LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Элиза. Гл. 1-7.
http://lesboss.ru/articles/74306/1/Yeeca-Ae-1-7/Nodaieoa1.html
Ира Лыкова
Любовь, это ощущение себя вдвоём даже в одиночестве. 
От Ира Лыкова
Опубликовано в 7/11/2020
 
Элиза повернулась лицом к солнцу. Что бы это ни было, оно произошло, осталось разобраться, к добру или худу. Блаженство — жить на свете, надеяться, ожидать счастья, верить во встречу... Pourquoi pas?

Глава 1 (

 


"Любви все возрасты покорны;

Но юным, девственным сердцам

Ее порывы благотворны,

Как бури вешние полям:

В дожде страстей они свежеют,

И обновляются, и зреют —

И жизнь могущая дает

И пышный цвет и сладкий плод…"

А.С. Пушкин

 

Согласитесь — после Александра Сергеевича, и в этом тоже его заслуга, бранить дни поздней осени стало у нас моветоном. Ещё бы, хоть и унылая пора, но — очей очарованье! В багрец и золото одетые леса, пышное природы увяданье, играет в сердце кровь... И всё же, дорогой читатель, гораздо милее мне осень ранняя, лёгкая, ещё не тронутая упадком, полная летних снов. Да, уже потянулись птичьи стаи на юг, берёзы украсились серёжками и монисто, остыли озёра, а по утрам засеребрились инеем куцые пажити... Но как бы не всерьёз ещё, словно первый, пробный выстрел предстоящей битвы, с дымным пышным султаном из кажущейся издалека игрушечной пушки. Скоро, скоро обрушатся серые дожди, выкосят, как шрапнель, стройные ряды Преображенской пехоты — зелёные заросли ивняка, проредят подлесок, выстелют захваченными знамёнами округу насколько хватит глаз. Ну а пока... что ж, мир наслаждается последними мгновеньями тишины, сладкими, похожими на отборные ягоды болотной брусники...

 

В один из таких дней сентября, вскоре после обеда, барышня Елизавета Григорьевна, единственная дочь местного помещика, поручика в отставке Григория Денисовича Палицы, расположилась с этюдником в укромном месте приусадебного парка, на берегу сплошь затянутого ряской пруда, посреди аллеи из лип и клёнов. Неяркое, но щедрое солнце озаряло местность радостным светом, заставляя играть каждый оттенок краски, выделяя рельефней любую подробность. Элиза (так называл дочку Григорий Денисович, истовый франкоман) старалась в полной мере воспользоваться оказией капризной русской погоды, чтобы набросать на холст быстротекучие очертания волшебной картины. Без сомнения, глаз и рука у нашей художницы были верными, навык письма изрядный, и всё же вновь и вновь она с досадой начинала ту же работу, никак не приходя к удовлетворению. Любой непредвзятый зритель, взглянув со стороны на творимое изображение, а так же общий план, легко бы заключил, что эскизу не хватает главной ноты, выражающей всю прелесть содержания — фигуры самой исполнительницы, юной и гибкой, облачённой в голубое, сшитое по всем канонам моды, с кринолином и турнюром, платье , и бежевый "манчестерский" жакет. Свежий ветерок, всё усиливающийся второй день, вызвал на щеках девушки прилив румянца, тонкие же её пальчики приобрели лиловый оттенок. Иногда она поднимала их ко рту и пыталась отогреть дыханием, но делала это машинально, не на шутку увлечённая строптивым этюдом. Волосы, русые, как лён, выбились из-под шляпки, разметались по плечам... временами и лицу доставалось. Элиза тыльной стороной ладони убирала помеху, ни мало не заботясь кардинально поправить причёску. Некогда, мол, ей!

 

Внезапный конский всхрап над самым ухом заставил художницу, вздрогнув, обернуться. Открывшееся зрелище настолько ошеломило её, что она невольно вскрикнула и отступила на шаг, мигом забыв про всякое живописание. Всадница на вороном, аспидно-блестящем жеребце подъехала неслышно благодаря устилающей аллею листве. Конь нетерпеливо пританцовывал, кося на остолбеневшую перед ним девушку бешеным взглядом. Но ещё более невероятно выглядела его владелица. Одетая по-мужски на английский манер: ярко-красный классический редингот, белые в обтяжку лосины, высокие чёрные сапоги с серебряными шпорами. Белоснежное кашне украшала изумительная брошь-шпинель. Волнистые иссиня чёрные  волосы венчал лихо сдвинутый чуть набок "дамский" цилиндр. Лицо выражало открытую, весёлую уверенность, почти дерзость, которую метали молниями карие глаза-лампионы. Впрочем, чрезмерную энергичность смягчали длинные, словно бархатные ресницы и вполне миролюбивая улыбка. Надо сказать, что такое смелое и живое смешение трёх couleurs: чёрного, красного и белого не могло не захватить склонного к анализу визуальных факторов воображения. К тому же явленных столь нежданно!

 

Между тем наездница, осадив коня шенкелями, отъехала подале, спохватившись, видимо, насчёт уместности своего скрытного вторжения. Она приложила пальцы правой руки, облачённой в белую лайковую перчатку, к полям цилиндра, словно хотела приподнять его в приветствии, и даже поклонилась слегка.

 

 — Милостивая сударыня, прошу меня простить, я совсем не хотела вас испугать... Мой Кесарь — сущий дьявол, но слушается беспрекословно, и не причинит никакого вреда!

 

Голос её был ни высок, ни низок, приятного тембра, выказывающий привычку говорить убедительно и по существу. Элиза наконец-то пришла в себя, стряхнув очарованье-оцепененье, и застыдилась его. Как крестьянская девчонка, право, впервые увидевшая барина в придворном костюме!

 

— Что вы, я нисколько не испугалась, просто была увлечена этюдом... Ваш конь — настоящий красавец, должно быть, арабских кровей, сразу чувствуется благородство! — девушке хотелось так же выразить степень восхищения обликом самой незнакомки, но не находилось нужных слов, вполне приличным в данной ситуации. К тому же внешний вид амазонки весьма отличался от общепринятого, и не только в их Богом забытой провинции. Элиза читывала о гусар-девице Надежде Дуровой, и как та щеголяла в военном мундире, но то давняя история, и обстоятельства были чрезвычайными. А вот так, запросто, среди бела дня, не только не смущаясь, но даже подбоченясь? Преудивительное явление! Кто же сия отважная дама? На первый взгляд лет тридцати, то есть не первой молодости, но здоровья явно превосходного... Не из бедных, очевидно, один жеребец стоит целого состояния, и нездешняя. Какой ни была затворницей барышня Елизавета Григорьевна, всех более-менее состоятельных соседей и соседок она знала в лицо, поскольку минимум раз в году “по долгу чести” присутствовала на балах в уездном Дворянском собрании.

 

Необычная всадница, точно разгадав душевное недоумение визави, сочла нужным объясниться:

 

— Знаете, я ехала по тракту, направляясь в имение Соловьиное, Григория Денисовича Палицы, и встретила двух баб местных, они и указали мне на тропинку, якобы самый короткий путь, и вот я оказалась здесь, в этом милом парке!.. Не откажите в любезности подсказать, сие есть le bon chemin, или мне вернуться и хорошенько вздуть плутовок?

 

Услышав, куда направляется незнакомка, Элиза подивилась нахлынувшей радости от известия, что их встреча оказалась неслучайной и будет иметь продолжение.

 

—Il est sur le bon chemin, madam! Следуя этой аллеей... этак с версту, доедете прямо до места. Более того, я могу проводить вас, ведь Григорий Денисович Палица — мой папенька, а Соловьиное — наш дом... и мне всё равно пора возвращаться!

 

— Вот как? Отлично! И очень любезно с вашей стороны! — наездница с необычайной ловкостью спрыгнула, словно спорхнула из седла, мягко-уверенно приземлившись ступнями в слой палых листьев. Девушка снова поразилась завидным способностям гостьи. Гибкая, стройная, как подросток, или цирковой акробат, ростом она оказалась чуть выше Элизы. Взяла под уздцы своенравного, но покорного Кесаря и подошла вплотную, на ходу стягивая перчатки с рук и премило улыбаясь.

 

— В таком случае разрешите представиться: Марья Филипповна Холл; я к вам по поводу приобретения Берестовской пустоши, мы с вашим батюшкой списывались... — она протянула руку, чтобы поздороваться... Элиза замешкалась, укладывая принадлежности в пенал и протирая ладони фланелью от красок...

 

— Да, действительно! Папенька последние дни только о Берестовке и говорил! А меня зовут Елизаветой... Григорьевной... — девушка несколько смутилась, когда рука её оказалась в сильной тёплой руке Марьи Филипповны. А та ещё вдобавок накрыла сверху второй ладонью (ремень повода согнав при этом на локоть).

 

— Боже, Елизавета Григорьевна, у вас руки совсем ледяные! А ну-ка давайте другую сюда! — и Элиза покорно, и удивляясь происходящему, словно наблюдая из зрительного зала сцену спектакля, вручила обе окоченевшие ладони энергичной новой знакомой. Кисти рук Марьи Филипповны были довольно большими, крепкими, под стать хозяйке... пальцы длинные, так называемые “музыкальные”, с тщательно ухоженными ногтями. Но особенно привлекли внимание перстни: рубиновый, огранённый в виде сердца, и чёрный бриллиант — на правой руке, а на левой два обручальных кольца, золотое и серебряное, соседствующих на безымянном пальце. Неужели вдова?

 

Мадам Холл тем временем обратила взор на несчастный кусок холста с наброском, оказавшимся столь неуступчивым сегодня для нашей пленэристки. Выразительные чёрные брови сдвинулись на переносице, образуя пару морщинок, и даже голова несколько раз склонилась то в одну, то в другую сторону, выискивая лучшую позицию наблюдения.

 

— А что, весьма недурно, mademoiselle Elisabeth! Общая перспектива передана превосходно, цветовая гамма соответствует. Вот только... — в голосе её зазвучали шутливо-осторожные нотки, а руки, обнимающие ладони Элизы, на мгновенье сжались теснее, — если бранить не станете за непрошеный совет, замечу всё же: некоторые детали я бы выделила посильнее, добавив тёмный тон, особенно вон тот клён старый узловатый... а справа заросли рогоза, и корягу на берегу... небо, пожалуй, можно и посветлее, и облачко добавить...

 

Девушка словно заново взглянула на собственное творение и не могла не признать — гостья очевидно права! Первым побуждением натуры было сконфузиться и побыстрее свернуть мольберт, но в высказанных замечаниях было столько неподдельного участия, что Элиза просто пожала плечами с весёлым сокрушением, мол, а я столько билась-билась! Они вместе собрали всю художественную амуницию, причём Марья Филипповна настояла, чтобы приторочить поклажу к седлу Кесаря, и двинулись не слишком спешно по направлению усадьбы.

 

На правах хозяйки барышня показывала встречающиеся на пути нехитрые достопримечательности, рассказала несколько связанных с ними детских историй, заодно раскрыла подоплёку планируемой сделки. Суть в том, что названная пустошь представляла из себя вытянутый на десять верст болотистый участок редколесья, с двух сторон стеснённый непроходимыми топями, примыкающий к огромному лесному массиву, а другой частью граничащий с Приволжьем. Все предыдущие попытки Григория Денисовича Палицы продать самый убыточный свой надел неизменно оканчивались крахом, и поэтому с таким воодушевлением он отнёсся к предложению мадам Холл. Элиза, смутно отдавая себе отчёт, что поступает вопреки элементарным правилам коммерции, поведала о готовности папеньки "отделаться от неликвидности любой ценой", уж больно ей хотелось привлечь внимание собеседницы. Впрочем, Марья Филипповна столь же откровенно выложила собственные карты, что на берегу Волги ею приобретён участок земли с возможностью построить большую пристань, а в лесном урочище — делянка в пятьсот десятин под вырубку. Отборный корабельный лес на два-три миллиона рублей! Чтобы его вывезти, необходимо проложить узкоколейную железную дорогу, а единственный возможный маршрут как раз пролегает через Берестовскую пустошь. Так что выгода продавца и покупателя абсолютно взаимная!

 

Они шли по осенней, совершенно Левитановской аллее, по шелестящему, ещё далёкому от прелости ковру первоопавшей листвы, и беседовали о разном. Марья Филипповна шла в центре, ведя слева от себя Кесаря, хоть и послушного, но всем видом показывающего, мол, если бы не хозяйка, ужо я вам! Справа от неё, разговорившись и свободно жестикулируя, прыская в общем смехе над безобидными шутками, следовала словно в глиссаде вальса юная барышня.

 

На этом месте, полагаю, можно сделать небольшое отступление, дабы позволить героиням добраться до цели, а нам выяснить кой-какие подробности, необходимые для разумения общего смысла повествования. Итак. Уже упоминаемый Григорий Денисович Палица происходил из довольно владетельного, но далеко не состоятельного рода. Батюшка его, Денис Львович, получил в наследство множество имений по всей России, пребывающих на тот момент, увы, в плачевной кондиции. Разве что несколько хозяйств в Воронежской губернии, да петербургский особняк, сдаваемый под посольство Португалии, приносили некоторый доход, позволяющий содержать столь неоднородную "империю". Женитьба на девице с хорошим приданым несколько поправила дела, но вмешалось другое обстоятельство — управленец из Дениса Львовича вышел никакой; всему на на свете предпочитал он псовую охоту и мадеру, и за этими почтенными занятиями проводил недели, да что там, месяцы напролёт. Супруга его, роду хоть незнатного, но в денежных вопросах осмотрительного, пыталась всеми силами сохранить финансовое status quo семьи, но силы её, понятное дело, были не безграничны. Ко времени возмужания их первенца, Григория, вокруг фамильного древа уже кружили, словно грифы, кредиторы, но ещё не наглея, с осторожностью, выискивая слабые места, в которые можно вцепиться и заполучить в итоге всю жертву. Тем не менее, Григорий Денисович сумел поступить и успешно закончить Главное инженерное училище, выпустившись поручиком накануне Крымской кампании, и даже обзавестись женой — дочерью важного петербургского сановника (девицей крайнего самомнения, хотя и художественно одарённой натурой). Откомандированный на театр военных действий, проявил себя способным офицером, получил похвальные отзывы от начальства, а так же Святого Георгия 4-ой степени за мужество при обороне Севастополя.  Но в самый разгар осады был тяжело ранен осколком бомбы в плечо. Залечив рану, но оставшись инвалидом (правая рука потеряла подвижность), Григорий Денисович был вынужден выйти в отставку. Вместе с молодой супругой он вернулся в Соловьиное, и поспел как раз на похороны — неистребимая тяга его батюшки к заморскому вину серьёзно подорвала здоровье и завершилась апоплексическим ударом. Пришлось недавнему военному инженеру браться за сугубо гражданские, далёкие от героизма дела. Совершенно запущенное хозяйство первоначально ужаснуло его, но потом нешуточно увлекло возможностью нестандартных, зачастую рискованных решений. И результат не заставил себя ждать. Нестерпимое иго долгов удалось ослабить, угроза банкротства перестала быть актуальной. Семейная жизнь тоже, казалось бы, наладилась. У помещичьей четы Палиц родилась дочь, названная в честь бабушки Елизаветой. Когда грянуло знаменитое "Освобождение крестьян", основательно встряхнувшее Россию и вызвавшее сущий переполох в дворянской среде, для Григория Денисовича это стало подлинной "манной небесной". Уже плотно вовлечённый в хозяйственный процесс, он смог максимально воспользоваться преимуществами реформы, счастливо миновав её подводные рифы, ставшие роковыми для большинства русских бар. Не доглядел лишь за наиболее близким — семейным кругом. Жена, выросшая в блестящем столичном свете, так и не смогла привыкнуть к глухой провинции, да и увлечение мужа "лавочной экономией" представлялось ей смертельно скучным. Однажды на балу у губернатора она познакомилась с модным итальянским импресарио, ставившим балет в местном театре, и через месяц укатила с ним в Милан. Григорий Денисович стойко пережил скандал, нисколько не уронивший его репутацию, но совсем замкнулся в своих расчётах и проектах. Единственной литературой отныне стал признавать труды по политэкономии, да биржевые вестники. Дома завёл французские, но весьма рациональные порядки. Для малолетней Лизы (Элизы, как её всегда называл) выписал французскую гувернантку, и французского повара, большого знатока своего дела, как единственную роскошь в доме. Постепенно капитал нашего homme d'affaires достиг внушительных размеров, да и авторитет в определённых сферах существенно вырос. Впрочем, в кругу уездного дворянства Григорий Денисович слыл чудаком, нелюдимом и даже "вольтерьянцем", не жалующим соседей и третирующим весьма благосклонно относящихся к нему дам. Так вот, единственным слабым местом своего обширного предприятия он не без оснований считал Берестовскую пустошь, поскольку доходу от неё не было никакого, а расходы, в виде разного рода выплат и налогов, получались внушительными. Легко поэтому представить, с каким энтузиазмом сей достойнейший (вне всякого сомнения) господин воспринял инициативу свалившейся как снег на голову  покупательницы, и переполняющее его нетерпение в ожидании её прибытия. А Марья Филипповна между тем без всякой спешки двигалась по направлению к усадьбе в нескучной компании Элизы, ведя под уздцы поневоле сдержанного Кесаря. 

 

Впрочем, сколь дороженьке ни виться, конец всё одно настанет. Коридор из клёнов и лип, составляющих аллею, внезапно расступился, и открылась обширная панорама “дворянского гнезда” Палиц. Двухэтажный белокаменный особняк, без особых архитектурных затей, но в изрядном состоянии, со следами недавнего ремонта... в окружении флигелей, амбаров, навесов — словом, всяческих хозяйственных построек, не прибавляющих усадьбе шарма, зато имеющих практическую пользу. Весьма прелестный сад, куда выходил южный фасад здания, наполняли яблони и груши, а так же вишнёвые деревья и густые заросли малинника. Затем следовал обширный луг, спускающийся полого к неширокой речке, наверное, глубокой, с раскидистыми ивами вдоль всего берега. А совсем вдали, едва различима, тянулась полоса тёмного хвойного леса.

 

По ещё зелёному лугу разбрелось в поисках травы посочнее немаленькое стадо чёрно-белых голландских коров. Там же паслись овечки, наполняя прозрачный осенний простор пасторальным блеянием. Завидев незнакомого коня, из-за крайнего сарая выскочила дюжина лохматых псов и с самыми серьёзными намерениями понеслась навстречу идущим. Кесарь взбрыкнул, готовясь защитить хозяйку и себя, мадам Холл крепко натянула поводья, при этом не забывая про хлыст, а Элиза сделала несколько шагов вперёд и грозно прикрикнула на свору, мол, очумели совсем? Вслед за собаками показался рассерженный мальчик лет десяти в латаном-перелатаном зипуне и тоже заругался, одновременно с любопытством разглядывая чужаков. Барышня подозвала его.

 

— Федька, беги, чтоб передали Григорию Денисовичу, что Марья Филипповна Холл приехала по известной ему деловой надобности... И пусть Емельян придёт в конюшню, коня принять!.. Да не перепутай ничего, смотри!

 

Прежде, чем сорваться с места, мальчишка с нескрываемым восторгом оглядел сияющего воронённой сталью жеребца и его чудную наездницу, потом лихо присвистнул и припустил, сопровождаемый псами, в сторону господского дома. 

 

— Чудесный вид у вашего имения, Елизавета Григорьевна, такой простор, широта! Неудивительно, что вы увлеклись живописью — каждый день наблюдать столь очаровательный пейзаж!

 

— Да, мне тоже нравится, обожаю наше Соловьиное! Хотя папенька предпочитает более приземлённые формы: процент, выгода, оборот...

 

— Что ж, материальное не противоречит идеальному, скорее, они дополняют друг друга, как два крыла одной птицы...

 

— Две главы императорского орла! Только отвернулись почему-то в разные стороны...

 

Марья Филипповна расхохоталась звонко:

 

— Вы отважно шутите, милая карбонарка, но мне по душе сравнение! Пусть головы смотрят врозь, лишь бы сердце билось едино...

 

Они подошли к воротам конюшни, за которыми слышалось фырканье лошадей, да и запах исходил соответствующий (что нимало не смутило нежные носики, всё-таки девятнадцатый век ещё на дворе!). Скоро появился Емельян, конюх, утирающий пятернёй бороду и усы, в распахнутой безрукавке, видимо, вызванный прямо от стола. Мимоходом поклонился дамам, зато Кесарю выразил полнейшее внимание — обошёл кругом, взглядом знатока оценил каждую подробность экстерьера, одобрительно поцокал языком. Ловко развьючил седло из-под художественной поклажи, затем принял поводья, похлопал коня по шее, радостно ему пообещав:

 

— Ты, брат, не робей, будешь у меня как в Едеме, на лоне Авраамовом! — и, обернувшись к  Марье Филипповне, добавил: — Не извольте беспокоиться, Ваше Сиятельство, мы дело знаем, не впервой!

 

На парадном крыльце уже прохаживался хозяин поместья собственной персоной. В домашнем, хоть и добротном сюртуке, без галстуха, в заурядных туфлях, он явно не предполагал встретить столь яркую посетительницу, отчего заметно смешался и не знал, с какой ноты начать приветствие. Впрочем, мадам Холл искренней радостью помогла преодолеть неловкость, быстро поднявшись по ступенькам и протянув руку поздороваться. Григорий Денисович воспрянул духом, приложился с поклоном "к ручке", гостеприимно предложил пройти в дом. Затем не без досады взглянул на поднимающуюся следом Элизу, укоризненно покачав головой, словно часть вины за воображаемый конфуз лежала на дочери. Вот ведь, право! Девушка улыбнулась смущённому оживлению отца и пожала плечами. Все мысли её сосредоточились на новой знакомице, особенно сейчас, когда та покинула их дуэт (дружески подмигнув напоследок) и в сопровождении Григория Денисовича проследовала на второй этаж, в рабочий кабинет proprietaire terrien.

 

Елизавета прямиком направилась к себе, поднявшись в левое крыло, где располагались "детская" спальня, salle de classe, гардеробная, а так же комнаты гувернантки m-m Monter и дежурных горничных. Оказавшись в "милой светёлке", барышня с необычной до сего дня небрежностью бросила художественные аксессуары в угол; стянула жакет, прошлась с ним по комнате, словно не зная, куда деть, и оставила на кровати, вдруг воспылав желанием взглянуть в окно. "Неудивительно, что вы увлеклись живописью — каждый день наблюдать столь очаровательный пейзаж!" — вспомнилась ей фраза Марьи Филипповны. О да, божественная красота! Но пред внутренним взором впечатлительной девы вставали иные виды. То блестящие волнистые чёрные волосы, венчаемые кокетливым цилиндром, то лицо с задорным румянцем и поразительно сияющим взглядом... То алый, безукоризненного шитья редингот, подчёркивающий столь же безукоризненную фигуру... Или белоснежный шёлк кашне, обвивающего шею, похожий на лепестки чудной розы, в центре которой — умопомрачительной красоты шпинель, словно огранённая капля крови Афродиты... Но настойчивей всего, прямо навязчиво (как ни старалась Элиза переменить строй мыслей, впустую), всплывали в памяти стройные ноги амазонки, обтянутые лосинами вроде второй кожи. Впрочем, ничего удивительного в подобном "наваждении" не было. Благородные дамы и девицы прошлых веков вынуждены были облачаться в столь вычурные с нашей точи зрения наряды, что терялось всякое представление об анатомическом устройстве особей женского пола, как будто они составляли абсолютно иной род живых существ по сравнению с мужчинами. При этом последние ничуть не ограничивали себя в открытости костюма, особенно военного, оправдываясь необходимостью верховой езды, удобством в сражении, а чаще всего — попросту используя привилегированность своего общественного положения. Всякие рейтузы, лосины, чулки первоначально были принадлежностями исключительно мужской одежды, и лишь с течением времени и после нешуточной борьбы прочно вошли в женский гардероб. К тому же сам образ жизни прекрасной половины человечества подразумевал полнейшее игнорирование собственного тела. И наедине с собой, и в обществе (хотя бы дамском), и дома, и в публичном месте, на супружеском ложе, в лечебнице, при омовении — всюду и всегда почиталось непристойным оголяться, тем более рассматривать себя, не говоря уже о внимании к другим. Единственной легальной, и то не для всех, формой удовлетворить любопытство была классическая живопись, с её культом обнаженного тела, а так же скульптура в виде копий античных мастеров.

 

Вот и сейчас, под впечатлением мыслей и образов, роем вившихся у неё в голове, Элиза подошла к столу, на котором возвышался целый строй гипсовых изваяний, выписанных в своё время из Петербурга и служивших моделями для рисования. Особенно выделялась фигура Венеры Медицейской, исполненная почти в человеческий рост и весьма искусно. С каким-то новым чувством, замирая, будто совершает что-то недозволенное, постыдное, девушка впитывала взглядом идеальные формы древней богини, каждую их подробность, складки, выпуклости, особенно гладкие колени, полновесные изящные чресла, утончённые лодыжки... И вовсе потеряв голову, вдруг прикоснулась к млечной полированной поверхности, словно к живому телу, и провела кончиками пальцев... Ах!

 

Элиза оглянулась — не стал ли кто свидетелем внезапного сумасбродства? Разумеется, в комнате, кроме неё, не было ни одной живой души, если не считать отражения в огромном венецианском зеркале. Барышня подошла к нему, вгляделась в собственные черты, повернувшись при этом несколько раз в фас и профиль. Потом, прислушавшись секунду-другую (вдруг войдут?), начала собирать вверх подолы многочисленных юбок с кринолином, составляющих значительную часть одежды. В конце концов взору предстала пара вполне прелестных ножек, облачённых в чудные атласные, от лучшей столичной модистки, панталоны, а так же чёрные ажурные чулки родом из Парижа. Девушка попыталась представить, как выглядела бы в ином обличье, вроде мужского платья Марьи Филипповны, но сделать сие, имея перед глазами столь несоответствующую картину, оказалось невозможным. Элиза разом застыдилась, одёрнула юбки, вздохнула то ли мечтательно, то ли огорчённо, и решила вернуться в гостиную, чтобы не пропустить окончания деловой беседы папеньки с гостьей и её убытия.

 

Выбрав в гардеробной самую элегантную на свой вкус шаль и набросив на плечи, наша героиня спустилась вниз, побродила там некоторое время, нетерпеливо посматривая в сторону правого крыла, где в тиши кабинета решалась судьба Берестовки. Элизе казалось, что процесс слишком затянулся, что вести длительный торг при таком совпадении интересов бессмысленно, и полусерьёзно серчала на папА, мол, неужели нельзя проявить галантность и пойти навстречу даме, и побыстрее договориться к общему удовольствию?

 

Наконец-то дверь в "святая святых" распахнулась, и оттуда показались переговорщики. Судя по их оживлённому виду, улыбкам и непринуждённой беседе, стороны пришли к общему знаменателю. Элиза вздохнула облегчённо, радуясь за обоих, но неизвестно, за кого больше. Марья Филипповна с верхних ступеней лестницы послала девушке воздушный поцелуй, ничуть не страстный, но вызвавший на нежных щеках поселянки пожар смущения. Она даже вздрогнула, так сильно торкнулось в груди сердце. “Боже!” — сладким ужасом промелькнула, словно стриж, мысль, тут же сменившаяся дружеским вниманием.

 

— Папенька, Марья Филипповна, вижу, вас можно, поздравить? 

 

— Право, Элиза, ещё не совсем... Мы заключили предварительное устное соглашение, определились с ценой, сроками, общими условиями... Мадам Холл была столь любезна, что согласилась вернуться сюда через неделю с нотариусом для окончательного оформления сделки... Надеюсь, сударыня, я правильно изложил суть наших договорённостей?

 

— Более чем, уважаемый Григорий Денисович! Лапидарной точности вашей речи позавидовал бы Цицерон! Признаюсь, для меня большая честь иметь с вами дело, и я в нетерпением проведу предстоящие семь дней, ожидая возможности вновь посетить столь гостеприимный дом с такими радушными хозяевами! — при последних словах госпожа амазонка бросила ещё один странный взгляд на Элизу, одновременно скромный и дразнящий. Впрочем, девушка уже сомневалась, на самом ли деле Марья Филипповна столь обворожительна с ней, или это не более, чем игра воображения.

 

Выйдя на крыльцо, покупательница и продавец тепло распрощались, при этом Григорий Денисович повторно лобызал ручку, сыпал парижскими анекдотами времён своей молодости, а Марья Филипповна беззаботно хохотала. Элиза вызвалась проводить её до начала аллеи.

 

Вызванный с конюшни Емельян привёл Кесаря. Верный конь так обрадовался, увидев хозяйку, что пронзительно заржал и едва не опрокинул поводыря, рванувшись к ней навстречу. Марья Филипповна быстро приняла поводья и успокоила питомца ласковым похлопыванием по шее, а так же строгой командой. На всякий случай (вдруг жеребец ещё и ревнивый?) Элиза постаралась держать дистанцию между собой и этой парочкой. 

 

Они двинулись сначала по хрусткой гравийной дорожке, скоро перейдя на ковёр из суховатой осенней травы. Солнце скатилось ближе к горизонту, но ещё достаточно грело округу, золотило её трогательными бликами. Было так мирно и чутко в природе, дышалось легко, словно все тяготы и сложности материального мира рассеялись в этом неярком свете, оставив душе одни горние услады. Столь разные между собой, девушка и молодая дама почти не нарушали тишину, обмениваясь краткими репликами. Старшая из них улыбалась своим каким-то мыслям, может быть, радуясь удачно прошедшим переговорам, но глаза её, изредка обращавшиеся на спутницу, были полны романтической тайны, далёкой от сухой коммерции. А Элиза не смела уже поднять взор, краснея и бледнея попеременно от всякой многозначительной нотки, проскальзывающей в ровном голосе собеседницы. Будучи существом мыслящим, m-ll Палица пыталась обуздать эмоции, вдруг вышедшие из повиновения, причём по ничтожному, как уверяла она себя, поводу. Но девственная её душа, ещё ни разу не переболевшая сердечной лихорадкой, волновалась в смятении, не будучи способна даже опознать его причину.

 

Едва заметная тропинка вела их вдоль протяжённого загона, в котором паслось не менее дюжины быков. Огромные и массивные, как эскадренные броненосцы, пожалуй, не менее полусотни пудов каждый, они лениво перемалывали во рту свою жвачку, нимало не интересуясь окружающей действительностью. Лишь один из них, ближе всего находившийся к ограде, устроенной из жердей и горбыля, при прохождении мимо него компании поднял голову, недовольно фыркнул, гребанув при этом землю копытом. Элиза рассмеялась: "Уймись, бугай, — близок локоть, да не укусишь!" В это же время она заметила стайку крестьянской детворы, мал мала меньше, с кузовками и корзинками подошедших к противоположной стороне участка. Должно быть, возвращаются из лесу, набрав брусники или клюквы. Чуть посовещавшись, видимо, ленясь делать добрых полверсты в обход, сорванцы, кто сам, кто с помощью более старших, перемахнули через ограду и быстрым гуськом устремились напрямик. Возможно, в обычных условиях это прошло бы безнаказанно, но сегодня им явно не повезло. Тот бык, что был уже достаточно рассержен, от появления нового раздражающего фактора пришёл в полную ярость. Разумеется, он не рванул с места, подобно скаковой лошади, но утробно замычал, вспахал копытами землю вокруг себя и потрусил тяжкой рысью, всё более набирая скорость, в направлении нарушителей спокойствия.

