отношения по кирпичикам, не желала терпеливо ждать, не умела идти на компромиссы.
 
Но…
Ах да, я вспомнила, что еще хотела сказать.
…Я очень ее любила.
 
(11.12.2016)