Посвящается Хоботову)

Эта планета, обезвоженная и безвидная, высушенная стремительным обжигающим ветром и на сотни парсеков вокруг затерявшаяся во времени и пространстве, будто ждала кого-то… или чего-то.  Ее изрезанная ущельями и покрытая вздыбившимися холмами-шрамами кожа напоминала изможденное, очень старое, смертельно больное, без пола и возраста лицо, которое обратилось невидящими глазами к звездам, когда-то здесь бывшим, но уже давно истлевшим, исчезнувшим безвозвратно.  Ветер с бешеной скоростью гнал по планете клочья пыли – останки некогда процветавших на ней различных форм нежити – и то ли выл, то ли рычал, то ли стонал от бессилия.
- Остановимся здесь. Пора, - любимый густой тембр отозвался в сознании сладко-щемящей нотой.
- Хорошо, - мысленно откликнулась она и, задумавшись на мгновение, печально улыбнулась, предвкушая скорую, такую долгожданную и одновременно тревожащую неизбежным событием встречу.
Когда их корабли, настойчиво преодолевая сопротивление песчаной бури, наконец, опустились на планету, она поняла, почему здесь, почему именно эта, казалось бы, надежно скрытая в пыльных складках вечности, планета стала их конечной остановкой.  Axis mundi - ожившая легенда, зловеще завораживающая, неумолимо притягательная, она с неизбежностью пленяла своей резко проступившей инфернальностью, точнее тем, что от нее осталось. И теперь, что бы ни случилось, вернуться назад было невозможно.
Когда-то в паузах между шелестом листьев и лунным светом, прильнувшим к их изголовью на одной из планет солярного цикла, она услышала от нее странную легенду, напоминающую о сроках, неизбежности жертвы, каком-то непонятном родовом долге, и просьбу, всего несколько слов, и поняла, что не сможет отказать, как бы ни сопротивлялась, как бы этого ни хотела, как бы... Конечно, она была готова в любой момент исполнить обещанное. В любой, но не в этот. Она вдруг поймала себя на том, что не хочет сделать ни шагу навстречу, чтобы еще хоть немного, хоть чуть-чуть оттянуть неизбежное.
И вот ее объятья, такие желанные и уютные, волосы, отчего-то мокрые и соленые, словно водоросли, опутавшие лицо, тепло, запах металла, которым невозможно не пропитаться, рассекая столько световых лет по межзвездью. - Не хочу. Не могу. Не отпущу тебя, - раненой птицей наотмашь билось в сознании, - Нет!
– Пора, - не сразу и с трудом осознала она, когда другая, склонившись, коснулась ее губами.
За стенами корабля по-прежнему неистовствовал ветер. Выходить наружу не хотелось: слишком неприветлив, мрачен и безжизненен был мир, безгранично расстилающийся вокруг.
– И не надо, - неожиданно услышала она ее голос, - Выходить не надо.  Я сделаю это здесь. Просто будь рядом.
Другая провела кончиками пальцев по ее векам, словно прикрывая их, и отступила. Послушно закрыв глаза, она ощутила, как оглушительная тишина накрыла ее, подхватила, сдавила виски, сердце заработало тяжело, гулко, как насос, казалось, еще немного, и оно не выдержит, взорвется.
– Прости, - отозвалось в сознании то ли эхом, то ли почудилось. Она почувствовала, как слабеет, падает, летит, как что-то или кто-то бережно ловит ее, держит, целует.
- Как тихо, - она с трудом разлепила веки, смахнула с них сырость. Тяжесть не отпускала.  Снова те же мерцающие серебром стены... Пустые... Светлые окна иллюминаторов… Светлые? Она с трудом поднялась, пошатываясь приблизилась к одному из них и застыла. Не было ни ветра, ни песка, ни унылого, угадывающегося за тьмою за секунды, часы до этого угнетающего ландшафта. Только море цветов, ее любимых. И, играющий всеми оттенками радуги, мягкий теплый свет. Все еще не веря глазам, она сделала пару шагов к выходу, в освежающую, пьянящую ароматами цветочную бесконечность … и ожившая душой планета приняла ее.