 

Элиза и Марья Филипповна застыли, как шли, поражённые драматичностью минуты. Ребятня, увидев приближающуюся опасность, сыпанули назад (причём ни один из них не бросил драгоценный груз!). Учитывая не столь стремительный бег животного и живость человеческих ног, можно было рассчитывать на благополучный исход инцидента. Но тут самая младшая из детей, девочка лет пяти, оказавшаяся в хвосте, споткнулась через кочку, упала навзничь и, совершенно потеряв голову от страха, заплакала в голос, оставаясь лежать на земле. Беглецы, пятки которых сверкали почище пожарных касок, не заметили происшествия, да и вряд ли уже могли чем-то помочь.

 

Волосы буквально встали у Элизы дыбом, когда она представила, что должно вот-вот произойти! Но в тот же миг Марья Филипповна одним прыжком вскочила в седло, крепко наддала пятками и хлыстом по бокам Кесаря, одновременно пронзительно гикнула похлеще черкесского джигита. Конь словно взорвался стальной пружиной, на раз-два достиг ограды, перелетел через неё, и уже нёсся быстрее ветра наперерез мчащейся глыбе мяса. На полном скаку, безо всякой заминки, наездница резко наклонилась, непонятно как удержавшись в стременах, подхватила распластанную девчонку из под самых ног быка, и с нею вместе достигла безопасного места за противоположным пряслом. Бык же продолжал своё движение по инерции ещё саженей двадцать, потом встал, как вкопанный, недоуменно мотая головой и возмущённо ревя. Впрочем, не долго, вновь всецело отдавшись единственно доступному в его положении удовольствию — набиванию чрева.


Элиза пришла в такой восторг от чудесного, не иначе, спасения девочки, что забылась совершенно, и по-детски подпрыгивала на месте, размахивая руками над головой и крича: "Ура! Ура!" Слёзы радости застилали её глаза, и она с трудом различала, как Марья Филипповна подъехала к группке детворы, спустила малышку наземь, потом сделала им строгий выговор, судя по тому, что погрозила хлыстиком. В конце концов всадница пришпорила коня и крупной рысью рванула в объезд участка. Девушка зашагала ей навстречу, чувствуя в сердце необычный прилив гордости и восхищения, словно за героя, абсолютно подтвердившего свой статус. 

 

Когда мадам Холл завершила крюк вокруг загона и снова приблизилась, Элиза, сияя ярче сентябрьского солнышка, протянула к ней руки:

 

— Марья Филипповна, голубушка, это было феерически прекрасно! Словно богиня Диана, вы победили дикую слепую силу, спасли невинное существо! Можно мне обнять вас?

 

Молодая женщина, оживлённая и раскрасневшаяся в результате нечаянного подвига, с чуть снисходительной улыбкой наклонилась к Элизе, их руки сплелись на плечах, дыхание стало общим. Взгляды вдруг столкнулись в упор, причём всякая снисходительность с лица Марьи Филипповны улетучилась, а щёки её, как и ланиты юной барышни, покрыл новый жаркий румянец. Амазонка ещё сильнее нагнулась, нырнула лицом под поля шляпки визави, и запечатлела на её виске нежный (небесный, как потом анализировала собственные ощущения Элиза) поцелуй. Затем довольно резко выпрямилась, улыбаясь уже с немалым смущением. 

 

— Елизавета Григорьевна, не могу больше позволить себе наслаждаться вашим обществом! Чтобы не переживать о вашей безопасности, прошу, даже умоляю, давайте расстанемся на этом месте, и возвращайтесь с миром домой! Я уж доберусь как-нибудь, дорога мне известна, и Кесарь разгорячён — домчит пулей! Право, я так благодарна вам и Григорию Денисовичу за более чем радушный приём, за теплоту, душевную щедрость... С нетерпением буду ждать следующей встречи, словно юный Вертер свидания! Прощайте, через неделю увидимся!

 

Элиза, совершенно ошеломлённая случившимся, не сразу восприняла смысл слов Марьи Филипповны, несколько мгновений лишь впитывала взглядом её облик, прежде, чем смогла спуститься на грешную землю.

 

— Oui, bien sur, madame, вне всякого сомнения, мы тоже очень рады... Даже счастливы, и будем очень ждать... Папенька и я... Вы ведь обещаете приехать, точно-точно?

 

На губах всадницы вновь мелькнула ирония, впрочем, скорее, относящаяся к собственной персоне.

 

— Я могу поклясться самым дорогим, поверьте, что буду у вас на Киприана с Иустиной... если переживу столь долгую разлуку, конечно!.. Adieu, ma chere! — Марья Филипповна помахала рукой, резко развернула коня, и дала ему таких шенкелей, что тот взял с места в карьер, называемый у военных «аллюр три креста».

 

Девушка некоторое время наблюдала за быстро удаляющейся всадницей, даже перекрестила вслед. Потом, когда она скрылась за деревьями аллеи, подошла к ограде загона, облокотилась на гладкую, посеревшую от непогоды жердь, улыбаясь счастливо-безмятежно. Мысли кружились вокруг событий этого странного, но такого чудесного дня, вновь и вновь оживляли в памяти слова, впечатления, чувства... Элиза повернулась лицом к солнцу. Что бы это ни было, оно произошло, осталось разобраться, к добру или худу. Блаженство — жить на свете, надеяться, ожидать счастья, верить во встречу... Pourquoi pas?

 

  

Пояснения:
 

Le bon chemin  (фр.) — правильный путь.

Homme d'affaires (фр.) — деловой человек.

Proprietaire terrien (фр.) — землевладелец.

Salle de classe (фр.) — классная комната, класс.

Oui, bien sur madame (фр.) — да, конечно, мадам.

Pourquoi pas? (фр.) — почему нет?
Adieu, ma chere (фр.) — прощайте, дорогая!

Шенкель — внутренняя часть ноги всадника от колена до щиколотки,  используемая для управления лошадью.

Прясло — изгородь из длинных жердей, протянутых между столбами.

Киприан и Иустина - святые, память которых Православная Церковь отмечает 2 октября (по церк. календарю).

 


 

 

 

 

 

 

 



Гл. 2.


Вернувшись наконец в гостиную, барышня застала там нетерпеливо прохаживающегося Григория Денисовича. Вид его был не просто взволнованным, но можно сказать, вдохновенным. Глаза сверкали молодеческим задором, усы и бакенбарды, поседевшие гораздо боле, чем пшеничного цвета шевелюра, топорщились задиристо, тревожимые непрестанно подвижной левой рукой. Элиза подивилась, неужели одно лишь успешное начало, пусть и долгожданной сделки могло так подействовать на столь хладнокровного эконома, как папенька? Чудны дела Твои, Господи!..


Григорий Денисович, завидев дочь, поспешил к ней, торопясь излить переполняющие его эмоции и мысли:


— Элиза, драгоценная душа, ты проводила Марью Филипповну?.. Оригинальнейшая особа, следует признать! Скажу тебе, как на духу, mon bebe — более осведомлённой в делах коммерции дамы я ещё не встречал! Какая эрудиция, тонкое понимание рынка, взвешенность суждений! Я воистину сражён наповал, кто бы мог подумать?..


Странное неудовольствие явной горячностью похвалы отца в сторону мадам Холл возникло в душе Элизы.


— Сher papa, ну послушай, ты возносишь до небес качества человека, пообщавшись с ним всего полчаса? Разве возможно достаточно узнать его за столь короткое время? Она безусловно замечательная, даже из ряда вон выходящая личность, но...


— Вот именно, из ряда вон!.. Скажи, кто бы ещё мог в течении непродолжительного разговора высказать глубокие и остроумные замечания обо всём на свете?


— Боже, так вы обсуждали куплю-продажу Берестовки — или проводили всемирный конгресс? Я в совершенном изумлении, честное слово!


— Ma douce Elise! Я сам был изумлён, поскольку настроился на нешуточный торг, дискуссию, поэтому назначил исходными максимально выгодные для нас условия... Но Марья Филипповна с ходу, безо всякого обсуждения, согласилась на всё... И мне не оставалось ничего другого, как мило побеседовать с ней на разные посторонние темы. Но ты бы слышала, как тонко и метко она охарактеризовала всех главных действующих лиц современной политики! Смею утверждать, что в ней скрыт талант выдающейся публицистки!..


— Значит, ты умудрился задорого сбыть с рук наш абсолютный illiquides?


— Ну, Элиза! Мне самому неловко, словно я обманул несведущего новичка, хотя мадам Холл такого впечатления не производит... Полагаю при заключении окончательной сделки назначить более справедливую цену, чтобы совесть потом не замучила... Как считаешь, сие есть приемлемый вариант?


— Надеюсь, вы не вступите в спор по этому поводу? С вас станется, рыночные воротилы!


— Прошу без ёрничества, дочь моя! Яйца курицу не учат! И вообще, почему ты ополчилась на нас с Марьей Филипповной? Она достойнейшая дама, при всей необычности облика, выказывает глубокий ум, порядочность, чтит память покойного супруга... ты обратила внимания на обручальные кольца? То-то же!


— Папенька, Бога ради, я ничуть не дерзаю спорить с тобой! Скорее, наоборот, согласна совершенно. Но всему есть предел, и восхищению мадам Холл тоже! — Элизе стало ясно, что если не затворить шлюз восторженного красноречия, поток обречён изливаться вечно. Она сама была не прочь обсудить невероятную гостью, но в таких категориях, которые показались бы Григорию Денисовичу как минимум странными, а засим прения не имели благоприятной перспективы, и стороны оказались принуждены расстаться.


Поднявшись в "левое" крыло, барышня прежде всего отправилась в гардеробную. Там дёрнула за шнурок звонка, и через пару секунд в дверь закономерно постучались, а затем на пороге возникла дежурная горничная. Безо всяких вопросов или указаний она приступила к "разоблачению" хозяйки. Расстегнула сзади все крючки, застёжки, помогла избавиться от верхних и части нижних юбок, спустила кринолин, отстегнула турнюр. Затем ослабила шнуровку корсета (грудь задышала заметно свободней), но оставила его на месте, поскольку данная принадлежность femme garde-robe считалось необходимой деталью и домашней одежды. Элиза выбрала серое повседневное платье, отделанное сиреневыми фестонами. Уже практически облачившись, она заметила на одном из пальцев горничной колечко, которое раньше не видела.


— Акулина, что это за кольцо? Ну-ка покажи!


— Право, Елизавета Григорьевна, ничего особенного! Колечко обычное, не стоит вашего внимания!.. — девушка зарделась вся, норовя спрятать злополучную руку за спину, но Элиза со смехом ухватила её и вытащила на свет. На правом безымянном пальце горничной поблёскивал тоненький, но очень милый серебряный перстенёк, с голубым камушком в обрамлении двух листиков.


— Акулииииинааа! Какая красота! Это откуда у тебя? Подарок — чей? Признавайся быстро! — Элиза с радостным выражением лица теребила девушку, которая хоть и пыталась сопротивляться, но чувствовалось, сама не откажется поведать все тайны.


Дело в том, что они были погодками, и в детские годы весьма дружили, причём общались тогда, естественно, на «ты», и юная барышня именовалась по-простому Лизой, а то и Лизкой, если попадала под горячую руку. С тех пор много воды утекло, и бывших подруг разделила сословная стена, но известная фамильярность общения осталась, правда, в неписанных пределах субординации.


Барышня продолжала настаивать:


— Ну, Куленька, сладенька, я никому не выдам тайны! Хочешь, побожусь? Вот те крест, и могила! Так ты встречалась с кем-то, у вас было свидание?


Девушка уже смеялась, готовая сдаться:


— Да Бог с вами, Елизавета Григорьевна, какие тайны, грех прямо! Это у вас, благородных, свидания разные и встречи... А у нас без премудростей... Зашёл Матвей Романыч намедни, в воскресный день, к нам в гости...


— Так это Матвей, папенькин кучер, сын дяди Романа-бондаря?


— Ну да, да! Они с Григорием Денисычем тогдась из городу вернулись, вот он и пришёл с гостинцами: мне — колечко, матушке подарил платочек расписной, а батюшке палехскую табакерку...


— Так он твой жених? Свадьбу уже назначили?


— Да что вы такая скорая-то, ей Богу! Ну, погуляли возле ворот, подсолнух полузгали... Матвей Романыч всё расписывал, как в городе люди живут, говорит... слово ещё придумал непонятное — с ума забродно!


— Сумасбродно, что ли? И где от таких понятий нахватался, жених!


— Да не жених он совсем ещё, истинный крест говорю! Скажете! Я ведь на службе у вас, Елизавета Григорьевна, куда мне под венец? Как дежурить буду? Ведь дети пойдут, заботы всякие, ведь и мужа придётся почтить, и родителев его...


— Да ладно тебе, Акулина, нешто, кроме горничной, других мест в имении нет? Вон, помощницей к Авдотье Ермолаевне, расклад продуктов вести, или в бельевую... да мало ли куда?


— Правда? И папенька ваш возражать не будет? Ой, благодетельница вы! — девушка всплеснула руками и засветилась ранней зорькой ещё пуще.


— Подожди благодарить, устроим когда... И вот ещё... — Элиза быстрым острым взглядом пробежалась по многочисленным полочкам и ящичкам гардеробной в поисках чего-то необходимого ей, потом схватила скрученный рулончиком саженный кусок ярко-красной атласной ленты, играющий на свету тысячами искр, и вручила его изумлённой Акулине:


— На, вплетёшь в волосы, так Матвей сразу на колени упадёт, руки и сердца запросит!


— Елизавет Григорьевна, душечка, никак не могу принять этого, разве ж можно? За ради Христа не серчайте!..


— Акулиночка, ну, пожалуйста,!.. Помнишь, когда нам по десять лет было, и мне захотелось кувшинку из пруда, и ты полезла достать, но застряла в осоке, так, что мне пришлось за пастухами бежать, чтобы тебя вытащили?


— Да как не помнить-то? Испужалась я тогда чуть не до смерти, всё казалось, что водяной в омут утянет... Хорошо, что вы, барышня, мне тогда ивовую ветку нагнули, и я уцепилася, а то бы точно — не поминай как звали!..


— Так вот, я за ту кувшинку до сих пор должна, это просто в зачёт, понимаешь? И к тому же, видишь, сколько у меня этих лент, во век не сносить!


Акулина смотрела на подругу детских лет сквозь слёзы, губы её нешуточно дрожали, а руки сжимали алый свёрточек ткани крепко и растеряно. Вдруг она резко подалась вперёд, приблизилась вплотную, но очень деликатно к Элизе, и запечатлела у неё на щеке горячий благодарный поцелуй, после чего вынеслась из комнаты похлеще пробки от Шампанского. Девушка потрогала место, которого только что коснулись губы, и вспомнила другой эпизод, случившийся сегодня. Определённо jour de baisers [день поцелуев], с улыбкой подумала она, выходя из комнаты и направляясь в «детскую».


Войдя, первым делом Элиза бросила взгляд на угрюмый, дедовской ещё эпохи Брегет, возвышающийся в углу, словно олицетворение самого Хроноса. До ужина ещё есть немного времени. Почему бы не занять его делом? Она берёт из секретера несколько листов бумаги большого формата, пенал с карандашами «Koh-I-Noor», затем выбирает из своего пантеона античных божеств кажущийся наиболее привлекательным типаж (пусть будет Венера), после чего находит место, откуда открывается самый удачный ракурс, и устанавливает там стул. Можно приступать, но света явно маловато — сумерки уже ощутимо сгустились, рисовать в таких условиях — значит насиловать зрение. Можно, казалось бы, зажечь керосиновую лампу и обойтись, но проку от такого светильника мало.


Поэтому наша художница дёргает сигнальный шнурок несколько раз определённым образом, и скоро вновь появляется Акулина, на этот раз с двумя тройными подсвечниками в руках, уже пылающими. Один из них она ставит на стол, чуть поодаль от гипсовой фигуры, другой водружает на пюпитр, непосредственно возле места рисования. Судя по её блестящим глазам, оживлённому виду, а так же слегка сбившейся наколке в волосах, негодница успела-таки обсудить с товарками появившуюся перспективу по службе, и вдобавок примерить подаренную ленту. Элиза улыбнулась про себя, ничуть не осуждая служанку. У всех свои радости-заботы, пусть и маленькие. Пусть их...


Оставшись одна, барышня уселась поудобнее, чтобы ничто не мешало, не отвлекало от процесса. Набросала общий контур изображения, потом выделила главные части, стараясь соблюсти пропорции, немного погодя начала прорисовывать детали. Скоро вид древней богини приобрёл узнаваемые черты, характерные особенности. Кое-что выделить, некоторые моменты подчистить резинкой, и вот уже вполне пристойный рисунок. Но странный, как будто нервный, зуд, пробегающий по телу, и волнующий даже мысли, не давал остановиться на достигнутом. Словно обретя самостоятельность от остального тела и сознания, правая рука продолжала чертить линии, явно собираясь одеть новоявленную женскую фигуру в некие покровы. Так и есть — вот появляется контур верхнего платья, судя по всему, того самого редингота, следом прорисовываются лосины с сапогами, так же кашне, пышные кудри, на которых лихо пристроился премиленький цилиндр. "И как прикажете это понимать? — обращается сама к себе Элиза то ли с насмешкой, то ли с порицанием. — У нас и Венера Медицейская обращается неведомым образом в амазонку? Cherchez la femme... но кажется, её уже в избытке!"


Тем не менее, она вооружилась коробочкой пастели, и лёгкими штрихами превратила монохромное изображение в цветной портрет дамы, облачённой в традиционный английский костюм для верховой езды. Не нужно было объяснять, кто именно угадывался в этом облике. Элиза установила получившийся эскиз на столе, между статуэток, прислонив к стене. Отошла на несколько шагов, чтобы оценить.


Кажется вполне удовлетворительным, но некое обстоятельство всё же смущает. Под наспех набросанной одеждой мадам легко просматриваются, словно просвечивают, очертания нагого тела Киприды. В придачу память мгновенно восстанавливает последовательность "облачения", причём в обратном порядке, и та, чей образ недвусмысленно запечатлён в графите и пастели, поневоле оказывается обнажённой. Элиза озабоченно трёт висок (тот самый, отмеченный поцелуем), ещё некоторое время разглядывает-любуется своей работой, и прячет её в папку, бережно перекладывая вощёной бумагой. Интересно, решилась бы она показать рисунок самой Марье Филипповне? Вопрос открытый. Но уж точно не папеньке и никому другому на свете!


А тут и ветхозаветный Брегет гулко ахнул, отбивая час, положенный для вечерней трапезы. Элиза, весело перепрыгивая через ступеньку, спустилась по лестнице, умылась из рукомойника в туалетной комнате, вытерлась обширным"египетским" полотенцем, поднесённым всё той же Акулиной, и прошла в столовую. ПапА уже сидел на своём месте, задумчиво склонившись на тарелкой, в которой дымился паром кусок говядины с картофельным пюре, а рядом возвышался традиционный бокал «Бордо». Ни появление дочери, ни её оживлённое приветствие не вывело Григория Денисовича из меланхолического состояния. Элиза прочитала краткую молитву и уселась напротив родителя, ожидая подачи своей порции. В данный момент она была не прочь поболтать на разные темы, включая сегодняшний визит мадам Холл, тем более таковое времяпровождение было обычным у них за ужином. Но на этот раз, похоже, её уделом станет молчаливое поглощение пищи. Барышне подумалось даже, не завести ли беседу с присутствующей тут же чопорной m-m Monter, но побоялась вызвать её раздражение. Почтенных лет гувернантка, занимавшаяся воспитанием ещё юного Гришеньки, давала прекрасные уроки рисования и музыки, несравненно обучала французскому языку, даже в арифметике с геометрией знала толк, но если пытались нарушить её спокойствие за столом — становилась сущей мегерой.


Вздохнув, Элиза угостила себя парой пикулей, поддев их вилкой из сонма плавающих в обширном фарфоровом блюде. Огурец на вкус оказался кислым, фасоль — травянистой. Вот докука, ни поговорить ни с кем по-человечески, ни предаться страсти чревоугодия... Уж несли бы горячее, что ли, куда Порфирий провалился?


Словно подслушав её мятежные мысли, в дверях столовой появился лакей, очевидно, замешкавшийся на кухне, и от того преувеличенно поспешающий с подносом, на котором находилась порция de la viande avec des pommes de terre, предназначенная для барышни. Надобно отметить, что внутренний распорядок в доме Палиц не отличался чрезмерной строгостью, хотя поддерживался в известных рамках. Прислуга вела себя учтиво-приветливо, но отнюдь не трепетала "пред лице" господним. Григория Денисовича уважали, прежде всего за справедливость и невысокомерие, а его дочку и единственную наследницу попросту любили, и при этом все интуитивно ощущали границы неписанных ограничений. Поэтому "провалившийся" Порфирий только улыбнулся виновато, мол, не взыщите, сударыня, а Элиза с шутливой укоризной покачала головой.


Ну вот, наконец-то! Привычным жестом вооружившись столовыми приборами по всем правилам политеса, и всё же глянув искоса на ментора-гувернантку (всё ли в порядке?), она с энтузиазмом принялась за еду. Наверное, в высшем свете нашу барышню посчитали бы не вполне comme il faut по причине её отменного и нескрываемого аппетита, но помилуй Бог, у кого бы он не разыгрался после длительного пребывания на свежем воздухе, в придачу с немалым нервным потрясением? Добавим, что, к счастью, выросшая, как вольный злак на доброй сельской ниве, она пребывала в неведении относительно всяческих модных устремлений, вроде раннего разочарования жизнью или выморочных фантазий. Античное искусство и отечественная литература, во всём их многообразии, вот на чём зиждился фундамент её мироощущения. Отчасти так же влияние Православной церкви, в основном через деревенское окружение, поскольку сам Григорий Денисович относился к религии весьма спокойно, верный своему франкофонскому либертианству.


На некоторое время в столовой установилась сосредоточенная тишина, прерываемая лишь негромким звуком трения серебра о фарфор, хрустом разламываемого хлеба, шорохом салфеток, в общем, типичным шумом приёма пищи в приличном кругу. Григорий Денисович так же был вовлечён в общий процесс, в добавок изредка делая добрый глоток из бокала. После одного из них, промокнув губы и усы, мсье Палица вдруг высказался вслух:


— Я тут со свежим номером «Биржевого вестника» бегло ознакомился, прелюбопытные вещи сообщают, да-c!


Элиза уставилась на папеньку с живым любопытством, ожидая развития темы, тогда как m-m Monter и бровью не повела, а лакей Порфирий за спиной барина насторожился — не последуют ли какие распоряжения?


— Представляете, пишут, что длина железнодорожных путей в России превысила двадцать тысяч вёрст против полутора тысяч в шестьдесят пятом! Какой рост всего за пятнадцать лет! Вот бы во время Крымской кампании были подобные пути сообщений, нипочём союзники нас не одолели! А то мыслимое ли дело — пехотная часть вынуждена была месяц добираться из центральных губерний до театра военных действий! Соответственно, подвоз снаряжения и боеприпасов в том же духе. С'est rеvoltant [чёрт знает что]! Выходило, что поставки за тысячи миль из Британии или Франции осуществлялись быстрее, чем наши в пределах своего отечества! Вот она, решающая роль прогресса, когда даже выдающаяся храбрость русского солдата оказалась бесполезной! Впрочем, хороший урок всегда впрок, если его усваивают. Дай-то Бог! N’ est- ce pas [не так ли], madame Monter?


На шутливо-риторический вопрос, заданный бывшим подопечным из не выветрившихся легкомысленных побуждений, пожилая гувернантка отреагировала со спокойствием сфинкса. Неспешно дожевала прежде откушенный кусок говядины, тщательно отёрла морщинистый рот салфеткой, и лишь затем ответила ровным голосом, ни на кого не глядя, словно в пустоту:


— Comme vous voulez [как Вам будет угодно], monsieur!


Отец и дочь весело переглянулись. Они оба относились к престарелой, но величественной даме со смешанным чувством уважения-иронии. Она являлась словно бы олицетворением семейной преемственности поколений Палиц, выпестованных одними и теми же руками непоколебимой, как утёс, наставницы. Полвека назад двадцатилетняя вдова капрала, погибшего при завоевании Алжира, ступила на землю холодной непонятной России, чтобы осесть в имении Соловьиное, пожалуй, уже навсегда.


Между тем Григорий Денисович осушил бокал, отрицательно покачал головой на попытку Порфирия подлить «Бордо» из тёмной, пережившей многолетнее заточение в подвале бутылки, и продолжил излагать прочитанное в газете:


— И ещё начато строительство закаспийской военной железной дороги, которая должна соединить все крупнейшие и древние центры Средней Азии с метрополией. Подумать только: там, где недавно кочевали одни дикие племена и неторопливо передвигались караваны верблюдов, лягут стальные рельсы, и помчатся, испуская облака пара, огнедышащие машины-чудовища!


— Mon papa, ты рисуешь почти апокалиптическую картину! Огнедышащие чудовища!..


— Можешь не сомневаться, Элиза, именно так воспримут железную дорогу тамошние туземцы! Впрочем, выгода нововведения от этого ничуть не уменьшится. Как говорят сухие цифры статистики, стальные магистрали начинают приносить существенный доход. Акции железнодорожных компаний дорожают, как на дрожжах. Надо бы прикупить приличный пакет, думаю, не прогадаем!..


После сырного салата и десерта гувернантка, как обычно, извинившись и пожелав спокойной ночи, удалилась. Барышня раздумывала, не последовать ли её примеру, но была остановлена (и основательно удивлена) не то вопросом, не то предложением отца:


— Как ты считаешь, Elise, не следует ли нам несколько обновить обстановку нашей столовой залы? Ну, сделать её более современной, элегантной? Ведь по-сути, здесь всё в том же виде, какой я помню с детства...


— Батюшка, но мы же делали ремонт прошлым летом, всё переставили-починили!


— Всего лишь навели лоск на древние руины! А вот совершенно по-новому устроить, чтобы не хуже столичных гостиных, или даже Парижских! Только представь, как приятно поразится Марья Филипповна, когда через неделю мы пригласим её в фешенебельные покои!


— Милостивый государь Григорий Денисович, вы рассуждаете, как enfant, ей Богу! Мадам Холл в глаза не видела нашу столовую, как она может оценить разницу?


— Зато она вхожа, без сомнения, в самые изысканные дома, поэтому может воздать должное подлинному шарму! Ну, ma fille, Элиза, давай совершим маленькое чудо, и я знаю, что твой безупречный художественный вкус должен этому поспособствовать!


— Столь беззастенчивая лесть не вскружит моей художественной головы! Хотя... идея начинает мне нравиться! Но метаморфоза подобного масштаба в столь короткий срок... должна повлечь немалые расходы... ты отдаёшь себе в этом отчёт?


Получив принципиальное согласие дочери, мсье Палица заметно повеселел и даже дал знак лакею, чтобы тот вновь наполнил бокал.


— Разумеется, но это не проблема! Я распоряжусь, чтобы Игнатий Семёнович отпустил все необходимые средства, если нужно, сопроводил тебя повсюду. Полагаю, не стоит откладывать в долгий ящик — начнём прямо с завтрашнего утра. Матвей будет в твоей полной власти, любую повозку возьмёте. А в уезде разберёшься, куда обратиться, чай, по своим живописным делам там всё изучила?


При упоминании кучера Матвея в голове Элизы родилась блестящая мысль, которую она тут же озвучила:


— Сher papa, а давай вместо скучного Игнатия Семёновича со мной поедет кто-либо из горничных посмышлёнее, ну хотя бы Акулина?


— Не знаю, право... Всё же придётся везти немалые средства, да и в городе — одной-то?


— Можно подумать, страдающий подагрой старик идеально подходит на роль garde du corps [телохранителя]! Да и Матвей будет с нами, молодец хоть куда!


— Ну, пусть будет по-твоему! Но веди себя поосмотрительней там, впрочем, о чём я говорю моей замечательной intelligente fille [умной девочке]?


Григорий Денисович встал из-за стола — старомодно, чуть тяжеловесно галантен, подал руку Элизе, помогая подняться, затем поцеловал её в запястье и висок, почти туда, где ещё ощущались губы Марьи Филипповны. "Определённо день поцелуев!" — улыбалась про себя девушка, возвращаясь в спальню. В голове её уже кружились тысячи идей, соперничающих между собой и требующих немедленного воплощения в жизнь. Маленькое чудо? Что ж, попробуем его сотворить... чтобы драгоценная и чудесная Марья Филипповна приятно поразилась! Вот смех с папеньки, честное слово! И всё же презанятное событие сегодня приключилось, столько необычного привнесло в их монотонную провинциальную жизнь! Скажем спасибо госпоже амазонке, и bonne nuit [спокойной ночи]!


Что касается самой барышни, спалось ей совсем не спокойно. Странные видения одолевали её во сне, не то радостные, не то тревожные, полные взволнованного сумбура. Чьи-то руки норовили схватить Элизу и затащить в седло, и умчать в даль пустынных песков, на встречу с караванами верблюдов и дикими племенами. Жаркие губы шептали непонятные признания, обещали невиданные сокровища, требовали-умоляли о невозможном!.. Она часто просыпалась, мокрая, словно в лихорадке, смотрела широко раскрытыми глазами перед собой, во власти полубреда, затем снова проваливалась на нижние этажи сознания. Под утро юной деве привиделось, как могучий, но при этом нежно-изящный, мифически прекрасный бык воздевает её на огромные, совсем не страшные, гладкие, словно шёлк рога, и сажает себе на спину, чтобы броситься в море и плыть. плыть, плыть...


Впрочем, едва рассвело, Элиза вскочила с постели, полная кипучей энергии. Времени в обрез! Всего неделя на капитальную перестройку самого презентабельного уголка их дома! Как любит говаривать папенька в случаях необходимости экстренного ускорения какого-либо процесса: “Марш-марш, канальи!”


Она самолично и довольно бесцеремонно разбудила блаженно посапывающую в девичьей Акулину, огорошила её приказом немедленно собираться для поездки в город, причём одеться в "приличное" платье, то есть на господский манер. Подобные оказии случались в жизни горничных нечасто, и бедная девушка заметалась между гардеробной и спальней почище своей хозяйки. Кончилось тем, что пришлось Элизе помогать служанке облачиться в непривычные покровы. Если корсет больших проблем не вызвал, то кринолин с турнюром показали воистину дьявольскую сущность. Столько раз обряжавшая госпожу Акулина почти рыдала из-за тщетных попыток натянуть на себя эти причудливые изобретения человеческой моды! Только неимоверная решимость младшей Палицы довести процесс до победного конца поспособствовала успешному результату, который превзошёл все ожидания. Миловидная, но простоватого облика горничная разом обратилась в элегантную особу если не дворянского, то мещанского сословия точно! Узрев себя в зеркале, Акулина преувеличенно испуганно охнула, прижав ладони к вспыхнувшему лицу, а барышня-затейница весело закружилась вокруг неё, припевая: “Что за душенька, Акулиничка, подарю тебе два полтиничка!”


Когда они вышли на крыльцо, уже деловито-серьёзные, поджидающий их кучер Матвей просто остолбенел, распахнув изумлённые серые глаза почище тех самых полтин. Затем спохватился, сорвал картуз с буйной головы, поклонился учтиво, но с лёгким намёком на иронию, которой прикрывал замешательство. Он никак не думал увидать свою избранницу в столь необычном наряде, сразу поднимающем её в неписанном табеле о рангах на голову выше самого Матвея, пусть и приближенного к барину, но всего лишь кучера в долгополом сюртуке и кумачовой косоворотке. С другой стороны, ценность предполагаемого приобретения, в качестве венчанной супруги, тоже возрастала, что не могло не радовать практичного молодца. Он распахнул дверцы ландонетки перед барышнями, подал им руку по очереди, помогая взобраться внутрь, при этом умудрился незаметно приложиться губами к запястью Акулины, словно записной жуир, а та шутливо показала ему кулак.


День выдался на загляденье погожий. Дорога, прибитая и сглаженная незатяжными дождями, ласкала рессоры экипажа и не докучала пылью. Элиза и Акулина удобно устроились на сиденье, беспечно смеялись собственным шуткам, а так же по-солдатски солоноватым, но добродушным словечкам Матвея, ежеминутно оглядывающегося с козел в разудалой весёлости. Горничная крепко ухватилась за локоть госпожи-подружки, ещё не вполне доверяя своему счастью, гордилась и конфузилась под взглядами жениха. Елизавета летела мыслями вперёд экипажа, радостно болтала, увлечённая общим оживлением и сама его вдохновляла. Путь в двадцать вёрст преодолели на одном дыхании, казалось, только выехали за ворота усадьбы, а уже городская окраина впереди, и крест золотой над Троицким собором!


Первым делом Элиза, согласно предварительно составленному плану, наведалась в художественно-оформительскую мастерскую братьев Шац. Это заведение было знакомо ей не понаслышке благодаря давнему увлечению живописью, поскольку снабжало уездный люд принадлежностями для творчества, а так же консультировало по вопросам благоустроения всего и вся. Старший из братьев, Эммануил Маркович, встретил вошедшую как добрую знакомую, любезно пригласил в святилище — рабочий кабинет, весь увешанный репродукциями и заваленный холстами вперемешку с картоном. Только Элиза обмолвилась насчёт цели посещения, как вольный художник воспылал вдохновением, с ходу предложил дюжину разных вариантов, на обширных листах ватмана начертал множество набросков, потом извлёк из ящиков и с полок целую груду альбомов и атласов, разложил их веером пред очи заказчицы.


Поначалу ошеломлённая, Элиза скоро вошла во вкус, живо и вдумчиво обсудила с маэстро общую концепцию, чтобы затем перейти к деталям. Похожий на нескладного кузнечика с длинными ногами-жердями, с кипой взлохмаченных волос, Шац метался по комнате, сверкая круглыми очками в золотой оправе, фонтанировал идеями, лишь иногда утихая, когда утыкался в очередной тематический фолиант. Воспользовавшись одной из таких заминок, юная наследница Соловьиного подошла к огромному панорамному окну во всю стену, заливающему мастерскую золотистым осенним светом, и окинула взором прилегающую улицу. Прямо напротив, умилительно-важные, прохаживались по булыжной мостовой Акулина под ручку с Матвеем, ведя неспешную беседу о чём-то, ни дать ни взять образцовая городская парочка! Барышня улыбнулась им свыше, будто взирающий с небес ангел на играющих детей. Какое-то тихое предчувствие счастья омыло сердце, но выразить его хоть словом она не решилась бы...


Наконец-то удалось обговорить важнейшие условия, состыковать мнения, прийти к общему знаменателю. Господин оформитель исписал целый блокнот пометок, все со знаками Nota bene, заполнил предварительную смету. Элиза, пробежав глазами последнюю, мысленно ужаснулась, но виду не подала, лишь заметила, что солидная оплата подразумевает первоклассное исполнение. Эммануил Маркович взвился, задетый за живое подспудно выраженным недоверием, вдобавок ошалев от падающей в руки удачи — клиент без всяких препирательств согласился на самые баснословные расходы! Да не только в губернии, никто в России не выполнит работу более качественно в столь краткий срок! Будьте уверены, сударыня, художественное предприятие братьев Шац не подведёт!


Порешили, что буквально завтра утром со всем необходимым скарбом, имея в наличии достаточное число работников, оформители прибудут в Соловьиное и покинут его не раньше воплощения проекта в жизнь. Элиза вручила долговязому лохматому кузнечику полагающийся аванс в обмен на расписку, потом приказчики доставили в ландонет несколько отобранных картин, упакованных в дерюгу и обвязанных бечёвкой, а так же раскидистую, экзотически утончённую пальму-драцену, настолько приглянувшуюся барышне, что та не захотела уже с ней расставаться. Повозка мгновенно приобрела вид крохотного тропического островка посреди бескрайнего российского океана, а кучер Матвей представился Элизе, как потерпевший крушение капитан пиратского брига. Впрочем, она оставила это впечатление при себе, поскольку вряд ли бы его поняли и оценили по достоинству её спутники.


Затем экспедиция посетила несколько магазинов готового платья и заведений модисток, изрядно пополнив гардероб помещиков Палиц. Особенно приглянулось Элизе голубоватое, всё в сборках и воланах, весьма открытое в декольте robe, лишь намедни доставленное с берегов Сены из самого фешенебельного салона, если верить на слово продавцам. Девушка снова вздохнула украдкой (цена кусалась вполне по-французски беспардонно), но выложила испрашиваемую сумму — уж больно обновка была хороша!



Подлинный же фурор вызвал визит в ювелирную лавку. Скромное по размерам помещение было наполнено живым сиянием сотен золотых, платиновых, серебряных украшений, драгоценных камней, выложенных на чёрных бархатных подносах в стеклянных витринах. Представлял товар хозяин заведения — Евсей Германович Бегильфер собственной персоной, на вид весьма утомлённой многолетней службой под знаменем проклятого и вожделенного металла, но на деле питаемой невидимой его энергией. Элизе, явно поддавшейся чарам воплощённой роскоши, было мучительно трудно остановить на чём-то определённом свой разгоревшийся взор, и она с возрастающим смятением рассматривала выкладываемые перед ней экземпляры. Некоторые из них стоили баснословных денег, судя по порядку цифр на ценниках, которые девушка и не пыталась перевести в конкретную сумму.


Но всё же поиск не оказался бесплодным. Внимание девушки привлекла шейная брошь в виде бордовой шпинели прямоугольной огранки, окружённой по периметру россыпью мелких искристых бриллиантов. Вот оно, то, о чём подспудно мечталось Элизе, словно воплощение странного сладостного чувства, омывающего сердце, яркое и страстное, и вместе с тем строгое, как взгляд влюблённой в епископа монашки.


— О!.. — многозначительно протянул ведающий людские слабости старый еврей и поцеловал кончики своих пальцев. — Выбор юной госпожи говорит о её пылкой душе, скрывающейся под тонким снежным покровом... Не сомневайтесь, этот индийский лал, словно волшебный ключик, отопрёт ту самую дверцу, для которой предназначен. Примите мои пожелания, сударыня, а так же скидку в десять процентов, только сегодня и только для вас!


Подобная проницательность скорее позабавила, чем покоробила не признававшуюся в собственных чувствах Элизу, и не убавила её восторга от сверкающей «индианки».


Неловко топтавшийся в дверях и шумно сопящий Матвей вдруг резко махнул рукой, словно решившись на что-то отчаянное, и тоже приблизился к прилавку.


— Это... я прошу покорнейше простить, если я не ко двору, но уж шибко заманчиво тут у вас, господин хороший! Может, и нам с Акулинкой найдётся подходящая финтифлюшка, как находите, Елизавета Григорьевна?


Евсей Германович насупился, оглядывая вторгшегося в святая святых варвара, но, видимо, пришёл к выводу о потенциальном профите вторжения:


— Сударь, извольте заметить, что моё заведение финтифлюшками не торгует! Только наилучшего качества товар от поставщиков Императорского двора! Но не сомневайтесь, найдётся приемлемый вариант на любой вкус и кошелёк. Впрочем, сначала уладим вопрос с мадемуазель!


Выбранная шпинель была с поистине королевскими почестями уложена в бархатный футляр, который, в свою очередь, обвёрнут шёлковой материей и упакован в несколько слоёв хрустящей бумаги выскочившими словно ниоткуда подручными, а затем с поклоном вручён Элизе. Получив причитающуюся немалую толику и внимательно пересчитав, хозяин лавки перешёл наконец-то к терпеливо дожидающемуся Матвею. Ему тоже предъявили пару планшетов с неплохим ассортиментом серебряных украшений, в основном колец и серёжек. Кучер слегка растерялся богатству выбора, зачесал темя под буйной шевелюрой. Поспешно ткнул пальцем в первое приглянувшееся — серёжки с крохотными голубыми камешками. Продавец улыбнулся:


— Что ж, молодой человек, неплохо-неплохо, и барышне вашей понравится, и не разорит... Чудесный экземпляр! Будет смотреться, как на камер-фрейлине!


Присутствующая тут же Акулина зарделась от смущения и радости. Элиза взяла её за локоть и подтолкнула в бок, мол, хороша мадам! Матвей достал из кармана сюртука пачку связанных ассигнаций, отделил, сколько нужно, и припечатал к прилавку — знай наших!


Обратно мчались ещё веселее, чем в город. Правда, изрядно потяжелевшая коляска катилась не столь споро, но седоки не обращали на это внимания. Смеялись и шутили пуще прежнего, вспоминая забавные эпизоды их уездной эпопеи, изображая колоритных персонажей, повторяя характерные выражения.


Во двор усадьбы вкатились уже в сумерках, под дружный собачий лай и озорной свист мальчишек. Важный Матвей погрозил сорванцам кнутом, но добродушно кликнул:


— Эй, шпаки, кто в первой мне ковшик воды с колодца принесёт, тому гривенник дам! Ишь!..


Стайка детворы унеслась с весёлым гамом, а ландонет подъехал к самому крыльцу барского дома. На шум высыпали все его обитатели, включая Григория Денисовича, вышедшего за порог со свежей газетой в руках. Барышня отдала указания дворовым насчёт поклажи, предупредив особо, мол, поаккуратней, знаю вас! Отпустила Акулину, которой прямо не терпелось свидеться с товарками и порассказать чудных историй. Затем поднялась к отцу, чмокнула его в щеку, при этом улыбаясь до ушей:


— Ах, папенька, как прекрасно мы съездили, ты бы знал! Я сделала заказ в оформительской мастерской, завтра уже должны приехать, там настоящие знатоки своего ремесла! С ходу набросали план всего, что мне хотелось бы поменять в нашей зале, дали кучу альбомов, набросков. Мы можем с тобой их обсудить, если хочешь, конечно...


Григорий Денисович с чуть заметной ироничной улыбкой покачал головой:


— Уволь, уволь, chere Elise, назвалась груздем, полезай в свой кузов! Я — пас! Вот, читаю сводку новостей, из Петербурга есть интересные, насчёт Особой комиссии...


Теперь настал черёд дочери ускользать от скучной темы:


— Mon cher papa, прости, так устала в дороге, что сил нет на столичные сплетни! Может быть, завтра, или ещё когда-нибудь? И ещё, если ты не против, я поужинаю у себя, пусть что-нибудь к чаю приготовят... Je t’aime [я тебя люблю]!


Не дав отцу ни слова произнести в ответ, она умчалась, прыгая через ступеньки и вздёргивая юбки, на свой этаж.


А там стоял сущий бедлам! С пылом, достойным лучшего применения, мужики и девки перетаскивали привезённые из города раритеты из комнаты в комнату, слушая указания разных самочинных начальников, отчего толку было ноль, к тому же возникла реальная опасность испортить деликатный товар. Особенно досталось пальме-драцене, которую пытались втиснуть в узкий проём кладовки, для чего пришлось бы отломать всё её остро-перистые ветви. Элиза возмутилась не на шутку:


— Что вы делаете, hommes sauvages [дикари]? Прекратите буффонаду, кто вами тут командует?


Как это обычно бывает, вожаки суматохи тут же скромно растворились в толпе, оставив на первой линии самых незадачливых. Впрочем, молодая госпожа не собиралась творить суд-расправу, а всего лишь довести дело до ума. Она потребовала явиться Акулине, тут же чётко определила, куда что необходимо разместить, лично убедилась, что слова её истолковали правильно. Оставив горничную вместо себя (чем ещё больше возвысила её статус), Элиза удалилась в спальню.


Оставшись наедине, она с замиранием сердца развернула свёрток и открыла футляр со шпинелью. При свете канделябра камень засиял какой-то особенной глубокой аурой, с оттенком граната, ещё более контрастирующей с прозрачным холодом бриллиантов. Девушка приложила брошь к груди и повернулась к зеркалу. Что-то острое, но приятное шевельнулось в сердце — без сомнений украшение выглядело не просто как аналогичное на кашне Марьи Филипповны, но словно составляло ему пару. Элиза таинственно улыбнулась своему отражению. Загадочная незнакомка с багровым кристаллом, что предстояла ей, была ещё та особа!


Скоро по соответствующему звонку явились две служанки с кувшинами тёплой воды и полотенцем. Сначала они помогли барышне освободиться от дамской упряжи, затем в большом серебряном тазу натёрли её намыленными мочалками, следом омыли. Вытерли насухо. И облачили в пару нижних юбок, рубашку, домашнюю кофту и пеньюар (наряд, максимально облегчённый для приличной барышни!).


Вместе с лакеями, принёсшими ужин, пришла Акулина. Одетая в повседневное платье горничных, но волосы уложены модным заграничным фасоном (подружки умудрились, додельницы?), открывающим уши, в которых поблёскивали свежеподаренные ей серёжки. Элиза заставила красотку повертеть головой так и сяк, чтобы полюбоваться игрой лучиков в голубых камешках, заодно ещё раз посмеяться сегодняшнему приключению.


Акулина, словно играючи, накрыла на стол, румяная от радостных переживаний. Барышня не без труда уговорила её сесть напротив и разделить трапезу. Впрочем, горничная не заставила себя долго упрашивать, потому что была нешуточно голодна, как и молодая госпожа, к тому же интуитивно чувствовала черту, до которой ей не возбранялось доходить без риска нарушить устои. Они выпили по чашке ароматного китайского чаю, уплели за милую душу с полдюжины бесподобных пирожков, начинённых лесными ягодами.


Поболтали ещё о разном, помечтали о будущей свадьбе Акулины (к великому её смущению и притворному ужасу), вспомнили и недавнюю гостью, Марью Филипповну. Элиза невольно стремилась услышать о ней стороннее мнение, а горничная, столь же стихийно угадав интерес барышни, без задней мысли выложила все сплетни и домыслы Соловьиного на сей счёт. Получалось, что простой люд считает покупательницу Берестовки изрядной барыней, но чудачкой. Особенно поразили всех белые обтягивающие лосины, по общему мнению, слишком соблазнительные на женских лядвиях. Элиза не смогла удержать улыбки. Эти лосины и её не оставили равнодушной, но отнюдь не в плане осуждения, скорее, напротив. Может быть, зависть к столь вольготной манере поведения, выраженной не только в одежде, но во многом другом? Речь, жесты, взгляды... Особенная пронзительность тёмных глаз, проникающая в душу. Или даже глубже. В такие сокровенные уголки, куда самой заглянуть невозможно...


Почти уже догорели свечи, когда они разошлись. Предварительно Акулина помогла госпоже раздеться и натянуть ночную рубашку. Руки служанки были проворны, но грубовато-бесхитростны. Элиза вспомнила утончённые пальцы мадам Холл, её тёплые и сильные ладони. Вдруг мелькнул образ: черноволосая роскошная дама на месте служанки... Сердце вновь сладко вздрогнуло, прежде чем смех прогнал наваждение. Что за бредовые идеи, мадемуазель Палица?


Она блаженно растянулась на постели, предвкушая будущий день с его волнующими хлопотами и странными надеждами. Храни нас, Господи, и не суди строго взыскующую счастья душу!..




Гл. 3.


На утро спозаранку Элиза устроила "подъём" личным горничным, и поневоле всему Соловьиному. Кряхтя и отирая глаза спросонья дворовый люд собирался под знамёна юной начальницы, получал приказы и немедленно приступал к выполнению. Предстояло освободить от мебели и прочих излишеств обречённую на ремонт парадную столовую. Впрочем, как говорит вековая мудрость — ломать не строить, бери больше и кидай дальше! Не прошло пары часов, как довольно уютная, хоть и в провинциальном стиле зала приобрела вид унылого гулкого hangar [ангара}. Одна лишь древняя голландская печь высилась у дверей, словно Силоамская башня накануне обрушения. Вещи были снесены в каретный сарай и свалены в кучу, без надежды возвращения когда-либо в господские хоромы.


Видимо, разбуженный неурочной суетой, спустился из своих апартаментов Георгий Денисович, поёживаясь в пикейном халате, и безмолвно воззрился на учинённое разорение. Элиза тут же подскочила беззаботной птахой, затеребила отцовский рукав:


— Mon cher papa, не смотри так скорбно... это необходимо для полноценного ремонта, ты же сам говорил, что у нас здесь древние руины!


— О да... О да... Но в этих стенах я вырос, и скоро состарюсь, и поверь, очень трудно принимать столь резкие перемены! Но всё правильно, Элиза, делай, как считаешь нужным, я полностью доверяю твоему вкусу...


Он повернулся, неловко придерживая искалеченную руку, и снова поднялся к себе. В кабинете его, как всегда, ожидал лакей с принадлежностями для бритья, а потом чашка крепкого кофе и свежеиспечённый круассан с маслом и джемом. В любых обстоятельствах французский образ жизни продолжал соблюдаться.


Элиза, убедившись, что помещение не просто опустошено, но в прямом смысле ободрано как липка, распустила работников и уселась на подоконнике лишённого портьер окна, поглядывая на дорогу. Солнышко периодически прорывало рыхлую пелену сизых облаков, и тогда окружающие луга золотились подобно колхидскому руну, а близлежащие рощи играли сотнями оттенков самых чистых красок. Девушка подняла с пола изрядный кусок бумажных обоев, напоминающий изображение Британской Индии в географическом атласе. Ей вспомнилась только что прочитанная глава из нового романа Жюль Верна "Паровой дом", напечатанная в последнем номере "Magasin d’Education et de Recreation". Как это часто бывает с романтическими натурами, она тут же унеслась воображением в придуманную писателем реальность, вселила себя и некоторых близких между её героями, развила интригу, придумала сюжет... Впрочем, более интересным показалось очутиться на таинственном необитаемом острове, прилетев туда на воздушном шаре с несколькими спутниками, да хотя бы и с одним, вернее, одной... Тут фантазия поклонницы знаменитого француза на мгновение запнулась. Объясните, почему некая памятная особа вновь оказывается в центре внимания? Казалось бы, ничего, что можно ассоциировать с нею, не отыскать в содержании романов, но вот поди ж ты!.. Элиза начертила пальцем на стекле ведомое только ей имя, улыбнулась, и воспарила мыслями вновь.


Пребывая в мечтательном состоянии, она не заметила показавшийся из леса обоз, состоявший из нескольких повозок. Лишь заливистый собачий лай вернул её к действительности. В имение уже въезжали два внушительных фургона, заполненных до отказа разнообразными тюками и коробками, а так же приютившимися там и сям человеческими фигурами. Зато впереди горделиво покачивался на рессорах комфортабельный экипаж-купе.


Элиза сорвалась быстрее ветра и понеслась встречать долгожданных мастеров — исполнителей её наполеоновских планов. А те остановились посреди двора, озираясь на незнакомую обстановку. Из экипажа сошли на грешную землю собственно братья Шац, отряхивая сюртуки и напяливая шляпы. Один из них, старший, Эммануил Маркович, лохматый долговязый кузнечик, уже известен читателю, зато младшего, Савелия, стоит представить. Сразу заметно, что он является почти полной противоположностью брату. Крепыш невысокого роста, с изрядной уже плешью на макушке, зато обладатель пышных усов и бакенбардов а-ля Франц-Иосиф. Его небольшие юркие глаза внимательно оглядывали всё вокруг и тот час выносили заключение. Но какого рода — всегда оставалось загадкой в виду непробиваемой скрытности второго из Шацов. Так же выделялся его костюм, безукоризненно сшитый хорошим портным и сидящий, как влитой.


Они оба поклонились подоспевшей Элизе, но Эммануил смешно оступился и едва не упал на убитый грунт площадки, а в уголках рта Савелия мелькнула ироничная улыбка. Девушка поздоровалась со всем воодушевлением предвкушения начала лихой баталии, готовая обнять и расцеловать гениев transformation. Она повелительным гласом призвала управляющего имением Игнатия Семёновича и поручила ему достойно устроить всех прибывших, а так же их повозки и лошадей куда возможно, а затем повела господ оформителей на место предстоящих подвигов.


Очутившись в голых стенах залы, старший Шац тут же извлёк из прихваченного им саквояжа с полдюжины набросков и начал с энтузиазмом, не уступающим таковому у заказчицы, излагать собственное видение надлежащих перемен. Младший погрузил руки в карманы и прошёлся по кругу неторопливой походкой, как обычно замечая все мелочи. В завязавшемся оживлённом диспуте он практически не участвовал, лишь иногда вставлял отдельные фразы, зато сразу привносящие конкретику в расплывчатые мыслеобразы.


Разумеется, под напором учёного профессионализма Элиза значительно скорректировала первоначальный замысел, но всё же сумела, как ей казалось, отстоять главное в нём. Тем временем Савелий Маркович набросал общую схему работ, смету, уточнил спорные детали, и скоро помещение наполнилось деловито снующими, преисполненными цехового достоинства незнакомцами в фартуках и картузах. Когда допотопную, но величественную махину «голландки» сотряс первый удар ломом, взвивший облако меловой пыли, девушка сочла за лучшее удалиться.


Она почти поднялась на свой этаж, когда услышала в дальнем конце коридора раздражённую французскую речь. "Ох, Боже правый, это m-m Monter бушует, её забыли предупредить насчёт ремонта!" И точно — почтенная гувернантка бранилась с пылом марсельской торговки:


— Merde, je ne comprends rien! Quel genre de bruit infernal tot le matin? [Чёрт, я ничего не понимаю! Что за адский шум рано утром?] Как будто звучать Иерихонский труб!


Элиза поспешила ей навстречу, стараясь придать лицу сочувственно-сокрушенное выражение:


— Oh, chere madame, pardonnez-nous genereusement![О дорогая мадам, простите великодушно!] Мы совсем забыли, что ваша комната находится над столовой... Ne vous en faites pas [Не беспокойтесь], что-нибудь придумаем! Ну, предположим, можно временно пожить la maison d'hotes [в гостевом флигеле]. Всего лишь неделю...


Лицо пожилой наставницы пошло багровыми пятнами, но вернуло невозмутимое выражение. Похоже, годы пребывания в Соловьином приучили её стоически воспринимать "horrible realite russe" [ужасную русскую реальность].


— Tres bien, Mademoiselle Elizabeth Гри-гори-евна, puis-je envoyer des serviteurs pour ma reinstallation? [Хорошо, мадемуазель Елизавета Григорьевна, изволите прислать слуг для моего переселения?]


Элиза заверила гувернантку, что все необходимые вещи будут максимально быстро и предельно осторожно перенесены во флигель, а сам он подготовлен для обитания по лучшему разряду! Кликнув Акулину и передав через неё распоряжение, молодая хозяйка отправилась в спальню. Там она развернула чертёж планируемой переделки залы с внесёнными в него многочисленными правками. Похоже, придётся положиться на мастерство и опыт исполнителей... и волю провидения!


Развернувшиеся работы весьма сильно повлияли на распорядок жизни в усадьбе. Вслед за почтенной менторшей с насиженного места снялся Григорий Денисович, перебравшись в охотничий домик, благо погода ещё позволяла ютиться в летних по сути помещениях. Обед было приказано накрывать в зимней оранжерее, где имелось достаточное количество мебели, но в основном из-за близости к вышеуказанному домику. За трапезой хозяин имения поинтересовался, отчего стоит такой грохот, словно ломают весь дом? На это Элиза ответила, мол, сносят старую печь.


— Вот как? Чем же она не угодила? Подобная печь могла бы простоять ещё век, как минимум, поскольку сложили её истинные professionnels! А насчёт новой ещё вилами по воде писано...


— Так никакой печи не будет вовсе, папенька! Господа Шац предложили уникальный вариант отопления, который только начал применяться в отдельных зданиях Петербурга и Европы — водогрейный котёл и чугунные радиаторы. Очень компактно и экономично.


— Дочь моя, ты настоящий новатор! Смею предположить, что посмотреть на это чудо техники будут приезжать со всей губернии! Не каждому, конечно, оно придётся по вкусу, ретрограды начнут злословить, ещё в глаза не увидев. Но прогресс невозможно остановить, и пусть он проникнет в наши сельские палестины через это скромное окошко! За этот почин не грех и вдовушку Клико пригласить на стол!


Когда принесли из подвала заветную бутылку Шампанского, искристо-золотого вина пригубили все, даже m-m Monter, принципиальный враг алкоголя, но сделавшая исключение ради знатной соотечественницы. Ещё одну "особу" дома Клико отправили в малую столовую, где подали обед на братьев Шац. Остальных рабочих решили попотчевать за ужином бочонком Цимлянского.


К вечеру умопомрачительный грохот из парадной столовой стих, видимо, означая окончательную победу дружины Давидов над кирпичным Голиафом. Но попасть на место эпической битвы Элиза даже не пыталась. Достаточно было взглянуть на чумазых и серых от пыли каменщиков, снующих с чёрного входа туда-сюда с торбами строительного мусора за плечами. Определённо, делать там пока ей нечего.


Пришлось смириться с ролью сторонней наблюдательницы, лишь по стольку по скольку влияющей на процесс переделки. Впрочем, братья, особенно Эммануил Маркович, весьма ответственно относились к своим обязанностям, всегда чётко и в срок информировали заказчицу обо всех нюансах, в общем, держали в курсе дела. Которое развивалось своим чередом. Около двух дней продолжался процесс уничтожения всего старого "до основания". А затем из уезда прибыли на чудовищных телегах агрегаты отопительной системы. Один котёл с множеством блестящих и таинственных механизмов, трубочек, стёклышек уже выглядел экспонатом футуристической выставки. А ещё целая эстакада чугунных радиаторов, труб, прочей непонятной взгляду обывателя чертовщины!


Тут уж не только пронырливые мальчишки, но практически всё мужское население Соловьиного собралось поглазеть на строительство. Для начала в подвальном помещении особняка оборудовали котельную, оттуда протянули трубы по всему нижнему этажу. В обеих столовых, кухне, тёплых кладовых установили плоские радиаторы в виде пилястр. На всё это ушло не более полутора дня, к великой досаде досужих зевак. Затем взялись за отделку. В огромных корытах и чанах замешивали сотни пудов извести, гипса, разноцветных пигментов. Специальные водовозки с рассвета до заката курсировали между поместьем и ближайшим прудом, причём последний изрядно обмелел. Количество набросков, сделанных в порыве вдохновения старшим из братьев Шац превысило вторую сотню, и лишь Савелий Маркович всё так же невозмутимо прохаживался среди кипящей стройки, поглядывал, да пописывал в свой многоёмкий блокнот. Без сомнения, он был главным движителем проекта, преобразующим фантомные замыслы в реальное воплощение. Ни один кирпич, или тачка с песком, либо доска не ускользали от его взгляда, и тем более каждый работник знал свою задачу и даже не помышлял о филонстве.


Несмотря на то, что основным собеседником Элизы в вопросах реконструкции был Эммануил, она не могла не воздать должное деловой хватке его младшего брата. Однако вскоре выяснилось, что производственные заботы не являются единственным полем приложения внимания сего дельца. Однажды взглянув в окно своей спальни на прилегающий двор, м-ль Палица с удивлением узрела необычную пару, неторопливо прохаживающуюся вдоль фасада одного из летних флигелей — Акулину в сопровождении вездесущего Савелия Марковича. К слову сказать, после памятной поездки в город статус личной горничной настолько вырос, что по всеобщему негласному мнению она превратилась по сути в первую помощницу барышни со многими вытекающими выводами. Например, она стала постоянно одеваться на "барский манер" (хотя поначалу испытывала громадный дискомфорт); уже не бежала в спальню хозяйки по первому звонку, а только после персонального вызова; каждый вечер разделяла с ней приватный ужин "на двоих". Даже внешность её изменилась разительно! Откуда появилась горделивая осанка, подчёркнутая стянутой корсетом талией? А подбородок вдруг устремился вверх, ещё девически округлый, но уже с намёком на проявление воли. Особенным светом засияли глаза, словно озарённые изнутри не менее чем дюжиной свеч. По видимому, данные обстоятельства вызвали живой отклик в многозаботливом сердце уездного bon vivant. И вот он вышагивает вокруг провинциальной простушки с видом ярого селезня, охмуряющего серую уточку.


На первый раз увиденное скорее позабавило Элизу. Настолько несхожими были действующие в данной сценке лица, что вообразить мало-мальски серьёзные последствия не представлялось возможным. Но раз за разом девушка замечала лихого молодца поблизости от горничной. При всей незашоренности насчёт формальных условностей Елизаветы Григорьевны, подобное развитие событий показалось ей чреватым серьёзными потрясениями устоев местного общества. И соответственно привело к нелицеприятному разговору со служанкой-помощницей tete-a-tete. Та мигом выложила все свои душевные терзания. Мол, пришлось неоднократно общаться с господином начальником оформителей по поводу их обустройства, и каждый раз тот был очень любезен, говорил приятные вещи, но зачастую непонятные, словно по-иностранному, иногда брал за руку, норовил облобызать. Потом стал настойчивей, обещал разные подарки, если она, Акулина, будет с ним поласковее. А после (тут несчастная дева уткнулась в Лизино плечо со слезами), вовсе распоясался, придумал поджидать её в полутёмных коридорах и хватать за разные части тела, срам какой!. Разумеется, Элиза рассердилась:


— Да как смеет этот плешивый молодчик приставать к тебе, можно сказать, суженной невесте? Ты не пробовала сказать про то Матвею?


— Да что вы, барышня Елизавет Григорьевна! Если Матвей Романыч прознает, он же этого христопродавца по стенке размажет, как пить дать, и на каторгу угодит, так и грех какой на душу возьмёт! И всё через мою провинность!


— Побойся Бога, Акулина! Какая твоя провинность, если Шац тебя домогается? Ты же повода не давала... или было всё же что?


— Ох, милая вы душа, государыня наша! Мы ведь происхождения чёрного, всяких политесов не знаем, может, сболтнула чего лишнего, уж шибко складно Савелий Маркович речи сплетает... Но вот вам крест, не имела похоти и в мыслях!


— Ладно, попробуем дело уладить без огласки. Нужно проучить наглеца, но чтобы никого не подвести под уголовный суд. К тому же стройку тоже закончить хотелось бы... В общем, смотри, что я измыслила! — тут Элиза с раскрасневшимся лицом наклонилась вплотную к собеседнице и продолжила вполголоса, словно излагая план военной кампании:


— Ты сказала, он тебя в потёмках караулит по закоулкам дома? Вот мы его и поймаем, да на чистую воду выведем! Ты ведь одного роста со мной, и стать примерно одинаковая, так что давай свой платок, я его накину и спущусь долу вместо тебя!


— Ой, боязно за вас, голубушка! А вдруг окаянный позволит себе непотребство? Одно дело крестьянская девка, другое — боярышня!


— Ничего, вот увидишь, всё пройдёт, как по маслу, и будет он потом шёлковым ходить, собственной тени кланяться! Ты просто приготовь керосиновый фонарь, и ожидай наверху, пока я крикну, а потом сразу выходи на площадку и освети там всё.


Повязав "по-бабьи" платок на голову, чувствуя лёгкий мандраж нервов (всё же проделка нешуточная), Элиза покинула спальню, буквально таща сообщницу за руку, поскольку та вконец оробела на пороге решительных действий. Из девичьей позаимствовали фонарь, затеплили его от шведской спички, затем Акулина осталась наверху, спрятавшись в нише между дверьми, а барышня начала решительный спуск по лестнице. Впрочем, чем глубже она погружалась в сумрак, царящий на первом этаже, тем пуще улетучивалась её решимость. Кто знает, в самом деле, что на уме у подобного субъекта? Вдруг он скрытый психопат, этакий доктор Джекил по очереди с мистером Хайдом?


Нельзя сказать, что тьма стояла кромешная — угадывались очертания предметов, контуры дверей... присмотревшись, можно было различить даже ковровую дорожку на полу и силуэт рояля в холле. Не наблюдалось только одного — намеченной жертвы охоты. Элиза уже начала испытывать приступ разочарования, но стоило ей сделать пару шагов в направлении внутренних помещений, как позади раздался скрип половицы. Девушка попыталась обернуться, но в этот момент крепкие мужские руки схватили её за талию, потянули куда-то на себя, и она с ужасом, смешанным с отвращением, почувствовала тиски уверенных объятий, а затем алчные губы, окружённые колючими зарослями волос, впились в её шею. Элиза совершенно позабыла все уговоры с Акулиной, охваченная паникой. Она резко дёрнулась, пытаясь освободиться, ловко извернулась, воспользовавшись многочисленностью натянутых одежд, а затем со всей силы, не задумываясь и не примеряясь, ударила кулаком в область лица нападавшего. Видимо, не ожидавший отпора, злоумышленник отпрянул, сдавленно охнув, и полусогнулся, держась за пришибленное место. В этот момент неподалёку выросла ещё одна фигура, но гораздо более внушительная и зловещая. Тут уж барышня не стерпела и пронзительно вскрикнула.


Тот час сверху послышался шум быстрых шагов, и неяркий, но устойчивый свет озарил место инцидента. Элиза едва сдержалась от повторного крика, когда увидела рядом с собой разгневанного Матвея с воздетым кнутом в руке. Но ещё более удивлён был сам детина-кучер, когда убедился, что под простецким платком скрывается молодая хозяйка. Он так и застыл с выпученными глазами. Незадачливый Казанова Савелий припал спиной к стенке, не зная, чего бояться больше — сердитых слов заказчицы или грозного орудия из воловьей кожи. В немалом изумлении находилась и Акулина, испуганно обозревающая немую сцену с высоты лестничной площадки.


Первым в себя пришёл Матвей, подступивший к лиходею с миной праведного негодования:


— Что же ты творишь, Иуда? Ты на кого руку поднял, а? На благородную госпожу, благодетельницу? Да тебе мало все кости переломать, басурман!


Потерянный донельзя оформитель умоляюще сложил руки и клянчил о пощаде:


— Ваше Сиятельство, Елизвета Григорьевна, простите недоразумение, избавьте от казни египетской!


Уже совершенно оправившаяся от волнения, даже пришедшая к выводу о забавности происходящего, Элиза жестом императрицы даровала жизнь нечестивцу:


— Матвей, голубчик, не трогай нашего мастера! Отпустим его с условием, что будет тише воды ниже травы, и никаких тут похождений! Вам понятно, Савелий Маркович?


Воспрянувший духом горе-ловелас изобразил глубочайшее раскаяние, сокрушенно поклонился всем присутствующим и в мгновение ока был таков. Матвей для острастки погрозил кнутом ему вслед и прикрикнул: "Смотри, ужо я тебе!" Настороженно спустилась вниз Акулина, всё ещё не уверенная в благоприятном для неё исходе дела. Кучер, хоть и хорохорился, так же не чувствовал себя вполне в своей тарелке. Элиза расспросила, каким образом он оказался внутри особняка в столь щекотливый момент? Пришлось молодцу поведать тайну. Оказывается, он давно извещён посредством досужих языков о домогательствах младшего Шаца к Акулине, но всё не находил случая проучить злодея. И вот сегодня (герой глянул виновато в сторону невесты) ему удалось проследить за Акулиной и последующими манёврами охальника. Вот только опешил, встретив барышню заместо служанки...


Элиза приказала амурной парочке держать язык за зубами насчёт случившегося, затем спровадила Матвея, Акулину же забрала в спальню —помочь с вечерним туалетом. Это было тем более актуальным, что правая рука, видимо, повреждённая при ударе, начинала нешуточно болеть и плохо слушалась. После избавления барышни от дневных покровов и омовения в тазу, на покрасневшие суставы был наложен спиртовой компресс, аккуратно обмотанный чистой белой ветошью. Оставшись в одиночестве, Элиза улеглась, привычно прочитала "на сон грядущим", но ощущая в душе некий осадок. Пусть супостат посрамлён, но вдруг они перегнули палку, устроив, по-сути, засаду? Поймали, как говорят рыбаки, на живца... С другой стороны, если бы на её месте оказалась Акулина, и всё пошло так же, как сегодня, ведь Матвей точно отхлестал бы Шаца своим огромным кнутом, да ещё мог лещей добавить. Вдруг покалечил бы, или того хуже, прибил до смерти? Вот тогда точно грех — кучера вместо венца под суд, Акулина опозорена, реконструкция залы срывается, а весь уезд наполнен слухами один другого краше! Так что нечего раздумывать, ситуация разрешилась не худшим образом, а там видно будет.




Гл. 4.

А утро началось, увы, со слёз... Кисть заметно опухла, покраснела и отвечала острой болью на малейшее движение. Вот такую цену приходиться платить за воздаяние грешнику! Акулина, как увидела "калечную" руку барышни, всплеснула ладонями и едва сама не разревелась, но потом с заговорщицким видом зашептала:


— Не извольте беспокоиться, Елизавет Григорьевна, мы вашу ручку мигом исцелим, и не надоть никаких учёных дохтуров вызывать! Тут бабка есть одна, по знахарской части, Авдотья, она сама по себе в лесу живёт, на отшибе, но сейчас в Соловьином, у племяши гостит, Катерины Свешниковой, что замужем за сыном хранцуза-повара Ванькой-Жаном, который...


— Да знаю, знаю я Катерину и Жана, и всех там... Говоришь, тётка её знахарка... а не колдунья ли часом?


— Ну что вы, барышня, да разве ж я посмею такую страсть советовать? Никакая не колдунья, в церкву на праздники ходит, сама видела, и дворовые бают, дома у неё бывавшие, что иконы в красном углу висят, значит, Бога боится и плохого не сделает, не сумлевайтесь!


— Ладно, веди к ней, а то спасу нет, болит, и паче распухнет ещё, что тогда?


И они немедленно отправились на поиски старухи-целительницы. Жилище Ивана Лузова (Жана Луазо) и его жены Екатерины находилось в первом ряду деревенских изб, сразу за воротами усадьбы. Молодая хозяйка была на сносях, собственно, чтобы помочь ей по дому, и упросили тётку Авдотью на постой. Сам Иван, старший сын выписанного из Франции тридцать лет назад повара Просперо Луазо и дворовой девки Устиньи, занимался учётом заготовленного на зиму сена, поэтому c рассвета до заката пропадал в лугах. Вышедшая на стук Катерина отвела, статно переваливаясь и держась за поясницу, внезапных посетительниц в амбар, где обитала (по собственному её произволению) отшельница.


Авдотья словно ждала их — немедленно усадила барышню за некий примитивный стол, похожий на самотёсанный предмет мебели с иллюстраций про Робинзона Крузо, сразу же взялась за руку. Внимательно осмотрела так и сяк, причём ухитрилась почти не доставить боли. Укоризненно вздохнула:


— Где ж ты ручку так убила, госпожа-царевна? Кому гостинец достался, не иначе кавальеру дюже смелому?


— Вовсе нет, тётенька, упала просто, оступилась я...


Знахарка смотрела в глаза пришедшей внимательно, неожиданно зорко, чего нельзя было предположить в её тщедушной фигуре, согнутой годами и заботами.


— Ну, как скажешь, душа моя. Вижу, косточки целы, опухоль одна. Вот мы её мазью самой лучшей, бодяжной, и поборем — на раз заживёт! Ничего, что болотом воняет, зато польза великая. Завтра к вечеру повязку можно будет снять, любая служанка это сделает, потом отмоешь, — она намазала толстый слой серо-зелёной жижи, словно зачерпнутой из глухого болота, на ушибленное место, приложила сверху изрядный лист подорожника, затем замотала аккуратно, подобно заправской сестре милосердия, чистой тряпицей. Как ни странно, боль сразу стала глуше, а рука послушней. Элиза хотела расплатиться за услугу припасённым рублём, но старуха остановила её ладонь, поманила к себе, мол, чего скажу, заговорила вполголоса жутко-таинственно:


— Ты меня прости, цвет-боярышня, я много пожила, и Бог на многое мне глаза открыл, что от других скрыто... Вот вижу, сердце у тебя расчудесное, ещё чистенькое, как агнец вымытый, но стучится в него ветер переменчивый. Никуда ты от него не денешься, не миновать человеку судьбы своей, но будь осмотрительной, слушай совесть, избегай явного зла. Боюсь, дорожка, тебе уготованная — ухабистая да неезженная, но чего не сделаешь счастия ради? — она неожиданно светло улыбнулась, хотя в глубине глаз таилась грусть от много знания, и слегка подтолкнула застывшую в дверях знатную пришелицу. — Ну, иди уже, руку, смотри, не утруждай пока... Родителю своему в почтении не отказывай: и заповедь соблюдёшь, и душу упокоишь. Ведаю, свидимся ещё, но как Бог даст!


Вот так так! Элиза покинула невзрачный приют весьма огорошенной. Впрочем, оказавшись на вольном воздухе, пожала плечами — каких только баек не услышишь среди суеверных пейзан!


После извечного кофе и рогалика с маслом на завтрак, откушанных в одиночестве, дабы не возбуждать расспросов папеньки, барышня отправилась с инспекцией на поле строительной брани. В доме царила удивительная для последних дней тишина. "Уж не свернул ли работы Савелий Маркович, вот будет конфуз!"— пришло на ум предположение. Но нет. Оба брата встретили заказчицу у дверей залы. При взгляде на младшего Элиза едва не расхохоталась. Как обычно тщательно одет, надушен дорогим одеколоном, усы и бакенбарды уложены волосок к волоску, в общем, сама безукоризненность, кроме одной черты — поперёк физиономии тянется чёрная повязка, делающая его похожим на завзятого дуэлянта. Il faut le reconnaitre [надо признать], своеобразное чувство юмора налицо!


Эммануил Маркович мгновенно разглядел перевязанную руку m-ll Палицы, с непритворным участием расспросил причину, а услышав в ответ, мол, случайно обожглась щипцам для волос, посетовал, что по фатальному совпадению брат Савелий тоже понёс физический урон — в потёмках налетел на косяк двери! Элиза улыбнулась такой "неслучайной случайности", но никак не прокомментировала, и попросила провести в залу.


Старший из оформителей распахнул створки и с поклоном, не лишённым некоторой театральности, пропустил барышню вперёд. Элиза сделала шаг, другой, и остановилась в изумлении. Воистину бывают рукотворные чудеса! От прежнего, пусть добротного, но скучного облика не осталось и следа. Начиная от волшебной, словно белооблачной лепнины потолка, голубой безукоризненности стен с десятками стройных зеркал до сверкающего, словно волшебный каток, паркета. Ещё не было в наличии ни единого предмета интерьера, лишь пустынная коробка, и всё же отменное качество работ подкупало. Девушка не сочла необходимым скрывать нахлынувший восторг, всплеснула руками и обернулась к застывшим в ожидании произведённого впечатления Шацам.


— Да это просто чудо чудное, господа! Charmant, сharmant! Не могу поверить, что наша старушка-зала превратилась в столь элегантный салон! Вы настоящие кудесники!


Весь зардевшийся от похвалы Эммануил Маркович отвесил ещё более изысканный поклон и рассыпался в пояснениях:


— Что вы, Елизавета Григорьевна, сейчас всего лишь стадия подготовки, хотя и очень важная, так сказать, базисная. Теперь необходимо покрыть этот костяк живой плотью, превратить архитектурную основу в нечто одухотворённое, отражающее суть и настроение проживающих здесь...


Элиза перевела взгляд на младшего из братьев. Тот пребывал в невозмутимой солидности, слегка комичной при наличии нелепой повязки, но и он испытывал явное удовольствие. Что ж, в принципе, мсье Савелий ничего страшного не совершил, и получил более чем достаточное возмездие по заслугам. Она улыбнулась "дуэлянту" и протянула руку:


— Организацию трудов стоит признать блестящей, и в этом ваша личная заслуга, Савелий Маркович! Надеюсь, каждый работник получит причитающееся вознаграждение?


— Всенепременно, милостивая сударыня Елизавета Григорьевна! Ваша щедрость намного превосходит наши скромные результаты, и нам остаётся только покорно благодарить! — он принял руку барышни в свою, но не приложился, а лишь вежливо поклонился.


— Ну, значит приступим к следующей стадии, завершающей! Messieurs, в соответствии с утверждёнными эскизами, и помня о лимите отпущенного времени — не позже нынешнего вечера закончить оформление! Полагаю, ничто не помешает нам уложиться в срок?


Оба Шаца вытянулись почти по-военному, разве что каблуками не щёлкнули, и ответили дружно, мол, не посрамим, не подкачаем!


Взволнованная, словно на крыльях вдохновения Элиза вернулась в спальню и взялась за наброски. Множество неоконченных рисунков требовали доработки, немалое число замыслов теснило воображение. Не обременённая необходимостью, тем паче нуждой, она бралась за одно, за другое... кое-что более-менее успешно заканчивала, другое откладывала до лучших времён, многое отправляла в корзину. Разумеется, художница не питала иллюзий относительно величины своего таланта, не строила честолюбивых планов. Можно сказать, её ум, вскормленный идеалами высокого искусства и классической истории, при всей глубине, пребывал в девственном покое. Отголоски общественных потрясений, бушующих в государстве и мире, долетающие в глухую усадьбу, казались иллюстрациями многих книг или журналов, теснящихся на полках папенькиной библиотеки. Порой барышня верила, что Фемистокл и Пракситель — такие же её современники, как фон Бисмарк или граф Толстой, и за границами губернии находится край Ойкумены. Можно попенять на судьбу, но некому было внушить младшей Палице обычных для девушек фантазий о замужестве и о возможных выгодах сего мероприятия. Стеснений же личной свободы, побуждающих рваться из отчего гнезда, кроме усвоенных с молоком матери неписанных норм морали, не было и в помине. Лишь необычайно развитое чтением и занятиями живописью воображение иногда уносило Элизу в неведомые просторы, таинственные страны, где обитают диковинные существа, иноземные народы, и совершают подвиги сошедшие со страниц романов герои.


Ближе к обеду из швейной явились бабы с платьями, что были куплены в городе и отданы им на подгонку. Элиза тут же отставила в сторону художества, вызвала Акулину, и с головой окунулась в пиршество бархата-атласа. Заодно проверили готовность свежеприобретённых предметов исподнего гардероба. Барышня дефилировала меж трёх установленных посреди комнаты зеркал, придирчиво рассматривала свои отражения, ощупывала и пробовала на отрыв мельчайшие детали. Акулина изредка давала ценные замечания, порой критические, в то время как женщины в один голос хвалили обновки, и соответственно, обладательницу сих. Что было неудивительно ввиду прямой заинтересованности работниц в успехе смотрин. Элиза сознавала этот резон, и всё же принимала комплименты с немалым удовольствием. Впрочем, наряды в самом деле сидели превосходно, крой отличался добротностью, а фасоны казались сошедшими со страниц последних парижских альманахов.


Вскоре депутация швей была отпущена восвояси, а Элиза в одном из новеньких одеяний (более прочих относительно обыденном) спустилась на первый этаж, где полным ходом шло оформление убранства. Несмотря на занятость, братья тут же переключили внимание на вошедшую, причём галантный Эммануил не преминул похвалить "очень идущее к лицу мадемуазель" платье. В свою очередь девушка восторженно высказалась по поводу меняющегося на глазах обличья залы. Были уже выполнены все драпировки — окон и дверных проёмов. Воздета массивная люстра, сияющая начищенной бронзой и миллионом граней хрустальных подвесок. На стенах размещены картины, заигравшие на своих местах полноценным спектром красок. Лишь предметы мебели ещё располагались хаотично там и сям, в ожидании полагающихся под ними ковров. Экзотическая пальма, а так же прочие представители флоры и вовсе находились в коридоре. Тем не менее общее впечатление оказалось вполне положительным. Ещё раз выразив восхищение (и улыбнувшись виду записного "казановы"), Элиза направилась в оранжерею.


Удивительно, но боль в суставах пальцев практически не ощущалась, и рука свободно двигалась. Барышня решила по пути заглянуть в полотняную к тётке Пелагее, известной лёгкостью рук и сноровкой в деликатных ситуациях, чтобы поменять повязку на более презентабельную, заодно осмотреть ушибленное место. Высокая статная баба, облачённая в опрятный белёный сарафан поверх исподней рубахи, встретила вошедшую с радушной улыбкой, но тут же встревожилась, увидав, с чем явилась молодая хозяйка:


— Почто ж тряпка такая страшная, аки смертный грех, прости, голубушка... Намазано грязюкой какой-то мерзкой, уж не Авдотья ли, лесовичка, постаралась?


Она ловко распеленала травмированную кисть, продолжая озабоченно ворчать. Но против ожидания ничего ужасного не обнаружилось. Опухоль невероятным образом практически спала, боли давно не было. Пелагея наскоро смыла остатки мази, протёрла для порядка собственным "эликсиром", пахнущим чабрецом и мятой, и пришла к выводу, что "ручке на воле будет гораздо полезней". Элиза весьма воодушевилась, приобняла тётку за плечи, словно та внесла основную лепту в лечение, и выскользнула наружу.


За обедом, прошедшим в приподнятом настроении, отец и дочь обсуждали без пяти минут завершённую перестройку большой столовой, так же предстоящую назавтра поездку в церковь соседнего села Игнатово на праздничную службу в честь Покрова Богородицы. И разумеется — на послезавтра обещанный приезд Марьи Филипповны Холл. Элизе показалось, что именно последнее событие вызывает наибольшее воодушевление в их с папенькой беседе, причём не только сегодняшней, но во всех случившихся после памятного визита. Они вновь деликатно, но с улыбкой вспомнили "оригинальную всадницу", её неоспоримые внешние и умственные достоинства, а так же выдающийся экстерьер и горячность бесподобного Кесаря. Пребывающая в осенне-старческой меланхолии m-m Monter не участвовала в дискуссии, лишь бросила вскользь, оглядев новое платье подопечной, о его несомненно enrage prix [бешеной цене].


Уже подавали десерт, когда лакей принёс записку от Эммануила Марковича, в которой тот извещал об окончании работ и приглашал мсье и мадемуазель лично засвидетельствовать сей факт. Сообщение вызвало волну оживления за столом, Григорий Денисович высказал желание отправиться немедленно, полностью поддержанное дочерью. Даже гувернантка не отказалась составить компанию нетерпеливой молодёжи, впрочем, не преминув с обычной обстоятельностью докушать свою порцию черничного мусса.


Элиза, уже более-менее знакомая с произошедшими переменами, двигалась споро, почти таща за собой несколько медлительного от внезапной робости папеньку. И то, шутка сказать, затеяли перестройку одного из самых привычных и презентабельных помещений усадьбы, что там нагорожено залётными молодцами? Вдруг насумасбродили чепухи, смех же поднимется на всю губернию! Барышню забавляло "старческое ворчание", но у самой душа убежала в пятки сладко-тревожно — чем таки завершилось их почти недельное старание воплотить воображаемое в телесные формы?


Они шли по чисто выметенной гравийной дорожке, хрустя каждым шагом; m-m Monter, конечно, безнадёжно отстала, но посчитала бы ниже своего достоинства просить сбавить ход. Прелестные берёзки вокруг флигелей существенно растеряли свой золотой наряд и потому стыдливо тянули вниз руки-ветви. Опавшие их покровы были собраны в кучи и подсыхали в ожидании кострища. Запах стоял привычно осенний, преловатый с влажностью. Солнышко пряталось за сизыми тучками, впрочем, не наглухо, просвечивая сквозь пелену, как домашний светильник в ситцевом абажуре.


На крыльце столпились, ещё в дерюжных фартуках, но уже с праздными сияющими лицами работники оформительской конторы. Мол, не взыщите, Ваши Сиятельства, лучше, чем мы, никто не сумеет! Элиза одарила всех дружеской улыбкой, ощущая и себя причастной несомненно предполагаемому успеху предприятия. Григорий Денисович поздоровался несколько смущённо, зато пообещал выставить артели "ведро трёхпробного хлебного вина". Разумеется, щедрость хозяина вызвала встречный восторг, вплоть до криков: "Ура!" и метания шапок в воздух.


В холле депутацию ожидали оба Шаца, облачённые в парадные фраки, напомаженные, излучающие довольство не менее своих подчинённых. С картинными поклонами, взявшись за новенькие бронзовые ручки, распахнули створки дверей.


Первым под своды преображённой большой столовой ступил, разумеется, владетельный сеньор поместья поручик в отставке Григорий Денисович Палица. Его дочь, затаив дыхание, наблюдала за реакцией родителя, сама же не торопилась двинуться следом. И лишь убедившись в очевидном восторженном впечатлении главного приёмщика, застывшего на месте и воздевшего руки в стороны, тотчас ринулась безоглядно, уже заранее очарованная предстоящим зрелищем. И не ошиблась ни на йоту.


Наконец-то принявшая законченный вид зала поражала как безукоризненностью отделки, так и общим воплощением идеи. Лёгкость, изящество, вместе с тем кажущаяся простота заставляли сердце биться в темпе вольготной мазурки. Элиза не смогла удержаться, чтобы не сделать несколько танцевальных па, двигаясь и кружась по периметру обновлённой гостиной. По пути она трогала, словно проверяла, не мираж ли, предметы мебели, картины, шторы на окнах, растения в кадках. Григорий Денисович, задетый в хорошем смысле за живое, вышел на середину обширного помещения и оглядывался, теребя седой ус. Братья, виновники произведённого эффекта, сохраняли внешнюю невозмутимость, впрочем, не скрывая законную гордость. Позже всех на торжество явилась изрядно запыхавшаяся гувернантка. Приостановилась в дверях, водружая на переносицу пенсне, заодно переведя дух, и с некоторой опаской продолжила движение, словно высадившийся на неведомый берег конкистадор. Ей же принадлежала первая фраза, вырвавшаяся из уст присутствующих при сём историческом событии:


— Il me semble assez mignon [Мне кажется, довольно мило]!


Элиза, в этот момент завершавшая эволюцию по комнате, и мсье Палица взорвались единодушно шутливым негодованием:


— Assez mignon? И только? C'est vraiment le septieme miracle de la lumiere, digne du Louvre ou du palais d'Hiver [Это поистине седьмое чудо света, достойное Лувра или Зимнего дворца!]


— Oui, Monsieur, Mademoiselle!.. Как вам быть угодно!..


Разумеется, немало хвалебных эпитетов досталось лично господам оформителям, коих руки не побрезговал крепко пожать хозяин усадьбы, а молодая наследница наградила реверансом и благодарным взглядом. Тут же была откупорена расторопно доставленная бутылка "реймской вдовы", а затем в кабинете произведён окончательный расчёт, с максимальной щедростью... в меру экономической справедливости.


Почти в сумерках обоз исполнителей покинул усадьбу. Изрядно полегчавшие фуры содержали тюки с инструментами и неизрасходованным материалом, которые перемежали тела блаженно похрапывающих мастеровых. Хлебное вино произвело должный эффект, благо не помешало вовремя осуществлённым сборам. Оба Шаца долгое время оставались на подножках экипажа, махали шляпами вышедшей их проводить Элизе, пока совсем не скрылись из глаз.



Ну вот. С одним важным делом покончено. Барышня вернулась в обновлённую залу, чтобы насладиться сполна уже в одиночестве. Впрочем, с последним выходило плохо. Кажется, у половины дворовых оказались дела-поручения в этой части дома, и они ежеминутно заглядывали, то восторженно охая, то хихикая невпопад. Иногда их прогонял строгий окрик надзирающего начальствия, а некоторым девушка сама грозила пальцем, разумеется, без чрезмерной суровости.


Между тем с довольно независимым видом явилась Акулина, окинула новостройку скользящим взглядом, словно видывала подобное по три раза на дню, улыбнулась не скрывая иронии:


— Никак завершились-таки, басурманы? Ну хоть прибрались за собой, а я уж думала, пропадём от шума-пыли!.. Вы, Елизавет Григорьевна, насчёт баньки приказывали давеча, так что? Истоплено...


— Ах да, да! В самый раз будет, точно — отмыться, как заново родиться. Бельё готово?


— Не извольте беспокоиться, барышня, едва с под утюга...


Элиза почти нехотя поднялась из удобнейшего кресла, словно засосавшего в кожаные недра обволакивающей негой, и сто раз оглянувшись, покинула залу, сопровождаемая верной "наперсницей".


"Девичьи" банные покои встретили двух девиц душистым теплом и чуть влажной свежестью. Как всякий истинно русский человек вне зависимости от социального статуса, Элиза любила попариться, и в Соловьином имелись все условия для этой полезной услады. В незапамятные времена по личному плану Григория Денисовича были возведены форменные термы — внушительные помещения, несущие в себе эклектическое смешение русских и европейских традиций. Мраморные колонны соседствовали с деревянными полами, липовые кадушки теснились у чугунной голландской печки, а в огромном зеркале венецианской работы отражались дубовые полати, покрытые стёганным одеялом. Впрочем, для юной Палицы в подобном контрасте не было ничего странного — она выросла в этих интерьерах и другого попросту не ведала.


Минуту-другую задержавшись у зеркала, дабы снова убедиться, что платье сидит превосходно (и поймав утвердительный взгляд горничной), Элиза с её ловкой помощью быстро, но аккуратно разделась, распустила волосы, и тут же прошла в мыльню. Там всё сияло чистотой и удобством. Несколько широких лавок, отскобленных добела, чаны и кадушки с водой разной температуры, от ледяной до почти крутого кипятка, сияющая отражённым светом масляных ламп латунная ванна. Набор свежих мочалок, морские губки, душистое французское мыло, ароматические растирки — всё навевало радостное предвкушение очищения тела и души.


Элиза уселась на одну из лавок, застеленную льняной простыней. Уже хотелось в парную, но следовало дождаться Акулину, оставшуюся в раздевалке, чтобы переодеться в банную рубашку. Как было всегда заведено, господа без стеснения оголялись в бане в присутствии прислуги, но последняя не смела явить свою наготу пред благородные очи.


В глазах частил калейдоскоп образов от явно удавшейся реконструкции, и чего греха таить, предвкушения восхищённых взглядов будущих гостей. Как много порой значит для нас мнение совершенно посторонних людей, причём ни сном ни духом не подозревающих о нашем о них предположении. Что лишний раз подтверждает социальную сущность вида Homo sapiens. В добавок юной Палице хотелось признания одного конкретного человека, весьма взыскательного, судя по всему, и от этого в сердце, наряду с удовлетворением, примешивалась томительная тревога: "Всё ли сделано на высшем уровне?"


В двадцатый раз тряхнув рассыпанным по плечам потоком русых волос и прошептав: "О, Eliza, c'est tellement beau!", она вдруг рассердилась, что Акулины до сих пор нет (провалилась девка, что ли?), и направилась к выходу с запалом высказать суровое "фи". Но предварительно глянув в небольшое стеклянное окошечко в двери, застыла на месте, хлопая глазами.


Акулина, совершенно обнажённая, стояла напротив зеркала, поворачиваясь так и этак, разглядывая себя, при этом намазываясь непонятной мазью, которую черпала пальцем из квадратной, хрустальной на вид банки. И при этом горничная совершенно забыла про свои непосредственные обязанности! Будучи особой негневливой, тем более заинтригованная происходящим, Елиза тихонечко приоткрыла дверь и насмешливо спросила:


— Сударыня, можно вас оторвать от важного дела?


Акулина вздрогнула, нешуточно испугавшись. Судорожно пытаясь одновременно убрать склянку и прикрыть наготу, заметалась, при этом кумачёво покраснев. Элизу позабавила суматоха, напоминающая классический сюжет про купающуюся нимфу и сатира. Следует признать, что формы дворовой девчонки могли бы послужить прекрасной моделью! В голове барышни возникла игривая затея:


— Да хватит тебе суетиться! Пошли, как есть, мы же в бане, а не на светском рауте, и ты моя подруга почти...


— Да что вы, Елизавета Григорьевна, разве можно так вольно? От стыда сгорю!


— Ничего, водой из кадки потушу! Иди знай за мной, говорю же!.. И мазь свою прихвати, расскажешь как на духу...


Не слушая жалкие протесты девушки, Элиза вновь отправилась на лавку. Через минуту в мыльню проскользнула Акулина, нагая, но словно новая наложница в спальню султана, дрожа от страха. Барышня, не выдержав мину строгости, громко расхохоталась:


— Ну, Акулинка, я не буду с тобой ничего вытворять! Ты никогда ни с кем не мылась, что ли, из домашних? Чего дичишься?


— Так одно со своими, а тут вы... благородие... Не принято же вровень...


— Если не прекратишь кочевряжиться, ей-Богу пощипаю всю, помнишь, как в детстве?


— Ой, ладно, барышня, кто кого ещё щипал тогда!


— Ну вот и славно! Щипаться не обязательно, просто помоемся хорошенько. Но сначала выкладывай, что за снадобье у тебя, и что ты с ним делала?


Акулина ещё пуще залилась краской, не зная, куда спрятать глаза и руки со злосчастной склянкой.


— Ну, пожалуйста, госпожа моя хорошая, я обещала никому ни словечка! Не пытайте, душечка!..


Так-так!.. Если девчонка надеялась этим признанием погасить огонёк любопытства, то явно ошиблась. Элиза, изловчившись, выхватила флакон из рук служанки и отскочила в сторону. Акулина не посмела вступить в борьбу, всего лишь закрыла лицо руками. Барышня приподняла тяжёлую округлую крышку, втянула запах (похоже на смолу фруктовых деревьев, но с ноткой шиповника), попыталась рассмотреть консистенцию. Густая, полупрозрачная, гречишно-медового оттенка.


— Итак, признавайся, что за алхимия у тебя?


— Эх, Елизавет Григорьевна, вижу, не отступитесь же?


— Конечно, нет! Но никому на скажу, побожиться могу, честно!


Акулина как бы успокоилась, возможно, ей самой хотелось поделиться важным секретом.


— Не подумайте срамного про меня, или гадкого. Ну, просто как определилось у нас с Матвей Романычем насчёт... будущего устроения, да твёрдости намерений ихних, начала я себя разведывать снутри, а что я к суженному своему душевно и плотски имею? И не знаю совсем... Вроде близкий уже человек, от Спаса единственный супруг, хоть и будущий, а нету отклика, чужой будто, а я как колода лесная зимой... — девушка увлеклась откровенным рассказом и забыла про стеснение, а Элиза пристроилась рядом с ней на лавке тесно:


— Так вот, горюю-рассуждаю, да открылась матушке, а она недолго думая отправляет меня к бабке Авдотье, мол, та ещё знахарка, и всяких натуг женских-девичьих разрешила на веку пропасть! Боязно, но пошла... Рассказала всё как есть, Авдотья порасспросила о разном, пошептала на образа, видать молитовку особую, да вручила банку эту с мазью. Говорит, покрывай себя еженощно всю до точечки, ничего не пропускай, и скоро уразумеешь, в чём суть еси...


— Ну и как, уразумела? — Элиза нетерпеливо схватила подругу-служанку за локоть.


— Ох, даже не знаю, что сказать!.. Кажись прояснилось, да на мою голову грех!.. — Акулина вдруг уткнулась лицом в плечо наперсницы, настолько забылась от волнения. — Намазалась впервой на ночь, и не ведаю, чего ожидать, а потом такое приснилось, никому не расскажешь запросто! Утром будто с речки была, мокрая вся, да только горю, как соломка, и хочу незнамо что... Жутко стало, но уж больно сладко, да томно, так что пошла я мазать вновь и вновь... И точно скажу, переменилась я вовсе, будто новые очи сменяла, как вижу Матвея моего Романыча, так хоть беги и на шею ему бросайся, и пусть что будет, трава не расти... И не передать, барышня!..


Элиза слушала буквально раскрыв рот и пожирая взглядом волшебную склянку, словно оттуда вот-вот должен был выскочить вездесущий джин. Глаза молодой госпожи блестели не хуже Акулиновых, а на щеках пылал румянец. Нечто решительное рождалось в её голове, судя по сошедшимся бровям.


— Вот что, милая... Я тоже хочу намазаться этим... веществом!


— О Боженьки мои, вам-то зачем, Елизавета Григорьевна, вы даже не помолвлены вроде? — но барышня не дала визави никакого шанса на протест. Она протянула ей банку и приказала:


— Мажь, если не хочешь, чтоб я всё на себя извела за раз!


Горничная покорно приняла склянку, как неумолимый жест судьбы, но тихо заметила:


— Помыться бы вам сначала и погреться, чтоб кожа открылась, а потом уж мазь...


— А как же ты мазалась до бани?


— Так я помылась ужо, сызнова не собиралась... Ваша ведь воля сейчас...


— Ладно. Чуток ошпаримся, потом подраишь меня мочалой, да не до мяса, смотри!..


Они славно провели с полчаса в парилке, нагревшись стараниями раскалённой чугунки до красного каления, потом разом выскочили, при этом Элиза бухнулась в ванну с колодезной водой, а служанка окатила себя из шайки. Тут же барышня перекочевала на скамейку, где по ней изрядно прошлась Акулина, намыливая и оттирая с силой. Элизе казалось, что чудесный эликсир уже действует, настолько приятно кружилась голова и сладко тянуло все члены. Но вот помывочная часть священнодейства закончилась, обе девушки слегка обсохли, после чего Элиза расположилась на лавке во всю длину, животом вниз, вольно вытянув руки и ноги.


Акулина, немного мешкая всё же (вдруг барышня передумает?), взялась за стеклянный сосуд. Погрузив пальцы по вторые фаланги, зачерпнула сгусток и нанесла его растирающим движением между лопаток. Элизе показалось, что таинственная субстанция одновременно холодит и согревает, при этом быстро впитывается в поры. Горничная прошлась по всей спине сильными, как оказалось, пальцами, разгоняя кровь из всех уголков и проминая мышцы. Юная Палица даже застонала от неожиданности, впрочем, это никого не остановило. Акулина, решивши, мол, гори всё синим пламенем, не жалела мази, да и лежащую не миловала. Плечам, шее, затылку, бокам досталось порядочно. Но когда руки мастерицы коснулись нежных лядвий, суть движений изменилась. Они стали почти робкими, милующими, похожими на касания младенцем кормящей матери.


Вдобавок крестьянская девушка вполголоса затянула какой-то невнятный, но странно волнующий мотив, причитая на манер заговора:


— Говорили сторожа:

Не ходи, ты, госпожа,

дюже поздно ко ключу...

Я умыться там хочу!

Жарко в горнице моей

от затепленных свечей,

да от милого речей,

что звучат всё горячей...


Элиза словно растворилась в ощущениях, не понимая, что воздействует сильнее: химическая сила снадобья или энергия человеческих рук? Она пребывала в особенной эйфории, когда воля растворяется в желании, которым наполнен океан пульсирующей жизни. Краешком сознания она ловила проблески реальности, но не могла явить в себе никакой критической нотки. И когда ловкие пальчики прошлись между её округлых ягодиц, слегка раздвигая их, чтобы втереть вещество, Элиза даже не напряглась, совершенно доверяя любому воздействию... Это продолжалось и тянулось, подобно густой струе ароматического масла, изливаемого из кувшина в пиалу. Каждый дюйм доступной осязанию плоти был увлажнён и подвергнут воздействию пальцев.


— Уговаривал, просил:

без тебя мне свет не мил!

Выйди ночью в тёмный бор —

есть сурьёзный разговор...

Хоть и страшно, но пойду,

не на счастье — на беду,

но терпеть уж мочи нет,

на семь бед один ответ...


Ещё более фееричной оказалась вторая стадия, когда Акулина почти силой перевернула девушку на спину и принялась за скрытые доселе места. Мягкие круговые движения вокруг полушарий персей, особенно прикосновения к соскам, едва не взорвали сознание, вызвав сноп искр в мозгу, а путешествие в нижние области тела вовсе оказалось запредельным...



Элиза пришла в себя, когда её легкими похлопываниями по щекам вернула к действительности служанка.


— Хорошо ли всё, матушка-голубушка?


Барышня не очень охотно отпускала прочь эфирные грёзы и сладкие плоды эдемского сада. Чуть улыбаясь и устремив взгляд сквозь потолок в небо, она переживала вновь и вновь неведомые прежде чувства.


— Не бойся, Акулиночка, теперь мне даже умереть не страшно, коли так в раю!..


— Фу, типун вам на язык, госпожа хорошая, умирать собралась она! Только жизнь начинается!


— Я тоже надеюсь... А ты такая милая! Дай губки поцелую, а то подняться сил нет...


— Да полно вам меня хвалить! Может, не в прок зелье окажется, что тогда?


Элиза смежила в блаженстве глаза:


— Прок, говоришь? Я его уже получила...


По пути в свои покои барышня не преминула заглянуть в новоустроенную залу. Слабо освещённая вечерним солнцем гостиная наполнилась особым настроением — словно бы предчувствием грядущих событий, обещающих произойти здесь, но неясно, несущих радость или несчастье, но скорее всего и то, и другое вместе. Изображение взволнованного моря на одной из картин, необычайно выразительное днём, полное ярких красок и буйства природных сил, сейчас изливало тревожное напряжение. Элизе захотелось было потребовать больше света — зажечь все светильники, озарить помещение, прогнать сумрак, но передумала. Пусть отстоится, накопит сил, как выздоравливающий вследствие радикального лечения пациент. Тишина и покой до времени.


Девушке самой требовался отдых после столь значительной банной пертурбации, поэтому, оказавшись в "детской", она раньше срока отпустила Акулину, с тем, чтобы передала отказ от ужина, но предварительно раздевшись с её помощью. Горн ичная весело умчалась (в предвкушении, возможно, негаданной возможности свидеться с женихом), Элиза же едва смогла добраться до расправленной постели и попросту рухнула в неё. Лишь глянула в угол, где мерцала лампадка пред образом Христа, но даже зачина: "Отче..." не успела произнести, провалившись в золотую пучину.


Не сразу, но осознаваемый явью сон овладел девушкой. Она видит себя стоящей посреди бескрайнего поля, покрытого маками, и мчащийся прямо на неё табун бешеных лошадей-мустангов, тяжким топотом сотрясающих землю за тысячу шагов. Спасения ждать неоткуда, и Элиза в ужасе кричит, ощущая холодный пот, струящийся вдоль позвонков, и вставшие дыбом волосы. Тут откуда ни возьмись — вороной конь с всадником, вернее, всадницей, чей знакомый облик заставил сердце радостно вздрогнуть, и скоро подскакал близко. Наездница, обнажённая, как амазонка, лишь подпоясанная мечом, протягивает руку Элизе и одним махом втаскивает на круп позади себя. Затем громко гикает и пускает жеребца в галоп. Они мчатся быстрее ветра по алой степи, при этом девушка тесно прижимается к спине внезапной спасительницы, обняв её стан руками. Резкая скачка не отбивает лядвий, как должна, казалось бы, а напротив, Элиза ощущает мягкое трение в промежности, совсем не болезненное, а даже приятное, отчего странно увлажняется сокровенное девичье место, а груди, елозящие по гладкой коже поперёд сидящей, затомились гулкой нежностью. И чем дольше длится отчаянная гонка, чем крепче сжимает девушка руки вокруг женщины, тем жарче стучит в висках, и яростнее становится бег...


Вдруг с пригорка открывается панорама впереди — обширная равнина, видимая внизу сквозь лёгкую пелену облаков, означающих безумную высоту плоскогорья, на котором происходит действо, и ужасающую крутизну обрыва, приближающегося с неотвратимостью Страшного суда. Отважная всадница не пытается изменить курс, не сбавляет ход коня, но взбадривает и взбадривает его задорным страстным криком. Воодушевлена и Элиза, подхватывает клич, сполна отдаётся энергичной магии движения, ритму подскоков и вжиманий в гладкий купол спины животного. Вот... Вот уже близко... Вот сейчас-сейчас... Да!..


Стремительный конь взмывает в прыжке, словно расправляя невидимые крылья... Душа девушки взвилась, опережая содрогнувшееся тело, и понеслась сквозь солнечные лучи навстречу дерзкой радости...



В тот же миг Элиза оказывается вырванной из глубин Морфея, и ощущает себя выброшенной на берег жертвой кораблекрушения, настолько восхитительным был сон, а реальность ошеломляющей. Постель предстала донельзя скомканной и растерзанной, будто пережила схватку цирковых борцов, а ночное одеяние промокло насквозь и сбилось до шеи. Элиза потянулась было к шнурку звонка, чтобы вызвать дежурную горничную, но застыла во внезапном озарении.


Совершенно ясным умом, без примеси рефлексии или замешательства, она постигает неоспоримую истину, более фундаментальную, чем открытие всемирного тяготения Ньютоном: Она — Любит. Отважную всадницу на вороном коне: Марью Филипповну Холл...




Гл. 5.

Эта мысль, явленная столь однозначно, тот час заняла центральное место в сознании Элизы. Словно устроилась на заранее готовый ложемент, идеально подогнанный ко всем особенностям фигуры. Мир чётко разделился на ситуацию "до" и "после", и странно уже было вообразить существование в иной, прежней системе координат. Новым взглядом девушка окинула ряд предшествующих событий, искренне изумляясь своему начальному неведению. Как будто не очевидно было с первой секунды их встречи, что это судьба, и стрела Купидона пронзила уже обречённую жертву. Отчего выбор неуёмной Киприды оказался столь scandaleux — останется на совести богини.


С другой стороны, бесспорным представлялось отсутствие какой-либо перспективы у этого чувства. Которое самой незадачливой счастливице рисовалось весьма туманно. Вероятно, и даже без сомнения, она не смогла бы назвать ни одной особенности, отличающей любовь от проявлений обычной симпатии. Да, разумеется, были французские романы, и русские авторы, те же Пушкин с Лермонтовым, граф Толстой... Но что заменит живой опыт общения? Лишённая женской дружбы, материнской опеки, Елизавета Палица обитала в эфемерном мире фантазий, не имея устойчивых ориентиров, и словно корабль без лоцмана, двигалась неведомо куда вне общего фарватера.


В данном случае, пытаясь рассуждать логически, она пришла к выводу, что столь возвышенная и блистательная леди никогда не снизойдёт до притязаний сумасбродной девицы — лучше не питать иллюзий. Максимум, на что можно рассчитывать, это приятельские отношения, редкие встречи по благовидному поводу. Но и этому, не слишком злачному урожаю была готова обрадоваться бесхитростная душа нашей селянки.


Она некоторое ещё время оставалась на сбитой постели, игнорируя дискомфорт, воображая так и сяк смутное будущее, а так же воскрешая в памяти яркие моменты недавнего прошлого. И несмотря на казалось бы трезво оцениваемую реальность, сердце Элизы умилялось предвкушением чего-то небывалого, невозможного, но божественно прекрасного. Разве не чудо — иметь возможность лицезреть свой идеал, вдыхать её запах, подобный аромату Елисейских полей, иногда ощущать прикосновения и объятия, а порой (о благодать!) даже поцелуй ангельских губ? И ещё не вполне пережитое волнение жаркого сна будоражило нервы, заставляло кровь пульсировать живее.


В конце концов пришлось-таки вызвать горничную, дабы сменить бельё, оправдавшись приступом дурной лихорадки. И уже облачённую в свежее, возлежащую на хрустящем полотне, Элизу по-настоящему одолела вязкая усталость и отправила в страну далече.


Как часто бывает после ночных приражений, наутро она проснулась в сумбурном смятении, с некоторой опаской вспоминая странные видения и не менее одиозные выводы рассудка... Впрочем, укоренившиеся чувства Элизы не были поколеблены ни на йоту. И на сакраментальный вопрос: "Что, если вершина наших устремлений находится в области безумного?" — прозвучало бы вполне искреннее: "Ах, что за скучная необходимость выбирать приятное или полезное!"


Скоро постучали в дверь, и весёлый оживлённый голос Акулины произнёс довольно уверенно, хотя с почтением:


— Барышня, голубушка, не изволите проснуться уже? Григорий Денисыч встали давно и закладывать велели!


— Да, да, мигом встаю! Зайди, поможешь с туалетом!..


Акулина внесла на руках заготовленную с вечера одежду, затем поучаствовала в непременных утренних процедурах благородной девицы, по своему обычаю хлопоча чуть нарочито заботливо. Ещё ей было до смерти любопытно, в чём выразилось вчерашнее "помазание"авдотьиным елеем, хотя спросить напрямую не решилась бы ни за что на свете. Элиза же, скорее угрюмая, чем открытая к общению, не торопилась делиться секретами. Лишь однажды, поймав не в меру вопрошающий взгляд, она многозначительно покачала головой, мол, ни словом сказать ни пером описать, и против воли густо покраснела. Проницательной служанке было достаточно, чтобы утвердиться насчёт волшебной силы зелья — если уж барышню проняло, то ей тем паче не зазорно!


Не позже, чем через полчаса, они уже спустились вниз, полностью одетые. Акулина почти не уступала госпоже в нарядности облачения, разве что чувствовала себя в нём менее уверенно. Зато Григорий Денисович, как истый кавалер, подавая руку дочке при спуске с последних ступеней лестницы, затем то же самое сделал горничной, ещё и с шутливым поклоном и замечанием о неотразимости её внешности, назвав belle compagne. Акулина не поняла комплимента, но залилась краской удовольствия. К тому же нашёлся подходящий термин её нынешнему статусу в домовой иерархии: компаньонка. То есть гораздо выше служанки, фактически подружка барышни, хоть и наёмная.


По случаю предстоящего богослужения обошлись без плотного завтрака. Господин отставной поручик испил фужер не слишком горячего грога, а Элиза с Акулиной довольствовались чаем.


На улице их встретила зябкая, с резкими порывами ветра погода. Небо перемежалось голубым и свинцово-серым, быстро сменяющим друг друга, что обещало осадки, вплоть до «белых мух». Посему к крыльцу был подан закрытый экипаж с кожаным верхом, запряжённый парой гнедых лошадок, а Матвей надел длиннополый ямщицкий «макинтош» и военное кепи. При посадке он лихо "козырнул" Григорию Денисовичу в его дворянском мундире, и весьма галантно пособил барышням, причём Акулина и бровью не повела, чисто английская королева!


Внутри ландо девушки заняли диван, расположенный сзади, а мсье Палица устроился на переднем сиденье, менее комфортном, зато позволяющем отдавать команды кучеру. Находясь в прекрасном настроении, он всю дорогу балагурил, как заправский бонвиван, подшучивал, впрочем, прилично, над belle paysanne Акулиной, отчего та заливалась звонким смехом (не один раз вызывая недоуменные взгляды Матвея, оглядывающегося с козел).


По пути всё чаще обгоняли пеших или на телегах соловьёвских крестьян, вышедших заранее с той же целью — поспеть на праздничную службу. Мужики стягивали картузы, кланялись, бабы и девки улыбались, поправляя яркие платки да шали. Ближе к Игнатову людской поток вовсе замедлил движение. Матвей даже прикрикнул пару раз сердито на зазевавшихся простофиль. Впрочем, добрались вовремя.


Вокруг пятикупольной красного кирпича церкви Покрова Богородицы наблюдалось сущее столпотворение. Наряженный и взволнованный народ гудел, как пчелиный улей, буквально затопив все подъезды и подходы. Лишь с одной стороны, где виднелись дюжие фигуры урядников во главе со становым приставом, оставался узкий коридор для "благородных". Там же в ряд выстроились экипажи съехавшихся со всего уезда и даже из губернии господ.



Не без труда Матвей разыскал свободное место и сумел поставить ландо. Григорий Денисович в сопровождении барышень двинулся посреди людского моря, и тут же был окликнут:


— Батюшки-светы, дорогой племянник! Сто лет, сто зим, вот уж не чаял свидеться!


Во всеобщей суете господин отставной поручик не сразу разглядел произнёсшего эту экстатическую фразу, но не мог не догадаться, от кого она исходила. Единственный из доселе здравствующих родственников — кузен покойной матушки Епифан Степанович Чёрмный, бывший стряпчий в губернском суде, на покое, но время от времени берущийся за всякие "деликатные" дела. Говорят, нажил неплохое состояние, но сравняться почётом с родовитым семейством Палиц явно не преуспел.


Поэтому, разобрав наконец в толпе, Григорий Денисович поклонился ему сдержанно, хотя не надмеваясь, верный либеральному духу. Пожилого дядюшку сопровождало ещё одно знакомое лицо: приёмная дочь последнего, девица бальзаковских лет и томной наружности. Не однажды молва сватала вдового помещика с засидевшейся на выданье кузиной, но всегда обманывалась. Терпеть издалека родню давно почившей родительницы — ещё куда ни шло, но разделять с кем-то из них супружеское ложе? Увольте!


Ничуть не смутивших сухим приветствием, Епифан Степанович вышел навстречу, под руку с падчерицей, и практически перегородил дорогу нашей троице. С весёлой миной он заговорил поначалу об окружающей суматохе, затем, словно вспомнив, пошёл излагать сплетни о якобы совершеннейшем перестрое в имении Палиц Соловьином. Мол, все только и твердят про чужеземную адскую топку, которая заменит дровяные печи, ради чего пришлось заново выстроить всю усадьбу!


Григорий Денисович со скрытым раздражением принялся опровергать нелепые домыслы, разумеется, не отрицая проведённой реконструкции, досадуя на absurde ситуации, и неожиданно для самого себя пригласил мсье и мадемуазель Чёрмных на завтрашний обед, дабы те "лицезрели лично". Господин стряпчий словно того и ждал, приподнял шляпу — и был таков.


Элиза только плечами пожала нежданному расширению списка гостей. Ох уж папенька!


Тем временем они взошли на боковую паперть, куда не пускали чёрный люд. С её высоты было хорошо видно, что от главных ворот храма, словно по просеке в человеческом лесу, была постелена красная ковровая дорожка, усыпанная цветами. Ждали архиерея. И точно: лакированная старомодная карета подкатила к распахнутым чугунным створкам, дверца отворилась, и поддерживаемый служками, появился старец в монашеской мантии. Народ ахнул и надавил в общем порыве. Гулом с неба грянули колокола. Епископ неспешно двинулся вперёд, опираясь на посох и благословляя окружающих.


Стало тесно и на северном крыльце, где остановились Григорий Денисович с Элизой и Акулиной, так что им пришлось войти в храм. Там было не менее оживлённо, но в той части, где располагались баре, не столь толпились. Для начала направились к аналою с иконой праздника, обставленному со всех сторон вазами с хризантемами и лилиями. Прошли не без помощи мальчика-иподьякона, который шикнул на строй простолюдья, затем отёр поверхность иконы платочком, смоченным елеем, и пригласил приложиться "их благородиям", подразумевая и Акулину (чем вогнал её в краску, но Элиза кивнула поощрительно).


Зачиналась служба. Григорий Денисович отправился на правую, мужскую половину зала, барышни перешли на левую, где заняли укромное место подле колонны, между двух больших подсвечников, под старинным тёмным ликом неизвестного святого. Прошествовал владыка в сопровождении местного и епархиального клира, ряды прихожан сомкнулись плотно, будто малинник на лесном пожарище, и девушкам осталось обратиться в слух.


Чётко и неспешно разнеслось малое славословие, вслед донёсся голос чтеца — шесть псалмов. Потемнело, так как задули почти все свечи. Вышедший из алтаря священник, едва видимый за головами, тихо произносит особые молитвы. Общий гул значительно упал. Многие скрестили руки на груди, поникли головой. Скоро вознеслась великая ектенья, зажглись светильники, и всё пошло своим торжественным чередом. Но сколь ни пыталась Элиза сосредоточиться на богослужении, мысли постоянно убегали в области иные. Раздумывалось о предстоящем назавтра званном обеде, о встрече с Марьей Филипповной, а так же о несусветном ночном откровении, которому место скорее в записках сумасшедшего, чем в мыслях благонамеренной барышни.


Правда, со временем её, да и многих присутствующих увлекла своеобразная "дуэль", развернувшаяся между игнатовским диаконом отцом Иоанном и кафедральным протодиаконом, прибывшим с архиереем. Голос местного служителя разливался мощным басом, рокотал, похожий на штормовое море, в каждом углу, в то время как высокий тенор гостя взлетал под самые своды, полный отточенной гармонии и академического изыска. Перемежаясь, возгласы и речитативы обоих сладкопевцев соперничали, аки небо и твердь, поначалу невольно, но затем всё заметнее и с большим азартом. Элиза естественно болела за отца Иоанна, хотя отдавала должное и его оппоненту.


В один ответственный момент высокий голос протодиакона сорвался, пустив откровенного "петуха", перешедшего в кашель, что сопроводилось торжествующим рёвом Иерихонской трубы под видом диаконского баса, к явному одобрению игнатовской публики.


В положенный срок завершилась литургия. Очередь причастников, чаявших вкусить тела и крови Христовых, постепенно иссякла. Епископ, добродушно-строгий, сияя расшитым облачением, произнёс вдохновенную проповедь, после чего все собравшиеся смогли приложиться ко кресту и получили отпуст.


Покидали храм через те же боковые двери. За порядком тут следили служки в стихарях, да урядник снаружи. Акулина настолько остепенилась, что без тени смущения отвечала на поклоны встречных-поперечных кавалеров, ещё и улыбалась загадочно. Это позабавило Элизу, и даже вызвало опасение насчёт жениховства кучера.


Уже выбирались из человеческой суматохи, приближаясь к ландо, как невольно замедлили шаг. Подле их домашнего экипажа собралась небольшая, но занятная компания. Кроме папеньки ещё двое: высокая седовласая дама элегантного вида, и с нею столь же долговязый молодой человек в чёрном (кажется, морском) мундире. Определённо мать и сын. Образ их был настолько неординарен, что привычный к художественному анализу взгляд Элизы нашёл себе благодатное поприще.


Итак. Навскидку мадам лет сорок пять, но выглядит весьма хорошо. Серебряно-седые локоны уложены безукоризненно, оттеняя смуглость гладкого аристократического лица. Глаза, кипящие смолью, выдают южноевропейское, скорее всего, происхождение. Платье и жакет ещё не забыли пальчики парижских мастериц, а живые цветы на шляпке — голландские теплицы. Незнакомка оживлённо толковала о чём-то старшему Палице, причём последний казался несколько confus.


Сынок этой дамы (если сын), напротив, держится самоуверенно, поглядывает с высоты едва ли не саженного роста со скучающим прищуром. Каштановые волосы слегка вьются, лицо вылеплено столь изящно, что кажется произведением искусства. Флотский сюртук без складочки облегает стройную фигуру, эполеты мичмана — словно из золота. Один из божественно снисходительных взглядов скользнул по Элизе, не задержавшись ни на секунду, отчего ей поневоле досадно, сколь ни мало она стремится обратить на себя внимание. Тем более стоит решительно вмешаться, чтобы изъять papa` из лап докучливой парочки.


Но не тут-то было! Стоило Элизе приблизиться, а Григорию Денисовичу шагнуть навстречу, мол, дочка объявилась, как Madame brins d'Argent [Мадам Серебреные Пряди] вдруг расцвела, словно от счастья, ухватила девушку за локоть и защебетала, обращаясь к своему чаду:


— Ах, Константин, посмотри, какое чудо, истинно русская красота! Таких demoiselle [барышень] не сыскать в столице, среди мёртвых камней! Только наша провинция рождает подлинных belle! Ну же, поздоровайтесь, дети! — она почти насильно протянула руку Элизы в сторону коломенской версты-мичмана. Тот сдёрнул форменный картуз, и без видимой радости, но вышколенным движением"приложился к ручке".


Григорий Денисович прокашлялся, отёр усы пальцами здоровой руки, и с лёгким поклоном представил:


— Элиза, прошу: моя старинная знакомая, ещё юношеских лет, княгиня Таисия Васильевна Шеховская, с...


Тут названная дама перебила с откровенным жеманством, не идущим её высокородному облику:


— Столь уж старинная, mon cher ami? Не преувеличивай нашу с тобой древность! Кажется, ещё вчера мы прогуливались по аллеям губернского парка, юные и наивные, строили планы... Но потом случилась эта ужасная неприятность с Крымом, ты уехал на войну...


— Но позвольте, Ваше Сиятельство... позволь! Прежде ты ответила согласием на сватовство князя Шеховского, что же мне оставалось делать?


— Ну, полно, Григорий, ворошить забытое! То была выгодная партия, не могла же я ослушаться родителей? — дама театральным жестом словно отмела прочь вздорные подробности из прошлого, и вновь обратилась к Элизе:


— Вот, кстати, мой старший сын Константин, после кончины адмирала, можно сказать, глава семьи и наследник титула. Пошёл по стопам отца. Мичман Императорского флота, почти лейтенант!


— Маменька! Ещё вилами по воде писано... Но жду производства со дня на день. — молодой человек заметно покраснел, но не в силу застенчивости, а скорее от досады расшаркиваться перед provincial.


— Да, да!.. Этот вопрос решён определённо. А теперь... — тут госпожа Шеховская пронзительно взглянула на почтенного друга юных дней, пребывающего в лёгкой прострации, — мы с Григорием Денисовичем немного прогуляемся тет-а-тет, а вы, молодёжь, составьте друг другу компанию, надеюсь, не соскучитесь?


Элиза наблюдала с удивлением, как безропотно, словно сдаваясь в плен, папА отдаёт указание Матвею следовать с экипажем поодаль, велит Акулине усаживаться внутрь, а сам под руку с княгиней удаляется под сень раскинувшейся неподалёку шпалеры бронзоволистых дубов.


Вот докука! Убивать время со столичным хлыщом, который её, дочь непоследнего в губернии помещика, в упор не замечает!


Впрочем, оставшись наедине (насколько это возможно посреди шумной площади), Константин повёл себя вполне учтиво. Предложил локоть, дабы можно было опереться на него, затем, стараясь укоротить шаги в темп с барышней, направил их общее движение в сторону относительного безлюдья за церковной оградой.


Некоторое время они шли молча. Элиза не пылала рвением завязать беседу, а молодой офицер до поры спокойно пересчитывал ворон на деревьях. Обычно в таких случаях начинают с обсуждения погоды, но Его Сиятельство нашёл, ничтоже сумняшеся, более достойную тему для обсуждения:


— Не правда ли, весьма забавную картину представляют из себя эти природные селяне? Ну чисто дикари с атоллов Полинезии, только вырядились в зипуны и шапки!

Возьми любого, в нём цивилизации ни грамма, хоть выпаривай их суть в реторте...


— Отчего вы столь низкого мнения о нашем народе? Пусть их культурный уровень не слишком высок, но есть искренняя вера и стремление к доброму! — Элизе показался обидным высокомерно-снисходительный тон в отношении земляков, косвенно задевающий и их с папенькой реноме.


— Однако ж, папуасы Новой Гвинеи тоже по-своему искренни и добры, что не отменяет их невежества...


— Невежества с нашей точки зрения! Зачастую мы, европейцы, пренебрежительно относимся к цивилизациям, гораздо более древним по отношению к нам, имеющим свою историю и богатую культуру!


Юный князь замешкался с ответом, сбитый с толку внезапным отпором в казавшейся столь выигрышной ситуации, но быстро нашёлся в остроумно-светской манере, затем перевёл беседу на поле "флотских баек", выступая в роли завзятого "морского волка". Элиза слушала внимательно, почти не перебивая гладкую хвастливую речь визави, лишь иногда вставляя уточняющие реплики. Сам того не заметив, Константин быстро увяз в красочных подробностях вымышленных или услышанных от кого-то историй, а неожиданные познания девушки в географии высветили изрядные лакуны в образовании наследника адмирала. В конце концов он прервал поток красноречия и воскликнул то ли с восхищением, то ли с досадой:


— M-lle Elise! Вы невероятно, можно сказать, феерически умны, и рядом с вами я ощущаю своё полное невежество! Je Jure Par Le Ciel [Клянусь небом], мне описывали вас совершенно по-другому, как деревенскую простушку!


Элиза так и застыла на месте, поражённая не меньше собеседника, но по другому поводу:


— Вы сказали, Prince, что вам меня описывали? Но, pardonnez-moi, мы знакомы не более пятнадцати минут, а до этого ни разу не пересекались ни в уезде, ни даже в губернии, и я никогда не слышала ничего о вашем семействе! Признаюсь, я в некотором недоумении...


Лицо молодого человека вновь вспыхнуло, следом пробежала тень. С заметной горячностью он начал опровергать двусмысленность собственных слов, оправдываясь, что имел в виду всех провинциальных барышень вообще, а не кого-то конкретно. Не слишком убедительно, впрочем, и в сознание Элизы вкралось смутное подозрение.


Неловкую ситуацию разрешило вмешательство старших: Григорий Денисович и Таисия Васильевна подали знак кучерам подогнать экипажи, а заодно и молодым приблизиться. С явным облегчением те ускорили шаг, и вновь оказались в сфере оживлённой опеки вдовствующей княгини. Мадам Шеховская не преминула осыпать свежими комплиментами "Belle Rose Elise", умилилась, насколько гармонично выглядит юная пара, словно созданы друг для друга! Младшей Палице восторг княгини показался наигранным. Но гораздо больше её покоробила почти интимная уверенность, с которой та обратилась к "товарищу юных лет":


— Итак, mon cher, с нетерпением жду завтрашней встречи, чтобы лицезреть воочию новый salle и насладиться вашим замечательным обществом! Au revoir, Gregory! Au revoir, chere Elise!


Вновь последовали поклоны и лобызания рук, Константин пособил маменьке взобраться в экипаж, потом сам исчез следом, и они отбыли с глаз долой, влившись в поток транспорта. Когда мсье и м-ль Палицы приблизились к собственному ландо, ошеломлённо молчаливые, Элиза отчётливо услышала ворчание Матвея:


— Сиятельства, а экипаж держат никуда не годный! Ну чисто цыганская лошадь на ярмарке, одна видимость, а нутро гнилое!


Барышня взглянула на кучера с вопросительным недоумением, вдобавок придержала шаг. Детина, заметив обращённое к нему внимание, чуть смутился, но с горячностью продолжил:


— Так я и говорю, фаэтон княжеский держится на честном слове, как не рассыпается на ямах-кочках? Давно ремонту не знавал, ясно дело! Я тут с ихним кучером погутарил, так ему жалованье задолжали за полгода, не понятно, чем семью кормить! Видано ли?


Никто ему не ответил, хотя Элиза так же не преминула удивиться. Уже оказавшись внутри, она сдержанно, но столь красноречиво улыбнулась папА, отчего тот картинно пожал плечами и завёл диалог на французском:


— [Дитя моё! Я пригласил княгиню и молодого князя на завтрашний обед, тебя не известив, но так вышло! Было бы невежливо отказать, раз она расспрашивала столь дотошно... ]


— [Папа, а тебе не кажется странным их внезапное появление здесь? Столичные особы, никогда прежде... ну или последние двадцать лет окрест не виданные, вдруг сваливаются, словно снег на голову...]

— [Элиза, в чём ты видишь подвох? Почтеннейшее семейство, петербургские аристократы, уж скорее мы им не ровня... И если вдруг получилось бы породниться, можно посчитать только за честь!]


— [Что, породниться? В смысле, мне выйти замуж за этого напыщенного франта? Да он всем видом демонстрировал нам своё презрение, и нисколько не похож на желающего стать женихом!]


— [Право, дочка, ты несправедлива к мсье Константину! Мне он показался вполне достойным человеком, перспективным офицером... К тому же, он совсем тебя не знает... пока, как и ты его, впрочем...]


— [Зато матушка его ведёт себя, словно знает меня с пелёнок, если не раньше! И скажу тебе прямо, папенька, неизвестно ещё, на кого приготовлены амурные сети, на меня... или на тебя!]


— [О Боже, что за чушь ты несёшь? Какие сети, какой амур? У нас с Таисией Васильевной был мимолётный роман... сто лет назад, после чего прошла целая жизнь, всё давно улегло и забылось, уверяю тебя!]


— [Глядя на те ухищрения, с какими она вьётся вокруг тебя, в это трудно поверить... К тому же, как ни цинично звучит, причиной могут быть совсем не романтические чувства!]


— [Прости, дочь, но я не желаю обсуждать княгиню в подобном тоне! Она этого ничем не заслужила!]


Григорий Денисович откинулся на спинку сиденья и демонстративно скрестил руки на груди, вперив взгляд в заоконный ландшафт. Элиза уставилась в противоположное окно, чувствуя немалое огорчение, что вывела папеньку из себя, а так же изумляясь той экспрессии, с которой набросилась на совершенно незнакомую даму. Откуда вдруг вспыхнуло такое ожесточение, почти интуитивное, вне логического смысла? И тем не менее, раздражение против завтрашних незваных (ею, оттого нежеланных) гостей не проходило, а даже усиливалось. Ну вот зачем они нужны, все эти докучные старики, юнцы с аксельбантами, молодящиеся барыни? Ронять вымученные охи и ахи, источать комплименты, чтобы потом, в приватных сплетнях, дать волю злословию? Ведь по сути, Элиту интересовало лишь одно мнение, которого она ожидала с волнением, и предвкушая... не ведомо что.


По счастью, характер нашего отставного поручика не отличался долгой угрюмостью. Он отпрянул от наскучивших осенних видов, и с весёлым блеском в глазах обратил внимание на третье лицо их компании — Акулину.


— Прям не узнаю тебя, девица-красавица! Уж не горничная, а чисто барышня благородная, и наряд-то как ей идёт! А взгляд, взгляд — берегитесь кавалеры!


Девушка вспыхнула смущением (не без удовольствия) и быстро глянула на Элизу. Хоть служанка и не поняла ни слова из диалога Палиц, но уразумела, что между отцом и дочерью произошла размолвка. Поэтому хотела ясности, насколько уместным будет поддержать шутливый вызов. Впрочем, на губах Элизы появилась добродушная улыбка, отчего Акулина весело хмыкнула:

— Будет вам, Григорий Денисыч, в краску вгонять! Какая с меня барышня благородная, чистый срам! А наряды-корсеты не своей волей одела, а по нужде хозяйской, да слову Лизаветы Григорьевны!..


— Ну, ладно, ладно, Акулина, я же не в осуждение, наоборот! Просто ничем ты от мещанских девок, да и дворянских многих, не отличаешься, могу поклясться!


— Скажете, Ваше Благородие! Я ж споначалу вообще в этих надёвках, будто пест в макитре толоклась, сладу не имела, хоть давно, кажись, приучена уходом... Но одно со стороны, а самой-то — дело нешутейное! Но Бог не выдаст, свинья не съест, притерпелась. Только на духу скажу, что в горнице лад, то в поле невпопад, для чёрной работы негоже...


— Так слышал, вроде ты в начальницах утвердилась, отчего же не одеться прилично? На обедне посреди знатных дам стояла, не посрамила собрание. — Тут Григорий Денисович лукаво прищурился, намереваясь чуть более вольно пошутить, чем обычно в домашнем обиходе:


— А признайся, ma belle amie, о чём в праздник молилась, чего просила, как девицам на выданье полагается?

Элиза укоризненно покачала головой, а горничная рассмеялась:


— Так знамо о чём просят: "Батюшка Покров, покрой землю снежком, а меня женишком!" Только на службе при честных дарах такое грех вымаливать, а вот потом — пожалуйста!.. Да смотрите, неужто взаправду снег?


Все потянулись к переднему оконцу, где за дюжими плечами Матвея видны были седые тучищи. Пришлось барину приоткрыть дверь и выглянуть. Ощутимо дохнуло холодом, и заметны стали "белые мухи", кружимые резким ветром.


— В самом деле! Выпросили таки! — Григорий Денисович хлопнул себя по колену, усаживаясь обратно в ликующем настроении, словно сбылся самый выгодный его прогноз на бирже. — Теперь дело за женихами, pas vrai [не так ли]?


Похоже, основной посыл спича был обращён к дочери, но она и бровью не повела. Возможность изменения девичьего статуса на любое, пусть престижное замужество казалась ей как никогда вздорной химерой. Пожалуйста, плетите свои интриги, и хоть вся губерния соберётся на званный пир, что с того? У неё есть путеводная звезда, да, невозможно далёкая, наверное, недостижимая, но самая прекрасная на свете!


Элиза закуталась поплотнее в стёганный жакет и предалась радужным грёзам, выбросив из головы досужие тезисы и не обращая внимания на bla-bla спутников.



Гл. 6.

В имение въезжали уже по белёному пушистому ковру, в котором тяжёлые колёса оставляли чёрные колеи. Лошади громко фыркали, мотали гривами, взметали копытами липкие брызги. Кучер Матвей со смехом отряхивал плащ и кепи, отирал усы. Небо чуть прояснилось, обещая ясную ночь, возможно, с морозцем. Деревья потеряли остатки листвы, чернели ветвями с белыми нашлёпками, кроме цепкой бронзы дубов, покрытой ещё более пышным слоем снега.



Впрочем, любоваться "выпрошенной" зимой не было времени. Предстояло подготовиться к завтрашнему событию, по воле судьбы и гостеприимству боярина приобретшему повышенный уровень. Если напросившиеся родственники не внушали опасений, то залётные столичные "штучки" вынуждали к особенно тщательному подходу.


Поэтому на последовавшем вскоре обеде, куда впервые пригласили за стол Акулину (чем вызвав молчаливое неодобрение чопорной m-m Monter), в перерывах между подачей блюд оживлённо обсудили план действий. Собственно, ничего особенно не менялось от первоначального, просто добавился объём приготовляемой снеди и напитков, ещё более возросла требовательность к их качеству, а так же внешнему облику столовых аксессуаров и убранства, и, разумеется, сноровке прислуги.


После десерта распрощались с насупленной гувернанткой и всем штабом отправились в свежеобустроенную залу. Явились основные исполнители: управляющий имением Игнатий Семёнович и шеф-повар мсье Луазо. Почтенный, но скромный управляющий, успевший собаку съесть на столь важном месте ещё в пору крепостного права, лишь записывал в пухлый блокнот череду замечаний, никак не комментируя, тогда как экспансивный француз, активно жестикулируя руками и меряя шагами помещение, сыпал предложениями, словно из рога изобилия, и бросал яростные взгляды на присутствующих, как будто собирался вызвать на дуэль любого, кто не согласится с его доводами. Давно привыкшие к подобной манере, отец и дочь Палицы хранили спокойствие, но старинный приятель повара Игнатий Семёнович не удержался от ехидного словца:


— Ишь, разошёлся каналья (простите, Елизавета Григорьевна!), чисто коверный шут в балагане! Чего хлопочешь, в первой, что ли, благородных гостей привечать?


Казалось, Луазо вырвет клочьями свои вороные с сединой волосы и, парализованный, рухнет на пол, настолько задела его “дружеская” колкость, но он лишь протянул руки в сторону хозяев умоляюще-негодующим жестом:


— О, ваши сиятельства, как можно позволять говорить такой дерзость этот деревенский болван? Клянусь жизнь, это грустно терпеть! Мой долг не уронить ваша честь, и показать товар лицом, так говорить, в лучший вид!


С трудом сдерживая смех, Григорий Денисович поднялся, подошёл к взволнованному французу и похлопал его по плечу:


— Ну, право, дружище Проспер, сколько лет и зим мы тут вместе, пережили всякие времена, но ты нас никогда не подвёл! Так что давай займёмся привычным делом, да с Божьей помощью не посрамим Соловьиного! И полно вам ссориться, как тем помещикам, что у Гоголя, из-за чепухи... Пожмите же руки!


Неизвестно, оценили ли повздорившие юмор сравнения с литературными персонажами, вряд ли ими читанными, но неловко сблизились и потрясли сцепленными кистями, хотя мсье Луазо продолжал кусать браво закрученный нафабренный ус. Этим, пусть и худым миром завершили совещание. Папенька изволил отправиться в личные апартаменты, дабы вздремнуть часок "для здоровья", служивый люд отбыл исполнять поручения.


Элиза отпустила Акулину, немало смущённую произошедшей сценой, и тем, что вдруг оказалась с "барской" стороны домашней иерархии, выше даже самого Игнатия Семёновича и француза-повара! Взлёт из обычной горничной почище карьеры Наполеона после осады Тулона, как заметил бы светский острослов. Мы же, знакомые со всей предысторией вопроса, просто улыбнёмся наивному смятению девушки.


В наступившей тишине, посреди воплощённой идеи о гармоничном пространстве, хорошо мечтается. Элиза бродила по зале, трогая то и сё, словно проверяя материальность предметов, но мыслями витая далеко, да и высоко пожалуй. Покровский первоснег убелил землю, зашторил небо седыми тучами, но это ничего не значит, когда взгляд пронзает вёрсты и достигает хрустально-звонких звёзд, озарённых немеркнущим солнцем. О чём-то как будто грустится, но паче чается щемящим сердцем, и не может вполне выразиться. Разве что гениальный поэт сложит единственно верные строки, или композитор воплотит в ноты услышанный божественный глас. Элиза, из всех искусств более расположенная к изобразительному, пыталась на холсте ума набросать черты волнующих её чувств, однако выходила некая цветовая гамма, лишённая конкретики рисунка, более подходящая для акварели или пастели. За этим занятием, вернее, времяпровождением, застало барышню приглашение на ужин.


Позднее вечером, в час, более подходящий для отхода ко сну, Элиза, не вытерпев, устроила генеральный смотр нарядов. Помогавшая ей Акулина терпеливо подносила и перекладывала одни и те же платья, ленты, чулки, туфли, подтягивала и поправляла мнимые складки, не забывая восхищённо ахать, отпуская ценные замечания. Уже к полуночи было выбрано самое-пресамое сногсшибательное одеяние, достойное важности предстоящего evenement [события]. И пусть его значение несколько преувеличивалось воображением младшей Палицы, тем не менее масштаб подготовки соответствовал её окрылённой фантазии.


К собственному удивлению, спалось Элизе неплохо — сразу же погрузилась в сновидения, причём самые мирные, наполненные радостным предвкушением. Проснулась рано, тут же вызвала дежурных горничных, захлопотавших насчёт горячей ванны с отварами очищающих трав. Разумеется, в поместье ярко выраженного западника, каковым не без основания считал себя Григорий Денисович, имелись сии образцы гигиенической мануфактуры, сосуществующих с традиционной русской баней. Каждые выполняли свои определённые функции в соответствии с привычками и потребностями хозяев. Например, барышня предпочитала утреннюю ванну, но в особых случаях, а вечерами предавалась волшебному воздействию разогретого пара и берёзовых прутьев.


Облачившись в домашнее платье, сверху — халат, она первым делом нагрянула на кухню, затем в залу, проверить, как идут приготовления. Шеф-повар Луазо, ещё не вполне отошедший от вчерашней коллизии, извергал молнии на своих подчинённых, подобно громовержцу Зевсу, мешая энергичный, но куртуазный французский с отборным нижегородским. Появление молодой госпожи вызвало лёгкий поклон, но отнюдь не смягчение тона, так что Элиза сочла за лучшее поскорее удалиться, вполне уверенная в праздничном меню. В парадной столовой царило не меньшее оживление, однако в умеренных рамках. Нанятая загодя и прибывшая накануне артель официантов, все в хороших фраках (но ещё подпоясанные фартуками), занималась расстановкой столов и сервировкой посуды. Руководил действом мэтр Шарко, схожий с капитаном испанского галиота, готовящегося к абордажному бою с пиратами. Одесную его и чуть сзади находился Игнатий Семёнович, направляющий местных работников, заодно приглядывающий за пришельцами. Здесь тоже ничто не вызывало беспокойства, и барышня Елизавета Григорьевна могла со спокойной совестью вернуться к делам сугубо личным.


То есть без особого аппетита испила кофею, задумчиво ломая печенье и по кусочку бросая в рот. Пару раз справилась через Акулину, не занесло дорогу, проездно ли (да что вы, сударыня-барышня, не Бог весть снегопад, и воробей шагом дойдёт!)? Пробовала читать последний столичный журнал, но смысл напечатанных строк ускользал, не успевая задержаться в мозгу. О чём-то, кажется, важном, и вполне смело, надо бы сосредоточить мысль, но какой, право, вздор! Заскрипели рессоры во дворе, Элиза всполошёно бросилась к окну — там всего-лишь Матвей испытывает экипаж после починки. Конечно, рано ещё, не приедут ранее одиннадцати, и всё же ожидать — невыносимая дантова мука!


Элиза решительно и окончательно вызвала Акулину: несите всё, буду облачаться! Надо ли говорить, что вечерняя процедура была воспроизведена с ещё большей тщательностью, едва ли не в слезах досады (ничего к лицу и фигуре!). Три горничные сбились с ног, пока сложился мало-мальски благоприятный образ. Белое муслиновое платье, пышное и воздушное, словно взбитые сливки, всё в фестонах и воланах, и шёлковых лазоревых лентах. К нему лучшее исподнее бельё, разумеется, от парижских модисток, от них же атласные чулки. Но прежде уже давно поджидавший наготове Coiffeur Sidoroff, знаменитый уездный парикмахер, сотворил из волос барышни неповторимую причёску sous la fee, и заодно добавил кашемировой нежности щёчкам посредством пудры, а глазам — магической выразительности с помощью моднейших красок и теней.


В результате задолго до назначенного часа m-ll Палица оказалась во всеоружии последних ухищрений древнего, как мир, Ars Amatoria. К счастью, даже они не смогли затушевать природное очарование, зримое через любые покровы. подобно мякоти «Белого налива», если смотреть сквозь плоды на солнце. Молодость зачастую принимает на себя, пусть ненадолго, функцию красоты, но если они сопутствуют, нет прекраснее союза для человеческих существ. А коли отмечается присутствие недюжинного ума при этом — о, боги! Неужели появилось на земле подобное вам создание?


Когда Элиза покинула наконец спальню, то увидела внизу, в холле, прохаживающегося папеньку. Вид его поражал респектабельностью. Отлично сшитый фрак облегал фигуру, подчёркивая одни достоинства, лакированные туфли эбеново сияли, над белоснежным жилетом красовался жемчужный галстух-пластрон, скрепленный алмазной булавкой. Свежая стрижка (браво, маэстро Сидоров!), безукоризненно выбритое лицо и уложенные волосок к волоску усы весьма молодили отставного поручика. Барышня в порыве восторга бросилась к перилам и всплеснула руками:


— Ах, папА, ты выглядишь чудесно! Настоящий дэнди!


Григорий Денисович расцвёл улыбкой, не скрывая удовольствия от слов дочери, шутливо поклонился, и в свою очередь (весьма справедливо) похвалил её выбор наряда и драгоценностей, особенно шейной броши-шпинели. Элиза торжественно, словно королева по дворцовой лестнице, но слегка конфузясь спустилась вниз. Положа руку на сердце, сегодняшнее событие не очень вписывалось в перечень торжественных мероприятий, требовавших столь парадных одеяний. Собственно, и сама грандиозная реконструкция столовой, проведённая героическими усилиями в немыслимо сжатый срок и произведшая немалый шум в округе, могла бы показаться скептическому уму несколько trop pour [слишком]. Но поскольку главные действующие лица пребывали в полном согласии насчёт важности происходящего, то разрушающее сомнение не смело потревожить их сознание.


К тому же во дворе раздался долгожданный шум — лихо вкатилась роскошная карета о четырёх упряжных лошадях. Папенька тот час устремился наружу, дабы на крыльце встретить гостей. Там уже выстроился ряд празднично приодетых слуг. Первой, и довольно решительно, будто авангард наступающего войска, из экипажа показалась Марья Филипповна, в соболином жакете a la hongroise и каракулевой магерке с длинным, едва не с турецкую саблю, фазаньим пером. Элиза наблюдала через окошко, невольно улыбаясь, с какой учтивостью папенька отвесил поклон и помог даме сойти на постеленный ковёр. Следом за баронессой спустился невысокий седовласый господин в твидовой крылатке, украшенный почтенными бакенбардами. Несмотря на тщедушный облик, взгляд его, спокойный и твёрдый, выказывал человека, основательно устроенного в жизни. "Вероятно, мсье Валевский, губернский нотариус" — догадалась девушка. В руках сей служитель закона нёс строгий деловой портфель, который явно не доверил бы никому, даже собственной тени. С Григорием Денисовичем они обменялись рукопожатием и короткими приветствиями, как старые знакомцы. Последним явился относительно молодой человек, одетый прилично, но крайне невыразительный, будто всеми силами старался скрыться от чьего бы то ни было внимания, и Элиза нисколько не заинтересовалась им.


Буквально через секунду названная компания оказалась в холле. Шедшая во главе колонны мадам Холл, увидев Элизу, на миг остановилась, не оборачиваясь сбросила назад, прямо в руки подоспевшего лакея уже расшнурованный жакет, затем с радостным оживлением двинулась навстречу девушке. Элизу поразило её вспыхнувшее подобно факелу пунцово-гранатовое платье, шёлковое, с чёрными изящными вставками, и лишь вокруг шеи белеющее кружевной полоской — и та самая шпинель, знакомая по первому их свиданию. Роскошные воронова крыла волосы гостьи были частично уложены вверх, образуя некий "облачный сонм вокруг Олимпа", основной же поток ниспадал к плечам, схожий с кастальскими струями. Первоначальный план встречи (правильный реверанс, вежливо поздороваться, обмен любезностями) тут же был забыт Элизой, и она вся подалась навстречу простёртым рукам баронессы. Они обнялись тепло, словно знали друг друга долгие годы и пережили длительную разлуку. Жаркие, как огонь, губы Марьи Филипповны коснулись щеки юной барышни, скользнули к уголку рта, задержались, но не посмели влиться поцелуем в дрогнувшие уста. Зато нежнейший аромат духов, дорогой материи, ещё непонятно чего интимно-таинственного буквально ударил в голову бедной Элизе.


Мадам Холл разомкнула объятья, чуть откинулась назад, одаривая барышню смелым смеющимся взглядом:


— Что за чудо Елизавета Григорьевна! Настоящее украшение нашей провинции, не правда ли, господа?


— Полноте, Ваше Благородие, не вгоняйте меня в краску!.. Рядом с вами и Афродита не посмеет мечтать о золотом яблоке...


Марья Филипповна звучно, серебряным колокольцем рассмеялась, ничего уже не ответив. Лишь её быстрый лукавый взгляд чуть задержался на шейной броши девушки, чтобы затем вернуться к общей группе. Был представлен сопровождающий баронессу personne: Антон Иванович Форрест, секретарь по торговым связям мадам Холл. Собственно, его роль заключалась в засвидетельствовании крепостного соглашения в числе трёх необходимых для этого лиц, хотя при необходимости он мог предоставить любые сведения.


В первую очередь гостья посетила туалетную комнату, дабы поправить красоту (заодно избавиться от шляпки); на время отлучились и прибывшие джентльмены. После чего все устроились в диванной комнате, как и следует из названия, на диванах. Были предложены горячие напитки, дабы "согреть нутро с дороги". Марья Филипповна, Форрест и не захотевшая от них отличаться Элиза выбрали чай, а маститые господа осушили по кружке глинтвейна. Промежду прочим вели светскую беседу на излюбленные темы: превратности погоды, отвратительные русские дороги и дурное начальство. По истечении положенных этикетом минут хозяин Соловьиного вспомнил о цели собрания и предложил вовлечённым в сделку лицам перейти в его рабочий кабинет. Это было логичным решением, и мсье Палица с мсье Валевским, поднявшись со своих мест, обернулись к мадам Холл, чтобы сопроводить её. Однако Марья Филипповна рассудила иначе:


— Поскольку суть предстоящего договора совершенна прозрачна и не предполагает трений, а все условия взаимовыгодны, не вижу смысла всем сторонам присутствовать на каждом этапе подготовки. Я всецело доверяю глубокоуважаемым Григорию Денисовичу и Казимиру Леопольдовичу, и надеюсь, что с помощью моего секретаря господина Форреста они придут к скорому соглашению, и мы сможем подписать готовые документы. Пока что прошу Елизавету Григорьевну составить мне компанию на время ожидания...


На лице хозяина поместья, пока он слушал это высказывание, читалось не только удивление, но и немалое разочарование. Похоже, он рассчитывал на общение с незаурядной дамой в процессе оформления купчей (но увы!). В то время как убелённый сединами нотариус и бровью не повёл. Возможно, он уже был подготовлен к подобному развитию событий, да и всякого насмотрелся на веку. Григорий Денисович лишь пожал плечами, мол, воля ваша, и жестом пригласил озвученных господ следовать за ним.


Не успели договорщики скрыться из глаз, как баронесса поднялась с дивана и неспешным шагом двинулась по периметру комнаты, словно изучая эстампы на стенах, но больше поглядывая на Элизу, при этом они обе пребывали в некотором замешательстве, то ли в виду отсутствия общей темы для разговора, то ли их чрезмерного количества. Затем внимание гостьи привлёк концертный рояль, подобно ленивому левиафану расположившийся в дальнем углу.


— О, Бёзендорфер! Хороший выбор, сделает честь любому его владельцу... — Марья Филипповна приблизилась к инструменту, и получив, разумеется, разрешение, откинула крышку, некоторое время рассматривала с благоговением, и тронула клавишу. Раздался глубокий, почти готический звук. Затем пробежала легкомысленная гамма, замкнутая дерзким аккордом.


— Узнают коней ретивых по их выжженным таврам!.. Прямо дрожь пробирает, до чего хорош! Beautiful is always beautiful [Прекрасное всегда прекрасно]! И мне почему-то кажется, Елизавета Григорьевна, что вы должны замечательно играть на нём! Давайте исполним что-нибудь дуэтом, в четыре руки, на ваш выбор...


Элиза, всегда имевшая большую склонность к художественной стороне искусства, чем к музыке, колебалась:


— Увы, не могу похвастаться значительными достижениями в этой области, всё моё образование: француженка-гувернантка, да репетитор из города. Но если вы согласны потерпеть мою негодную манеру, то извольте, можем сыграть из сонат Моцарта, мне более знакомы...


— Отлично! — Баронесса мгновенно преобразилась: из лениво грациозной дивы в подвижного сорванца — схватила и перенесла второй стул к роялю, затем шутливо предложила руку девушке и усадила её рядом с собой. Они кратко обсудили порядок и зачин, и по кивку Элизы разом вступили в игру.


Как и следовало ожидать, насчёт согласия в ансамбле поначалу было туго. Более младшая и неопытная участница то ускоряла темп, как норовистая гончая поперёд стаи, то вдруг безбожно отставала. Марье Филипповне приходилось прилагать максимум выдержки и умения, дабы не сорвать общее течение пьесы. Их усилия не пропали зря. Постепенно синхронность исполнения наладилась, музыка наполнилась столь свойственными ей гармонией и богатством красок. Элиза, чуть успокоившись и ощутив уверенность в себе, смогла вполне насладиться столь приятной близостью с персоной тайных воздыханий. Ей казалось, что словно волшебные нити соединили их души нерушимой связью, сердца бьются в унисон, и вот-вот они окажутся в небесном Эдеме, или Нирване, или в той стране, которой и названия не сыщешь...


Закончив с Моцартом, они остановились для небольшой передышки. Баронесса, сама раскрасневшаяся, словно институтка на катке, улыбаясь, положила ладонь поверх Элизиных пальцев.


— Более чем прекрасно, дорогая! Зря вы на себя наговаривали! Обычный недостаток практики, а главное присутствует — чувство ритма и чуткий слух! Может быть, сыграете соло?


Весьма тронутая похвалой, барышня с радостью согласилась, лелея мечту показать всё, на что способна


— С вашего позволения, пьеса-багатель Людвига ван Бетховена: «К Элизе».


— О, it's great [это замечательно]! Элиза, кому, как не вам виртуозно исполнять эту великую вещь?


Возможно, искушённый, а главное, излишне придирчивый критик не счёл бы данный номер шедевром, ну а мы, любезный читатель, вместе с Марьей Филипповной получим отменное удовольствие от искренней и эмоциональной игры девушки (Благо придётся вам поверить моему слову).


После багатели на волне воодушевления Элиза решилась спеть. Начала с пары итальянских мадригалов, исполненных, впрочем, больше для куража. Затем перешла к русским романсам, в которых столь преуспела, что вызвала неподдельную слезу у взволнованной слушательницы. Как раз в этот момент со второго этажа донеслись голоса, потом показались и сами участники делового круга. Вид у них был самый благодушный, особенно сиял радостью мсье Палица. Он попытался, впрочем, не слишком настойчиво, упросить jolie fille [милую дочь] продолжить музицирование, но Элиза непреклонно опустила крышку фортепиано. Omne bonum in modum. Всему своё время.


С общего согласия решили заключительный акт сделки произвести прямо здесь, в холле. Казимир Леопольдович ладно устроил на журнальном столике все бумаги, затем кратко, но в полном объёме изложил их содержимое мадам Холл. Вопросов почти не возникло, небольшую шероховатость в условиях тут же разрешили с помощью Григория Денисовича. Осталось дело за малым, но основным — завизировать документы собственноручными подписями сторон, а так же нотариуса, и поставить необходимые печати. Пригласили предупреждённых заранее свидетелей: со стороны продавца это были уже знакомые нам управляющий имением Игнатий Семёнович и шеф-повар Просперо Луазо. Оба приглашённых сознавали важность своей миссии, поэтому нарядились в лучшие костюмы и вели себя предельно чинно. Третьим свидетелем, как уже говорилось, выступал секретарь баронессы мсье Форрест.


Когда всё завершилось, и гербовые листы перекочевали в неприступный портфель господина Валевского, радушный хозяин громко хлопнул в ладоши, и тут же вышколенные лакеи вынесли ведёрко с покоящейся во льду бутылкой «Мадам Клико», а так же поднос с бокалами. Пробка с должным эффектом выстрелила в потолок, и все присутствующие выпили за успех осуществлённого дела. Завязалась общая оживлённая неразбериха, предшествующая следующему пункту повестки дня — званному обеду в узком кругу.


Пользуясь случаем, что папенька и мадам Холл увлеклись беседой, а остальные участники суеты оказались вне пределов разборчивости речи, Элиза набралась смелости напрямую обратиться к нотариусу:


— Казимир Леопольдович, позвольте задать вам вопрос на одну деликатную тему... Надеюсь, она не заденет вашей профессиональной щепетильности...


Маститый шляхтич с достоинством поклонился, в голосе его, однако проскользнули ироничные нотки:


—Я полностью к вашим услугам, милостивая государыня Елизавета Григорьевна! При этом, разумеется, как вы точно подметили, в рамках моей профессиональной щепетильности... Итак?


— Скажите, вам что-нибудь известно о княгине Шеховской? Кажется, она родом из нашей губернии?


На лице нотариуса чуть нахмурились брови, но глаза продолжали улыбаться:


— Как вам сказать... Разумеется, я наслышан о Её Сиятельстве княгине Таисии Васильевне, в девичестве Феличе, и даже был знаком с её родителями. Они из старого генуэзского рода, их предок перебрался с Корфу ещё в царствование Алексея Михайловича, обрусели, причислены ко дворянству. Доход имели невеликий, но устойчивый. Таисия Васильевна, признаться, в юности была необыкновенной красавицей, да и сейчас, говорят, пребывает в цветущем виде. А тогда очень выгодно заключила брак с адмиралом князем Петром Петровичем Шеховским, весьма состоятельным вельможей. Впрочем, три года, как овдовела. Что не очень... — на этом месте господин Валевский прервался, бросив взгляд с изучающим прищуром на Элизу. — А позвольте узнать, любезная барышня, в чём причина ваших расспросов насчёт мадам Шеховской?


коль ни пыталась девушка сохранить якобы скучающий, безразличный облик, пришлось открыть свои намерения:


— Признаюсь, это не просто абстрактный интерес. Дело в том, что некоторое время назад, а точнее, вчера, после праздничной службы в Игнатово, мы с папенькой как бы случайно встретили княгиню Шеховскую с её сыном Константином, и она буквально напросилась к нам на обед, и вообще, всячески навязывала знакомство, особенно моё с этим молодым князем, который вёл себя при этом чрезвычайно заносчиво. Мне показалось, буду рада, если вы развеете мои подозрения, что княгиня пытается засватать за меня своего сына, причём руководствуется исключительно материальной выгодой!


Казимир Леопольдович рассмеялся, но так негромко и учтиво, что не привлёк ничьего внимания. Глаза его погрузились в звёздочку морщин, а руки упокоились на груди, выражая полную безмятежность. Мол, всем бы ваши тревоги, матушка! Однако почти сразу посерьёзнел и, прокашлявшись, продолжил излагать resume:


— Если вы склонны считать возможность приобретения княжеского титула в обмен на некое денежное состояние в качестве приданного предосудительным помыслом, то ваши предположения небезосновательны, сударыня. Как я уже говорил, три года назад княгиня овдовела и сделалась наследницей изрядного богатства. К великому сожалению, ни она сама, ни юный князь Шеховской не смогли разумно распорядиться полученными возможностями. Баснословные траты, поездки на дорогие курорты, неупорядоченные знакомства очень быстро привели к тому, что капиталы покойного адмирала были растранжирены. В настоящий момент денежные дела Шеховских находятся в таком фатальном виде, что только чудо спасёт эту семью от банкротства. Ну, или женитьба князя на богатой невесте...


Элиза слушала доверительную повесть, устремив сосредоточенный взгляд прямо под ноги. Итак, предчувствие её не обмануло, весь жеманный интерес княгини шит белыми нитками. Они со своим франтом-сынком охотятся за папенькиными деньгами, надеясь получить их через безропотную провинциальную дурочку Лизу. Ну-ну, посмотрим ещё, кто останется на бобах!


В голосе нотариуса звучали сочувствие с ободрением:


— Знаете, я давно с большой симпатией отношусь к Григорию Денисовичу, и вы, Элиза, вызываете во мне почти отеческие чувства. Не смею вмешиваться в семейные вопросы, лишь примите к сведению мнение не самого последнего в этом мире человека. Если решитесь на брак с молодым князем Шеховским, готовьтесь к испытаниям. Он из той породы людей, что не знают меры в наслаждениях жизни, а ответственности бегут, как огня. Он спустит до дна любое богатство, разорит всякое состояние. После смерти адмирала и карьера сынка пошла прахом. Никчёмность, даже с княжеским титулом, не стоит ломанного гроша. Так что подумайте хорошенько, прежде чем примете решение, и дай вам Бог трезвую голову при этом...


Часы гулким басом пробили два пополудни. И словно того дожидавшийся, во двор вкатил ещё один экипаж. Папенька отправился встречать с заметно большей прохладцей. То оказались Епифан Степанович Чёрмный с падчерицей, прибывшие вровень к обеду. Бывший стряпчий хромал насчёт светских манер, зато не страдал излишней застенчивостью. С лучезарной улыбкой обошёл всех, представленный хозяином, и с жаром высказывал счастье познакомиться, заодно презентуя опекаемую спутницу. С уважаемым Казимиром Леопольдовичем они пересекались прежде по судебным делам, так что сразу нашли тему для обсуждения. Оставшаяся в одиночестве Евгения (так звали приёмную дочь Чёрмного), явно конфузилась, не зная, что делать в незнакомой компании. Пришлось Элизе прийти ей на помощь, усадив подле себя и заняв беседой. К тому же было любопытно поближе узнать женщину, которую молва упорно пророчила в новую мадам Палицу. К ним присоединилась Марья Филипповна, и разговор более-менее завязался.


Мадемуазель Чёрмной было немного под тридцать, настоящие её родители умерли, когда девочке было пять лет, и она оказалась в семье дальней родственницы, жившей вблизи Смоленска. К сожалению, получить приличное образование в тамошних условиях, как и достойно выйти замуж, не представлялось возможным. После смерти благодетельницы Евгению приютила, будучи бездетной, так же родственная ей чета Чёрмных, из которых в настоящее время здравствует один Епифан Степанович. Баронесса выслушала со вниманием жизненные обстоятельства бедной барышни, впрочем, избегая давать конкретные советы, да и что тут посоветуешь? Предполагаемое, пусть и небогатое наследство могло бы привлечь женихов, или положиться на волю случая (всё же представить эту серую мышку в роли мачехи Элиза категорически отказывалась).


Предобеденная пауза затягивалась, ожидали прибытия княгини и князя Шеховских. Элиза уже изнывала от желания поскорее явить гостям (а по существу, единственной из них) преображённую залу. Ей хотелось рассказать Марье Филипповне, насколько чудесной получилась реконструкция, но в то же время смущала тревога, вдруг повидавшая виды баронесса не оценит вложенные труды, а если промолчать, может, вообще ничего не заметит? Невольным помощником девушки оказался воодушевлённый порцией глинтвейна стряпчий. Обсудив все тонкости интересующего их с нотариусом вопроса, он громогласно обратился к хозяину, как, мол, насчёт обещания показать волшебное превращение древних руин в новейшие чертоги? Григорий Денисович попытался возразить насчёт "руин", но уже мадам Холл, заинтересовавшись, попросила разъяснений. В этот миг терпение юной Палицы иссякло, она ринулась к батюшке, затеребила его за рукав, умоляя дать ей слово (и, разумеется, таковое получила).


Мало какой прожектёр,, представляющий свой проект утверждающим лицам, хотя бы и августейших кровей, делает это с таким пылом и воодушевлением, с каким Элиза раскрыла подробности воплощения заветной идеи. Все тонкости и скрытые места, словно на воображаемом экране предстали мысленному взору присутствующих, заразив воодушевлением самых меркантильных. Но лишь одни глаза сияли ей, подобные лампионам, освещающим сцену, и отражаясь в них, ещё больше возносилась радостная душа девушки.


В конце концов общее настроение достигло точки кипения (к тому же подкрепляемое нешуточным чувством голода), и Григорий Денисович, махнув рукой на опаздывающих, дал указание распахнуть двери столовой. Дружное движение присутствующих в указанном направлении было прервано самым театральным образом — появившийся в дверях уличный лакей громко доложил барину, что во дворе ожидает прискакавший верхом кучер господ Шеховских с неприятным известием. Последовал приказ звать кучера в дом, после чего грязный измученный малый поведал историю о том, как экипаж под его управлением из-за поломки оси съехал в канаву, едва не опрокинулся, но, слава Богу, все целы, хотя не могут продолжить движение, отчего Их Сиятельства просят Его благородие помочь добраться до усадьбы...


Григорий Денисович тот час вызвал Тимофея, велел заложить ландо для потерпевших крушение, а так же отрядить мастеров на дрожках с целью починки кареты. Тем более ожидать незадачливых "сиятельств" не было смысла, и наконец гости смогли войти под своды сияющей залы.


С вашего позволения, дорогой читатель, я опущу все восторженные эпитеты, которыми щедро были осыпаны плоды творческого подхода отца и дочери Палиц. В самом деле, об этом мы прекрасно ознакомлены в предыдущих описаниях, затрону лишь момент, оказавшийся сюрпризом для самих творцов "Соловьиного чуда". То, с каким изяществом, и в то же время роскошно были сервированы столы для званного обеда — заслуживает отдельной песни, на которую уже не хватает моего словарного запаса. Команда шеф-повара Просперо Луазо, вкупе с приглашённой артелью официантов изобразили (не подберу иного определения) подлинное чудо. Разве что в московских и петербургских салонах могут повторить нечто подобное, да в монарших палатах по великим праздникам.


Между хрустальными вазами с цветами, словно в райских кущах, сияла серебром и фарфором посуда, наполненная отменной на взгляд и вкус снедью. Загадочными минаретами возвышались бутыли благородного вина, перемежаясь с гранёными графинами, наполненными фруктовым jus, а по-русски, морсом. В общем, картина впечатляющая, но без вульгарных излишеств. В неё прекрасно вписывались безукоризненного облика официанты, являющие чудеса учтивости, но почти незаметные.


Гости расселись за столом согласно именных кувертов, впрочем, с некоторой переменой ввиду отсутствия опаздывающих Шеховских. Элиза устроилась по соседству с Марьей Филипповной, проигнорировав отведённое место напротив папеньки. Все коротко перекрестились на образ Спасителя в святом углу. Золотистой влагой, отражающей свет сотен свеч, наполнились сверкающие бокалы. Первый тост за хозяина поместья и замечательного новатора, можно сказать, пионера прогресса, а так же его обворожительную сподвижницу-дочь провозгласил неутомимый Епифан Степанович. В устах матёрого судебного краснобая невозможно было различить искреннее восхищение от скрытой иронии. Младшая Палица с беспокойством глянула на мадам Холл, но в глазах гостьи светился добродушный юмор, и никаких задних мыслей.


Утолив первый голод, к тому же воодушевлённые заморским вином (Чёрмный предпочёл отечественную водку), гости разговорились. Поначалу общей темой оказалась добрая старая Франция. Далеко не все присутствующие имели счастье побывать там, но все имели определённое суждение. Особенно разглагольствовал хозяин, известный франкофил. Ему ассистировал господин Валевский, по свойству происхождения имевший те же симпатии. Мадам Холл, больше из желания позабавиться слегка оппонировавшая дуэту "старцев", в удобный момент втянула в дискуссию мсье Форреста. Оказалось, что сей незаметный молодой человек окончил полный курс Сорбонны, имел во Франции прекрасную практику в солидных конторах, поэтому достаточно осведомлён насчёт тамошнего положения дел. По всем спорным вопросам он приводил аргументированное мнение, вполне взвешенное, отнюдь не скопированное из периодической печати. Столкнувшись со столь солидной позицией, к тому же во многом отличной от общепринятой, Григорий Львович незаметно для самого себя насупился и перешёл в личную атаку. Ему показалось несколько унизительным выслушивать сентенции от столь малозначительной фигуры, пусть и делового секретаря обворожительной дамы. Это роняло его авторитет, как высоко эрудированного знатока европейских, а особенно Парижских проблем. Чего бы ни касалось обсуждение, то ли закона о свободе собраний и печати, то ли объявления «Марсельезы» государственным гимном, всякий раз господин Палица стремился дискредитировать позицию выбранного визави, причём чем дальше, тем более это становилось очевидным и абсурдным. Элиза, чутко уловившая зарождающийся оксюморон, просительно взглянула на Марью Филипповну. Впрочем, та и сама уловила дурное направление темы, поэтому поспешила вмешаться решительно, но деликатно.


Обсуждение перешло на внутренние российские вопросы, в частности, коснулось деятельности приснопамятной комиссии Лорис-Меликова. Тут застрельщиком выступил Епифан Степанович, Бог весть почему заточивший зуб на сего государственного мужа. С пылом, в котором уже чувствовалось влияние зелёного змия, он начал громить результаты комиссии, но пуще проект реформ, предложенный министром и разошедшийся негласно по стране. Григорий Львович и Валевский вяло комментировали эскапады бывшего стряпчего, судя по всему, ещё не сложившие устойчивого мнения в данном вопросе. Мсье Форрест отмалчивался с безразличным видом, получив от мадам Холл выразительный взгляд за предыдущую прю с хозяином поместья. Элиза не скучала только потому, что сидела вблизи обожаемого кумира и впитывала все мелочи, которые открывала в её облике.


Наконец-то были доставлены несчастные жертвы сухопутного крушения. Палица вместе с дочерью вышли на крыльцо, встречая молодого князя и его maman. Зрелище оказалось печальнее, чем можно было представить. Похоже, опрокинувшийся экипаж вывалил седоков прямо в средоточие грязи. Оба Их Сиятельства имели донельзя испачканную одежду, лица и руки так же не сияли чистотой. Но если княгиня, имея от унижения и растерянности несчастный вид, пыталась улыбаться, и бормотала о чём-то в делано светском тоне, то князь Константин, пылая от бешенства, хранил ледяное молчание, нисколько не собираясь конфузиться пред всякой деревенщиной.


Впрочем, от предложенной помощи для восстановления apparence appropriее [надлежащего облика] гости не отказались и были препровождены в соответствующие заранее приготовленные комнаты. Элиза проводила княгиню, чтобы вручить её попечению нескольких горничных. К счастью, пострадала лишь меховая накидка, а платье осталось нетронутым. Минут через пятнадцать Её Сиятельство, уже более-менее прихорошенная, смогла явиться в обеденную залу. Мужчины привстали, приветствуя горемыку-княгиню с особенным, хотя чуть ироничным почтением. Несколько задержавшись, собранию предстал молодой князь. Облик его с ходу отвергал любые насмешки, но и сочувствие тоже. В кривую ниточку улыбка, прищуренный взгляд поверх голов, казалось, это пленный шведский командир на пиру Петра Великого после Полтавской баталии. Чёткий вежливый кивок каждому из представленных гостей, не обещающий никакого панибратства. Лишь напротив Марьи Филипповны столичный щёголь несколько замялся, не в силах с ходу определить её социальный статус, к тому же задетый за живое ярким зрелым образом баронессы.


Дабы ускорить адаптацию новоприбывших в компанию, Григорий Денисович дал знак ожидающим в дальнем углу квинтету музыкантов, приглашённых из губернского театра, мол, играйте что-нибудь! Те всполошенно грянули Штраусовский вальс, затем сбавили темп, приноравливаясь к ситуации, и уже неспешно услаждали слух приятными мелодиями. За столом вновь наполнились бокалы, Чёрмный, нисколько не смущённый титулами-условностями, потребовал "штрафную" опоздавшим, на что мичман Шеховской с презрительной миной, но держась морского бесшабашного обычая, махом опрокинул в себя едва не четушку водки, причём позёрски не закусив ничем, а только шумно выдохнув воздух. Сражённый стряпчий вознамерился повторить подвиг князя, но был вовремя остановлен падчерицей, до этого момента ведшей себя тише воды ниже травы, да и сам сознавал опасность авантюры (будучи уже прилично под шофе).


Взбодрённая подобным эпизодом, возобновилась общая беседа на российскую тему, причём изрядно прибавив "градус". Оттолкнувшись от февральского взрыва в Зимнем дворце, неминуемо сошлись на женитьбе в августе государя императора на княгине Долгорукой. Суровым критиком на этот раз выступил Казимир Леопольдович, полагающий непристойным не только заключение столь поспешного после кончины императрицы брака (едва месяц прошёл, и башмаков не износили!), но и предшествующее поведение замешанных лиц. Трёх детей нажили в предосудительной связи, в добавок Александр, напуганный покушением, поселил любовницу в своих покоях, буквально в двух шагах от умирающей супруги! Большую, если не основную часть вины господин Валевский возлагал на женщину, поскольку она воспользовалась мужской слабостью государя и опутала его паутиной похоти.


Впрочем, подобное мнение встретило твёрдый, хоть и сдержанный отпор со стороны мадам Холл. Не стараясь совершенно обелить деяния обсуждаемой пары, она прежде всего обратила внимание на подавляющее положение с мужской стороны, которому не смогла противостоять молодая неопытная девушка, каковой была княгиня Долгорукая в начале всей истории. К тому же, как издавна повествуют авторы бессмертных книг, тот же Шекспир, любовь имеет свои права, диктуемые свыше, и смертным трудно их оспорить.


В промежутке этих крайних мнений расположились, весьма колеблясь, позиции прочих участников дискуссии. Элиза, по понятным причинам не слишком разбиравшаяся, кто там более прав, просто безоговорочно доверяла своему новому кумиру и была всецело на её стороне. Разумеется, напрямую вступать в полемику она не дерзала, но сопровождала фразы Марьи Филипповны пламенными одобрительными взглядами, а оппонентов разила холодной неприязнью. Старший Палица, в силу горького семейного опыта, должен был всецело поддерживать семейные скрепы. Он и стоял на том, но его уверенность сильно подмывала, во-первых, чёткая позиция баронессы, которую он очевидно считал важной, а так же смутная надежда насчёт высших прав любви, упомянутых прежде, питаемая к тому же его записным либертианством. Княгиня Таисия находилась в ещё более щекотливой нише. Благородной вдове, каковою она себя полагала, не престало поддерживать никакой adultеre, а так же столь явное попрание памяти почившей супруги. Но её нынешнее положение не казалось княгине столь уж привлекательным, и охотно было бы изменено на более приятное во всех смыслах замужество, или достаточно комфортную связь. При этом её безотчётно, на уровне интуиции раздражала баронесса Холл, видимо, воспринимаемая в качестве возможной соперницы за сердце Григория Денисовича, отчего княгиня не могла не встречать в штыки аргументы данной стороны. Епифан Степанович Чёрмный совершенно забыл, что он думал о предмете спора до нынешнего дня, и думал ли вообще, поэтому встречал каждую реплику угрюмым ворчанием, постукиванием кулаком по столу, иной раз вскакиванием с места, но ни одного внятного довода не привёл, так и оставшись "тёмной лошадкой". Тишайший Антон Иванович, несмотря на явное поощрение со стороны патронессы, отделывался общими сентенциями, хотя и в её пользу. Ещё менее существенным был вклад m-ll Чёрмной, больше приглядывающей за отчимом, чем поддерживающей общую беседу. Но откровенным мизантропом выглядел юный князь Шеховской. Ему нисколько не хотелось утруждать свой сиятельный ум рассуждениями на вздорную тему, к тому же несколько избыточное количество спиртного, принятое в один присест, создавало дискомфорт в области логического мышления. Оттого Константин сидел молча, уставившись в стол, поигрывая приборами, лишь изредка бросая сумрачно-изучающие взгляды в сторону мадам Холл.


Покипев с четверть часа, невольный диспут начал буксовать, но был вовремя погашен изящным манёвром баронессы. Она дипломатично коснулась посторонней темы, совершенно нейтральной, а потом предложила потанцевать (в столь восхитительной новой зале!). Все присутствующие выразили одобрение, хотя формат делового по-существу обеда не предполагал подобной вольности. Но музыканты были под рукой, сделка завершилась ко всеобщему удовольствию, отчего же не исполнить пару туров?


Мужчины задвигали стульями, поднимаясь, и тут открылась некая интрига, до этого момента никого не волновавшая, но вдруг ставшая проблемой. Кавалеров было пятеро, а дам всего четыре! Возникшая заминка позволила свершиться ещё одному казусу. Исходя из неписанного кодекса учтивости, подразумевались следующие пары: молодой князь, как потенциальный жених, выбирает Элизу; в рамках той же перспективы хозяин поместья приглашает будущую свекровь княгиню, баронесса должна достаться либо пану Валевскому, либо Епифану Степановичу, но поскольку танцевать с собственной падчерицей не комильфо, то её ведёт нотариус, а стряпчий (по общему мнению) вытягивает лучший жребий — мадам Холл. При этом, естественно, мсье Форрест оставался не у дел, но такова суровая реальность.


Однако последняя оказалась к тому же непредсказуемой. Воспользовавшись общим замешательством, князь Константин совершил стремительный Суворовский бросок вокруг стола и, оказавшись подле баронессы, протянул ей руку, приглашая на танец. Окружающие переглянулись от такого кандибобера, даже Элиза опешила, в душе смирившаяся с компанией мичмана, тем более удивилась княгиня столь своевольному поведению сына. Но, пожалуй, более всех задела выходка столичного хлыща Григория Денисовича. Он и сам намеревался вопреки всем канонам сделать выбор в пользу Марьи Филипповны, но, увы, молодость и прыткость одержали вверх. Пришлось-таки отставному поручику согласиться на бывшую пассию, в свою очередь Казимир Леопольдович подошёл к Элизе, а вот Чёрмный подкачал. Не простояв в вертикальном положении и минуты, грузно осел назад, едва попав на собственный стул, и рассмеялся досадливо: "Чёрт ноги запутал, не держат!" В результате четвертым всё же оказался ничуть не рвавшийся в бой Форрест.



Снова грянул вальс, но уже в полную силу. С первых тактов мелодии главенствующую роль в движении пар занял дуэт князя и баронессы. Поднаторевший на петербургском паркете гораздо более, чем на палубе корабля, Константин вёл даму уверенно, с шиком, сознавая свою красу и удаль. Мадам Холл ничуть не уступала в мастерстве, кружилась с блеском, впрочем, умея проявить некоторую сдержанность, словно осаживая излишний пыл кавалера. Прочие пары лишь заполняли свободное место, давая дорогу стремительной комете. Элиза одновременно с восхищением и оттенком ревности поглядывала на разошедшихся двух. Доставшийся ей почтенный нотариус знавал лучшие времена, то есть двигался хоть правильно, но всё медленнее, и даже дышать стал натужней. Похоже, более всего на свете он мечтал об окончании тура. Папенька неплохо смотрелся вместе с фешенебельной княгиней, излучающей довольство, но вряд ли испытывал счастье. Так же не казались на седьмом небе Антон Иванович и Евгения. Падчерица Чёрмного часто ошибалась в такте, спотыкалась, отчего заливалась пунцовой краской, и лишь скромное терпение партнёра позволяло им двигаться дальше.


Музыка прервалась ненадолго. Теперь уже мсье Палица был решителен, как когда-то на севастопольском бастионе. Едва освободившись от княгини, тот час завладел рукой мадам Холл, и подал знак квинтету о продолжении. Князь Константин наконец-то соединился с Элизой, а ввиду капитуляции Казимира Леопольдовича, третьей парой стали Таисия Васильевна и Форрест. Двигаться стало свободнее, так что Элиза вполне оценила разницу между пожилым дядечкой и полным сил молодцом. К финалу она совсем запыхалась, словно идя по следу предыдущего кавалера. Но сохранила лицо, не отстав, не сбившись ни разу. Григорий Денисович парил орлом, кружа баронессу, и даже искалеченная рука не мешала ему в этом. Казалось, годы и тяготы свалились с его плеч, возвращая былую молодость. Марья Филипповна охотно поддерживала кураж vis-а-vis, не забывая при этом обменяться улыбкой с Элизой, когда их взгляды пересекались. Княгиня и Форрест танцевали в меру, как прилежные ученики в классе, ничуть не увлечённые ни друг другом, ни процессом. В глазах столичной львицы давным давно лишь то имело цену, что способствовало её личному успеху или удовольствию, по тому же критерию она оценивала людей. Поэтому данный партнёр не значил для Её Сиятельства ровным счётом ничего, лишь вынужденное провождение времени за неимением лучших вариантов.


После этого тура участников вновь поубавилось. Мсье Палица, с таким энтузиазмом показавший себя в паре с мадам Холл, вдруг раскланялся, развёл руками, мол, простите великодушно, и присоединился к обитающим за столом персонам. Вслед за ним покинула place а la danse княгиня. В создавшейся ситуации Элиза пороптала внутри, что не может женщина выбрать женщину, лишь ждать мужского предложения. Разумеется, в компанию к баронессе тут же напросился юный Шеховской, что значило для Элизы танцевать с Форрестом. Тот оказался вполне приличным партнёром, чутко реагировал, вёл уверенно, но деликатно. Пожалуй, мог бы дать фору князю при всём его показном блеске.


Трёх туров оказалось вполне достаточно, чтобы феерически отметить и завершить деловое соглашение. Но прежде, чем приступить к финишным залпам шампанского, Марья Филипповна попросила m-ll Палицу проводить её в дамскую комнату. После нескольких деликатных процедур, совершённых при помощи дежурившей там горничной, мадам Холл вдруг без всяких обиняков спросила Элизу о князе Шеховском. Нисколько не колеблясь, словно гостья имела полное право на откровенность, девушка рассказала все подробности внезапно свалившегося на её голову то ли сватовства, то ли непонятно чего.


— Так, так... — задумчиво протянула баронесса. — Полагаю, замужество с князем не самая худшая перспектива. К тому же он молод, красив, блестящий офицер. Возможно, излишне самолюбив, но это черта многих мужчин. Если он испытывает к вам определённые чувства...


— Я не верю ни в какие его чувства ко мне, кроме высокомерия и насмешки! Ни ему, ни княгине не интересна я, как живой человек, а только деньги папА в качестве приданного. Мне удалось разузнать, что они полностью растратили наследство покойного адмирала и теперь близки к банкротству. Поэтому ищут любую возможность поправить финансовые дела, в том числе через женитьбу. Так же совершенно ясно, что столь безудержный мот и транжира, каковым является князь, спустит любое состояние, нимало не задумываясь, и в кратчайшие сроки. Его maman в том ему сообщница!


Марья Филипповна усмехнулась едва заметно, отчего прорисовались носогубные складочки, и прорезалась морщинка на переносице:


— Значит, вы не склонны принять ухаживаний князя, и не ищете замужества?


— Разумеется, нет, скорее соглашусь остаться в старых девах, или уйти в монастырь!


— Ну, до старости нам далеко, и в монастырь не к спеху... Поживём ещё на воле, как Божьи птички! — Баронесса лёгким деликатным движением приобняла Элизу, коснувшись губами виска. — Кстати, вы не против, если я приглашу вас с Григорием Денисовичем на свои именины, будут 22 октября, на Казанскую?


У Элизы даже комок встал в горле от радости, на самом деле она не представляла, каким образом можно устроить их следующую встречу. А тут такое предложение!


— Я точно не против, думаю, и папенька охотно согласится! А скажите, какого рода будет это... мероприятие? Наверное, по высшему разряду?


— Гостей будет немало на балу... Но вам нечего опасаться затеряться в толпе, я этого не допущу! Приму, как самых близких друзей!


Они вернулись в бурлящую музыкой и разговорами залу. Марья Филипповна предстала ещё более оживлённой, сияющей, обворожительной. К удивлению Элизы, баронесса почти флиртовала с князем, поощряла его любезности, да и с мамашей-княгиней была само очарование. К тому же принялась всеуслышание расписывать успехи и грандиозные перспективы своего бизнеса, словно рекламируя себя. Элиза хорошо видела, как изменилась в лице и “сделала стойку” Таисия Васильевна, каким взглядом она окинула сына, который и сам ел глазами столь замечательную богачку.


Но прозвучали последние тосты, мадам Холл, обменявшись парой фраз с Казимиром Леопольдовичем, объявила, что к сожалению им пора ехать, "ибо путь неблизок и зело тернист". Почти все, кроме задремавшего Чёрмного, поднялись, дабы проводить троих гостей. Уже в холле, полностью облачённая в дорогу, баронесса пригласила Григория Денисовича с дочерью на бал, посвященный именинам, 22 октября, и то же самое предложила князю и княгине Шеховским. Разумеется, приглашённые ответили бодрым согласием. Прощаясь, Марья Филипповна незаметным движением сунула в руку Элизы небольшой конверт.


Вслед за этим настала очередь Чёрмных. Весьма вежливо, с одной стороны Палица, с другой стороны Евгения, перебравший стряпчий был сопровождён на выход. И тут вдруг выяснилось, зачем, собственно, Епифан Степанович фактически напросился в гости. Прощаясь, он крепко, со слезами обнял племянника, и горестно произнёс:


— Хотел я, Гриша, пожаловаться на своё несчастье, да не решился омрачить общую радость... Сгорели мои амбары в Сырой Балке, а там зерна было на десять тысяч. Ну, кое-что покрыл из запасов, но пяток, как ни кинь, повис на мне, и теперь кредиторы требуют долг, обещают в полицию обратиться!


Григорий Денисович несколько опешил от такого признания "под занавес", но устраивать следствие, разумеется, не стал, а только попросил отписать, подробно и честно, все обстоятельства коллизии, а там видно будет.


Шеховские (которым был предложен экипаж на замену) не спешили покидать Соловьиное. Княгиня настояла, чтобы ей показали новомодный котёл для отопления, сооружённый в имении. Провести экскурсию пришлось самому господину помещику. Молодой князь, отговорившись, что "всяких медных-чугунных машин на флоте насмотрелся", остался в компании с Элизой. Возможно, это был заранее придуманный ход, и девушка опасалась, что Константин начнёт изъявлять сердечные чувства. Но ничего подобного не произошло. Напротив, князь (что выглядело бы почти бестактно) расспрашивал только про баронессу Холл, и вовсе не пытался флиртовать. Элиза не возражала на это , но всё же вздохнула с облегчением, когда по возвращению княгини последние гости убыли восвояси.


Вспорхнув на свой этаж, в свою спальню, Элиза первым делом вскрыла конверт. Там оказалась миленькая открытка с изображением весеннего букета и надпись на французском: "Eliza, je vous souhaite de tout mon c?ur de vous voir chez moi. Votre Maria". Девушка почти не поверила глазам и прижала посланьице к груди. Элиза, от всего сердца желаю видеть вас у себя. Ваша Мари. Боже, ничего прекраснее в жизни Элиза никогда не читала!


Позже вечером, раздевшись ко сну, она вызвала Акулину. Та пришла с кувшинами теплой воды и свежим хрустящим полотенцем. Когда мягкая намыленная губка заскользила по телу, Элиза даже зажмурилась от удовольствия. В её голове звучали строчки письма, вспоминались ласковые взгляды, милый облик Марьи Филипповны, Мари... Вдруг ни с того ни чего она спросила служанку:


— А ты пользуешься ещё той мазью, Авдотьиной?


Акулина смутилась от вопроса, даже отвернулась, чтобы скрыть краску на лице:


— Полноте, барышня! Тут моченьки нет дождаться заветного дня, а пуще ночи... Без мази ужо понятно, готовая я...


Элиза улыбнулась своим мыслям, ощущениям. Вот именно, и она готова. Только к чему?


Гл. 7 (Приквел).


Марья Филипповна Холл, баронесса и владелица флотилии волжских пароходов, подъехала в открытой коляске на пристань. Кругом сновали докеры-крючники: одни, согнутые тяжестью увесистых мешков, тянулись к сходням, другие, весело отряхивая пыль с рубах, сбегали им навстречу, чтобы взгромоздить очередной груз на спину. Их старшой, рябой пожилой мужик в лаковом картузе, заприметив хозяйку, заорал на братву: "Эй, кандальники, а ну давай проход, госпожа-сударыня пожаловали!" Возник и управляющий причалами, по-военному отдал честь, засеменил впереди, как лоцманский катер на фарватере.


Шла погрузка зерна — крупной партии, выгодно закупленной на местной ярмарке. Спешили отправить три баржи, чтобы опередить конкурентов на перевалку в Рыбинске. Две из них стояли, глубоко осев в воду, почти по борта, в полной готовности. Оставалась последняя, и артель крючников старалась с удвоенной силой, дабы успеть к оговоренному часу и не упустить премиальные.


Марья Филипповна на глаз прикинула оставшиеся мешки в штабелях, с минуту наблюдала за деловитой суетой грузчиков, расспросила управляющего насчёт цифр — более-менее сходилось, беспокоиться вроде не о чём (но про ушки на макушке помнить).


Гудел от топота сотен ног деревянный настил. Шум, гам голосов, зачастую перебранка, вдруг хохот, сдобренный крепким словцом — один из артельных, дюжий молодой парень с копной белокурых волос, обутый в отличие от большинства лапотной публики в добротные сапоги, уронил свой мешок почти под колесо повозки. Десятник взвился: "Остолоп, руки дырявые?" Молодец только осклабился (не специально ли учинил конфуз?), насмешливо зыркнул на барыню, нагибаясь за кулём, затем подхватил его крюком, закинул за плечи с приговоркой: "А за те же денежки ещё разок!"


Мощно заревел гудок подходящего к пристани буксира, ему вторил более тонкий, какой-то нервический сигнал стоящего чуть дальше парохода «Дельфин». Привычные звуки, обычная жизнь речного порта. Марья Филипповна давно не помнит и не помышляет об иной. Оставшись более десяти лет назад молодой вдовой богатого промышленника барона Холла, она не только сохранила процветающим дело супруга, но даже изрядно развила его. Во всяком случае, половина судов компании: «Transport and passenger services Hall» приобретены уже в бытность её полноправной владелицей.


Коляска подъехала к трапу «Дельфина». Предупреждённый вахтенным, на причал споро, но с достоинством сошёл капитан, в хрустящем белом кителе и фуражке того же цвета. Баронесса ревностно относилась не только к состоянию дел, но и внешней респектабельности подчинённых лиц. Седоусый морской волк с георгиевским крестом на груди (служил ещё под началом Нахимова при Синопе) доложил обстановку на борту:


— Всё готово к рейсу, Ваше Благородие. Когда прикажете поднимать пары?


— Я жду ещё гостей, будут попозже. Хочу так же проследить за отплытием барж. Так что, думаю, к пяти часам сможем отдать швартовы.


— Как угодно мадам... Изволите подняться на борт?


— Музыканты прибыли?


— Так точно-с! Ещё утром. Мадам Поль отобедала, потом репетировала в салоне. Господин аккомпаниатор не покидал каюты. По словам стюарда, спит. Но не похоже, что пьян-с...


— Хорошо, Дмитрий Митрофаныч, проводите меня на мостик, где лучший обзор за акваторией, и пусть мои вещи отнесут в каюту.


— Будет сделано, Марья Филипповна!


Капитан подал руку, помогая баронессе взойти по трапу, затем они поднялись наверх, в "святая святых" любого судна, на штурманский мостик, в открытую его часть со стороны реки. Оттуда открывалась чудесная панорама на рейд, заполненный, словно Невский проспект субботним вечером, движущимся и стоящим транспортом. Большей частью зерновозные барки, разные пароходы-пароходики, гребные баркасы, парусные ялы, или вовсе лесосплавные плоты. В данный же момент пара колёсных буксиров, «Матфей» и «Самсон», входящих во флотилию Холл, прилаживалась к буксировке трёх барж, ещё пришвартованных к стенке. Более мощный «Матфей» принял буксирный канат с носа первой посудины, юркий «Самсон» намеревался держаться с кормы последней, занося всему каравану "хвост".


С мостика головного буксира заметили владелицу, троекратно прогудели, ещё прокричали в рупор приветствие. Марья Филипповна помахала рукой в ответ, капитан так же гуднул пронзительно. Скоро примчался запыхавшийся управляющий, мол, погрузка окончена, что делать? Баронесса дала добро отчаливать, а так же провести расчёт с артелью крючников.


Чуть погодя «Матфей» потянул в сторону, баржи одна за другой отделились от берега, поначалу неохотно, как табун понукаемых тяжеловозов, затем всё шибче, встречным напором воды теснимые к центру реки. Натянулись в струнку буксирные тросы, крики капитанов и лоцманов повторялись эхом, лопатки гребных колёс зачастили, зачастили... и вот вся цепочка выстроилась гигантским полуверстным цугом. Прощально-тоскливо заревел «Матфей», ему вторил собрат «Самсон», а уж когда добавился тенор «Дельфина», даже в стойкой душе баронессы заскребли кошки. Отчего так трогает нас отплытие кораблей? Водная стихия всегда воспринималась людьми как враждебная, лишь временно благоприятствующая сила, от которой жди и жди беды. Поэтому любой, рискнувший бросить ей вызов, обречён на трудности и возможность гибели, пусть гипотетической. Оттого сжимается наше сердце при виде уходящего вдаль силуэта судна, будь то каравелла Колумба, или атомный авианосец.


Тут доложил вестовой, что прибыли ожидаемые гости. Встречать их у трапа Марья Филипповна отправила капитана, а сама спустилась в каюту, дабы привести себя в порядок. Не очень спешила. Не Бог весть какие птицы. Андрей Силыч Годовиков и Самуил Яковлевич Пейс, давние соратники ещё при жизни барона, много сделавшие для становления "империи мадам Холл", поэтому имеющие определённые привилегии, хотя фактически в отставке. Журналист-корреспондент столичных и губернских газет Лаврион Нездешний (по паспорту Лавр Пижмин), неистощимый кладезь информации, но в той же мере её поглотитель, что иногда оказывается не менее полезным. К тому же, если верить слухам, в недавнее время успешный кавалер госпожи судовладелицы. Фрейлина покойной императрицы, дальняя родственница по мужу — мадам Фикс, старая дева, скрывающая под маской смирения глубокое разочарование от провинции. И наконец, главное лицо невольной составившейся компании: Пётр Григорьевич Путятин, известный в Поволжье торговец земельными угодьями, биржевой делец, никогда не упускающий свой профит. Этого господина тем более полезно чуть помурыжить, позлить ожиданием. Собственно, весь круиз по Волге задуман с целью совершения сделки купли-продажи лесного массива из владений Путятина, но это не должно создавать в потенциальном продавце чрезмерного самомнения.


Ещё одного человека, ступившего на борт, трудно было назвать пассажиром, скорее, негласным членом команды. Секретарь по торговым связям мадам Холл Антон Иванович Форрест, сравнительно молодой человек по-европейски гладкой, но невзрачной внешности, из индивидов, превыше всего чтущих интересы патрона, а свои взгляды прячущих столь глубоко, будто их вовсе не существует. Не удивительно, что он тот час растворился в судовом пространстве, не отпечатавшись в памяти прочих гостей ни на йоту.


Баронесса с удовольствием приняла ванну, взбив густую пену почище кипрской при помощи французского мыла, поработала мочалкой, вызвав для этого горничную Дуняшу. После водной процедуры посидела в плетёном кресле, завернувшись в махровое покрывало, высыхая. Позволила девушке расчесать волосы. От природы волнистые, они не требовали особых ухищрений, лишь грамотной укладки. Надела шёлковое нижнее бельё (другое не признавала), облачилась поочерёдно в положенные элементы одеяния. Марья Филипповна имела свои, порой эксцентричные взгляды на модный этикет, что не мешало ей всегда выглядеть уместно и элегантно. Сегодня она выбрала тёмно-синюю амазонку с золотыми пуговицами (в морском стиле), а волосы собрала вверх, скрепив японскими булавками.


Гости, дожидавшиеся хозяйку в салоне, убивали время по разному. Закадычные друзья Андрей Силыч и Самуил Яковлевич обступили буфет и нимало не смущаясь потчевали себя горячительными напитками, закусывая канапе с икрой, при этом давились от смеха, пересказывая сальные анекдоты. Верный журналистской хватке Нездешний оседлал стул напротив бывшей фрейлины, засыпал её вопросами из придворной жизни, елозил нетерпеливо, желая выудить факты погорячее. Матёрая сплетница цвела пятнами, испытывая противоречивые чувства: тешимое чужим любопытством тщеславие и неуверенность в подходящем статусе вопрошающего. Плохо скрывающий раздражение от задетой гордости Путятин сидел в углу на диване, рассеянно читая биржевую газету, иногда вполголоса чертыхаясь на безмозглых по его мнению авторов.


Появление блистательной госпожи Холл вызвало общий поворот со вздохом облегчения. Сияя почище примы оперетты, внутри себя забавляясь, Марья Филипповна пригласила всех пройти в кают-компанию на ужин.


Стюарды распахнули стеклянные двери. Накрытый по-царски стол ломился от закусок, поражал разносолами, радовал глаз. Сверкали хрусталь и серебро, китайский фарфор просвечивал, скатерть ручной вышивки просилась в Эрмитаж. Впрочем, привыкшие к здешнему шику персоны без ахов-вздохов заняли свои места согласно кувертов, мимоходом осеняя грудь крестами (в том числе крещённый иудей Пейс). Вестовые, выполняющие роль официантов, разлили Шампанское. Андрей Силыч, уже красный и весёлый, провозгласил здравицу баронессе, подхваченную всеми, шумно чокнулись, осушили бокалы (кроме дам, конечно). Налегли на деликатесы. Для пущего уюта атмосферы Марья Филипповна велела позвать музыкантов.


Скоро появилась певица, Анна Поль, высокая полная особа лет сорока в бордовом платье с декольте и открытыми плечами. В Самарском губернском театре она исполняла партии сопрано, изредка солируя на случайных сценах с постоянным аккомпаниатором, родным её братом Константином. Мадам Холл порой ангажировала их на различные мероприятия, платила щедро, отчего качество пения всегда было «на бис». Единственное, что постоянно смущало баронессу — характерная внешность мсье Поль: чрезвычайная худоба при высоком росте, длинные косматые волосы, словно у церковного служки, тёмные запавшие глаза, никогда не обращённые на людей, только в пол. Закрадывалось сомнение, нормален ли он? Вдруг морфинист, либо иной болезный? Но ни разу не сорвал выступления, никогда не был замечен в непотребном виде.


И нынче предстал публике хоть краше в гроб кладут, но прилично одет, устроился за бутафорской колонной на табурете. Певица же уселась за рояль, наугад пробежалась по зачинам нескольких пьес, выбрала Шумана из цикла «Любовь поэта», сразу начала сильно и с чувством: "Ich will meine Seele tauchen..." Её немецкий хоть и звучал не безукоризненно, зато был наполнен теплом, нежностью, подобно белоснежным лилиям, о которых пелось. При этом музыка не господствовала в помещении. Исполнительница деликатно подстраивала свой вокал под запросы момента — облагородить элементарную трапезу, с учётом обстановки и присутствующих. Это ей вполне удавалось. Застолье длилось своей чередой, не обращая особого внимания на пение. Одна баронесса отдавалась вполне мелодии, покоряясь волшебным молоточкам, толкающим струны души. Как часто случалось, она словно уплывала из окружающей действительности, разжимала тиски рассудка, хотя бы не несколько сладких мгновений...


После немецких песен Поль оставила фортепьяно, вышла на открытое место. Едва не дремавший брат сразу ожил, сыпанул аккордами гитары, причём так энергично, словно собрал все скопившиеся в спячке силы. Пришла очередь русских да цыганских романсов, в них тоже певице не было равных. Вот тут аудитория оценила репертуар вполне! Годовиков и Пейс вскочили, не в силах сдержать бурю эмоций, пошли в пляс, смешно изгаляясь в лихости перед театральной дивой. Баронесса едва сдерживала смех, родственница-фрейлина округлила глаза диким нравам, Нездешний-Пижмин, так же изрядно покрасневший от спиртного, косил глазом на открытые прелести поющей. Мерно жующий и пьющий до этого момента Путятин откинулся на спинку стула, склонив голову набок. Вероятно, оценивал выгоду от возможного вложения капитала в покровительство актрисе. И похоже, вывод оказался отрицательным, поскольку лицо поскучнело, вернувшись на ближнюю арену размышлений.


После третьей перемены блюд назрел финал званного ужина. Двоим известным господам пришлось покидать стол, опираясь на локти вестовых, но всё ещё в бурном расположении духа. В салоне гостям предлагалось кофе, сигары, а так же зелёный ломберный столик с непорочными колодами карт. Чего скрывать, для многих адептов даже великого света момент наиважнейший в любом собрании. Из всех оттенков допустимого обществом порока, карточная игра, пожалуй, самый волнительный и опасный. Сколькими судьбами и самими жизнями заплачено за кипение азарта в крови? Рухнувшие репутации, пошедшие под откос карьеры, разрушенные мечты. Мир призрачных обещаний и лживых посулов. Его Величество Случай на позолоченном троне, под которым — бездна!


Хотя будем справедливы, не все головы подвержены карточному кружению, встречаются вовсе равнодушные к подобного рода времяпровождению люди. Вот и сейчас, когда влекомые зелёным сукном персоны покинули кают-компанию, двое из присутствующих отнюдь не спешили следом. Марья Филипповна лёгким кивком головы предложила господину Путятину пройти в укромный уголок обширного помещения, где располагались пара кресел под сенью разлапистой монстеры. Тот мигом обрёл свой привычный зоркий вид охотничьей ищейки. Наконец-то наступила возможность обсудить дело! Уселись, словно два войска одно напротив другого. Впрочем, кровавой бани не предполагалось. Вопрос предварительно и весьма осторожно обсуждался, каждая сторона знала свои козыри и возможные засады противника. Первый выстрел прозвучал из лагеря баронессы:


— Уважаемый Пётр Григорьевич, каковы же ваши окончательные условия, давайте их обсудим, чтобы прийти ко взаимовыгодному результату!


— Любезная Марья Филипповна, вы прекрасно знаете содержимое торгуемого объекта, всю его перспективную выгоду, особенно сравнивая с подобными на рынке. К примеру, купец Обломцев продал свой участок Железнодорожному товариществу Кеплера за триста тысяч целковых, а ведь тот был на треть меньше моего!


— Никуда не годный пример, Пётр Григорьевич! Участок Обломцева лежал вплотную к причалам, никаких тебе хлопот с обустройством и доставкой, бери — и пользуйся! А ваш, простите, у чёрта на куличиках, туда добраться-то проблема, не говоря о большем. Короче, моё предложение таково: пятьдесят тысяч!


Бедный делец даже вскочил в сердцах, изображая приступ негодования:


— Да вы меня без ноже режете, сударыня! Там отборного корабельного леса на пять миллионов! Это же, можно сказать, семейные угодия — от покойного батюшки достались в наследство, кровное! Побойтесь Бога, прошу! Да я его за полмиллиона продам в Питере на бирже!


— К чему эта комедия, уважаемый Пётр Григорьевич? Всем известно, что леса там в пять раз меньше, чем вы назвали. И не только полмиллиона, но никакой суммы вам никто не даст. Мёртвый объект, саквояж без ручки! Иначе давно был бы продан. А я предлагаю пятьдесят тысяч наличными, никаких векселей-поручительств, немедленно по прибытии в Саратов в любом банке! То есть завтра же наутро... Кругленькая сумма...


Путятин схватился обеими руками за голову, запустив пальцы в седоватые вихры, глаза закатил к потолку. Казалось, вот-вот бывалого негоцианта хватит удар, который останется на совести бессердечной вдовы. Впрочем, манипуляциям не хватало должного огонька, чтобы убедить хотя бы ребёнка. Мадам Холл выждала некоторое время, взирая на потуги античной пантомимы vis-a-vis, затем продолжила разгром противника:


— Напомню ещё, драгоценный Пётр Григорьевич, что в понедельник, то есть через три дня, заканчивается отсрочка по платежам в Юго-Восточный Азиатский банк, в котором заложено ваше Ярославское имение. Вы же не хотите его потерять, правда? Ведь тоже кровное достояние!


Собеседник полностью изменился лицом, вытаращившись в неподдельном изумлении, и лишь спустя минуту обрёл дар речи:


— Матушка-Заступница, святые угодники, это-то вам откуда известно?


— Оставьте, право, экая тайна! Слухами земля полнится... Вот видите, как всё удачно складывается? Вы сбагриваете вековой неликвид, вдобавок решаете текущие проблемы. Ещё и навар получите!


Бородка и усы Петра Григорьевича криво задёргались от еле сдерживаемого смеха:


— Ну, вы сила, Марья Филипповна, чистая царица барыша! Покойный-то ваш супруг, барон, и в подмётки не годится! Прям удовольствие в ваши сети попасть, так мягко стелете, что камни пухом кажутся! Как на духу признаюсь, не будь я счастливо женат, то упал бы прямо сейчас на колени... Но всё же, хотя бы сотенку, голубушка?


— Так и быть, пятьдесят пять... из уважения к вашей счастливой супруге. Ни копейки больше!


—Ээх, согласен, по рукам! Пятьдесят пять (тьфу, прости Господи!) тысяч рублей завтра же в Саратове?


— Значит, по рукам! Утром мой секретарь поподробнее ознакомится с бумагами, и рассчитаемся в конторе банка.


В салоне тем временем царил карточный азарт. Не отчаянный, ввиду умеренных возможностей, а потому и аппетитов участников. Раскидывали штосс. Баронесса терпеть не могла эту игру за безликую случайность. Поэтому вливаться не стала. Присела на диван, ещё переживая в душе перипетии заключения сделки (удачные, признаться). Путятин, предварительно освежённый прогулкой на свежем воздухе, всё усмехался и качал головой, не веря той ловкости, с какою был ощипан. Но какие могут быть претензии? Всё по-честному, точная и своевременная информация — залог успеха.


Разгорячённые обильным ужином и картами джентльмены периодически отходили к распахнутым на верхнюю палубу дверям, дымили там сигарами (из уважения к дамам). Судя по блестящим глазам Нездешнего, ему нынче везло, что ещё не гарантировало конечной удачи. Впрочем, la caque sent toujours le hareng [горбатого могила исправит]. Родственница-фреилина мелочно сердилась ничтожному проигрышу, вполне созвучному её пессимистическому взгляду на окружающую действительность. Годовиков и Пейс поочередно обыгрывали один другого, прыская смехом, строили физиономии за спиной чопорной мадам Фикс.


В одну из заминок в игре Марья Филипповна решила вмешаться. По её предложению затеяли партию в винт. Тут же отсеялись бывшая фрейлина (из нелюбви к сложным умственным расчётам) и осторожный Пейс. Разобрали колоду, младшая карта досталась Петру Григорьевичу, он выбрал место за столом, затем начал тасовать. Напротив него, в партнёрах, по ранжиру оказался Лаврион. Мадам Холл выпало сидеть по левую от сдающего руку. Путятин был явно рад такому раскладу — возможности атаковать баронессу, хотя предпочёл бы иметь её в союзниках.


Наша героиня не была завзятым игроком. Никогда не стремилась "сорвать банк", непременно победить того или иного соперника, даже волнение в крови не являлось самоцелью. Её занимала возможность мгновенной реакции на возникающие в партии коллизии, холодный контроль эмоций, тонкий расчёт, позволяющий ничтожную вероятность превращать в несокрушимую уверенность. Она играла редко, но можно сказать, метко. Многие записные картёжники столиц и провинции прочили ей большое будущее, свяжи она судьбу с азартом. Но Марья Филипповна предпочитала собственноручно выращенных синиц в рукаве высоко летящим Бог весть откуда и куда журавлям. Но возможностью отточить ум в живом тактическом противоборстве, каковым считала карты, не брезговала.


Вот и сейчас, вчистую победив в полудюжине партий, насытившись эмоциями “под завязку”, она оставила выигрыш партнёру — Андрею Силычу (к восторгу последнего), и отбыла восвояси. “Свято место” пусто не осталось, тут же занятое Пейсом.


В каюте при помощи той же Дуняши избавилась от наряда, разобрала причёску. Наскоро приняла ванну. Перед тем, как натянуть ночную рубашку, постояла напротив высокого зеркала, освещённая хрустальным бра. Почему-то вспоминая насмешливо-смелый взгляд молодца крючника на пристани. И ещё многое разное. Усмехнулась, но вздохнула элегически, Бог весть почему. Раздёрнула шторы. В большие окна-иллюминаторы лился потоком тускнеющий закатный свет. Узкие фиолетовые тучи, подобные чудовищам из сказок, наползали на пухлое алое солнце, норовя его поглотить. Их силуэты сверкали, словно обведённые творёным золотом. Слева по курсу высились Жигулёвские кручи, уже затенённые, угрюмо-таинственные. Низкий правый берег расстилался лугами, желтеющими нивами, редкими перелесками. Вдоль речной кромки тянулась довольно широкая тропа — бечевник, набитый за сотню лет ногами бурлаков. Вот и сейчас «Дельфин» обходил тяжело гружённую барку, которую тянула вверх по течению ватага разномастного люда. Похоже, они пели свою унылую подорожную песню, но шум колёс парохода не позволял её расслышать.


Вновь зашторены окна. Баронесса прошлась по каюте, напевая что-то неопределённое, в раздумьях, чем себя занять перед сном: почитать ли свежий номер «Русской мысли», где попалась довольно занятная статья, или полистать модный альманах из Парижа? Тут раздался стук в дверь, причём определённым образом, что не позволяло сомневаться в авторстве жаждущего встречи. Мадам Холл поморщилась докуке, пожала плечами, но накинула сверху японский халат и отодвинула защёлку. Тут же на пороге возник Нездешний собственной персоной, с подозрительно пылающим взглядом, бутылкой Шампанского и двумя бокалами в руках. Воскликнул патетически:


— Ах, Марьюшка, я не мог усидеть там, когда ты влачишь одиночество в своей келье! Давай выпьем по бокалу сиятельной вдовы и забудем наши препоны! Восстановим мир, который всегда лучше доброй ссоры!


— Послушайте, Лавр Ефимыч, ведь мы всё и окончательно выяснили, и никаких причин думать иначе не возникло. Что же вас привело ко мне?


— Ну, голубушка, ты прямо окатываешь холодом, как ледяная гора айсберг! Неужели не можешь простить? Разве это по-христиански?


— Уж простите, милостивый государь, грешна... Только за что мне тебя прощать, Лавруша? Скорее, себя винить, что была беспросветной дурой и связалась с подобным хлыщом, и ещё держала при себе столько времени, хотя давно убедилась в ничтожестве... That's enough! Ради Бога, не заставляй меня кликать вестовых, чтобы вышвырнуть тебя вон!


Баронесса отвернулась, ожидая ретирады непрошеного гостя, но видела в отражении буфетного шкапа, что тот топчется на пороге в противоречивых чувствах. И опытностью искушённой жизнью женщины поняла, что порыв страсти есть лишь предлог. Поэтому бросила с терпеливой иронией:


— Что-то ещё, похоже? Деньги?


Нездешний шумно опустил бутылку на придверный столик (ещё расколотит!):


— А ты всегда обо всём догадываешься, такая правильная и умная? Да, деньги, они самые, которые не пахнут, чтоб их чёрт побрал! — журналист, выпустив излишек накипевшего пара, закончил спокойнее, почти просительным тоном: — В общем, я проигрался в карты... Этому, твоему подельнику, Путятину...


Марья Филипповна искренне рассмеялась:


— My dear Lord! Когда ты успел? Вот честно, я недооценивала твои способности! И сколько же ты умудрился спустить за полчаса?


— Ну, прилично... Считай, годовой доход, полторы тыщи...


— Слаааавно! Так поздравляю вас, Лавр Ефимович, целый год будете работать за должок-с!


— Ну не дай погибнуть, богиня моя легкокрылая! Ведь этот супостат не отстанет, может на всю Волгу прославить, ежели не отдам... А где мне взять? Издатели, канальи, пьют мою кровь, доят талант, а платят с гулькин нос! Марьяш, ну что тебе полторы тысячи, а?


— Вот прям клещ, а не человек, вопьётся, не вырвешь! Отчего ты думаешь, что я держу такую массу наличных при себе? Или думаешь, чек выпишу?.. Вон, шкатулка на тумбочке, там деньги, это всё... больше нет!


Нездешний спокойно полез в шкатулку, достал пачку купюр, пересчитал, выгреб и мелочь. Поднял негодующее лицо:


— Но здесь едва пара сотен! Как же...


Тут терпение баронессы лопнуло. Она схватилась за рычаг внутренней связи и угрожающе сдвинула брови:


— Не нравится, клади на место и выметайся! А я вызываю матросов и прикажу бросить тебя за борт, понятно?!


Тут настала очередь Лавра Ефимыча показать фасон. Хладнокровным движением он сунул деньги во внутренний карман сюртука, подхватил бутылку с бокалами, отсалютовал ими, и был таков. Марья Филипповна упала спиной на кровать и долго хохотала, вспоминая дивное свидание. Потом затихла, уставясь в потолок.


Мелкой дрожью отдавалась вибрация судовой машины, шлёпали лопасти колес по воде, разные грохоты-звуки раздавались периодически. Читать больше ничего не хотелось. Как-то смутно стало на душе. Баронесса поднялась, вышла на балкон. Вечер, по неизбежному закону, всё больше переходил в ночь. Солнце давно скрылось за горами, отчего их склоны, вся ширь Волги и пологий правый берег оказались в сиреневом, ещё начальном сумраке. Лишь одна возвышенность справа по борту, участок гребня, венчающего длительный подъём, ещё купался в последних лучах. И картина, открывающаяся там, завораживала! Белоснежный, похожий на мираж особняк — стройные колонны фасада, большие створчатые окна, башенки-эркеры с островерхими крышами, блестящие навершия флюгеров. Вокруг дома рябит листвой и плодами сад, вроде райского, только кажется доступнее. И путь явно виден — светлая даже во мраке лестница сбегает до самой реки, при этом ровно посередине делает паузу. Там, видимо, природный выступ, шириной с дюжину, другую сажен, и устроена беседка — в виде классической ротонды под округлым куполом. По сторонам какие-то растения, кусты, несколько фонарей на столбиках освещают участок. А внутри беседки, и это самое интересное, большой концертный рояль, за которым сидит женщина. Трудно разглядеть подробности, видно лишь белое платье, непокрытые волосы, букет цветов на крышке инструмента.



Подчиняясь неодолимому порыву, Марья Филипповна бросается в каюту, берёт с полки цейсовский бинокль, возвращается обратно и направляет окуляры на берег. Со странным замиранием сердца она наблюдает словно бы образ из «волшебного фонаря», совсем близко, можно дотронуться рукой: фигура молодой женщины с распущенными русыми волосами, чуть стянутыми атласной жемчужной лентой, в которую вставлен цветок лилии. Лицо незнакомки ни печально, ни весело, но полно одухотворённой мысли, или просто отражает иные вселенные, недоступные человеческому уму. Она перебирает клавиши рояля, причём руки движутся сами по себе, можно даже предположить, что и струны звучат самостоятельно, напрямую отражая вибрации сердца играющей. Так хочется услышать эту мелодию, невозможно побороть её зов, поэтому баронесса в том виде, как есть, поднимается по трапу на мостик, где по счастью застаёт капитана, наряду с вахтенной службой.


— Дмитрий Митрофаныч, голубчик. можно ли здесь остановить судно?


Морской волк кхекает неопределённо, оглаживая усы, стараясь не смотреть на deshabille хозяйки:


— Да почему же нет, Марья Филипповна? Место широкое, чуть от фарватера отойти к берегу, и стой хоть до китайской пасхи! Прикажете якорЯ отдать?


— Ну, как лучше там, вам виднее. Не думаю, что очень надолго... И ещё, заглушите машину как можно быстрее, и вообще потише чтобы, хорошо?


— Ваша воля, мадам, как скажете!..


Баронесса едва спустилась на свой балкон, как заскрежетали железные цепи, потом массивные якоря друг за другом ухнули в воду. «Дельфин» вздрогнул весь, будто схваченный под уздцы конь, поелозил немного в поисках равновесия, и застыл. Чуть позже вдруг разом умолк машинный гул, стихли топоты матросских подошв, клацнули задраиваемые двери. Марья Филипповна сама подивилась тому эффекту, который произвела её внезапная воля. В создавшейся тишине она напрягла всю возможность слуха, стараясь уловить доносящуюся с берега музыку. И это ей удалось! Но, право, столь отдалённо и размыто, что звуки мелодии казались скорее отражением ангельского пения в Эдеме, чем игрой живого существа. В итоге баронесса вызвала вестового и велела приготовить шлюпку.


Снова Дуняша сбилась с ног, переодевая барыню. Непременно белое, атласное, жемчужное! Красок французских на лицо погуще, ночь на дворе, не комильфо бледной поганкой выглядеть. Когда мадам Холл появилась на палубе, дежурный ялик уже был спущен на воду, колыхался, привязанный к трапу, и в нем находились двое матросов. Третий, старшина, почтительно ожидал наверху, в готовности помочь Её Благородию сойти в шлюпку. Там же присутствовал капитан, отдавший честь с невозмутимым видом.


Никогда ещё Марья Филипповна не путешествовала на борту крошечной лодки в ночную пору. Было жутко и отчасти странно — себе самой, внезапной своей причуде. Берега достигли быстро, дистанция не превышало сотни сажен. Приставать оказалось неудобно ввиду хотя невысокой, но густой поросли осоки и рогоза. Правда, отыскался небольшой причал, просто пара досок, брошенных на вбитые в дно брёвна. Старшина вскарабкался первым, подал руку баронессе. Не сопроводить ли сударыню? Что ж. мы завсегда неподалёку, только подайте знак...


Она приближается к сероватым в темноте ступеням лестницы. Шершавый камень, там и сям поросший травой, выбоины... Сверху, уже гораздо чётче доносятся звуки фортепьяно. Кажется, импровизация на тему Бетховена, «К Элизе»…. Или просто слышится так?


Подъём не крут, но продолжителен, к тому же сердце тревожно стучит: "Куда? Зачем? Окстись!" Подол платья цепляется за невидимые крючки, норовит запутаться в ногах. Неважно... главное, всё ближе мелодия, и струистые волосы, с лилией в них, и задумчивые глаза... Кто она, как встретит негаданное вторжение, вдруг испугается? Ведь точно, “яко тать в нощи”! Но так сладко внимать божественной музыке, ноги сами несут верх и вверх...


Вдруг страшный своей грубой внезапностью судовой гудок, подобный гулу Иерихонской трубы, разорвал тишину в клочья. Марья Филипповна в неописуемом гневе обернулась, собираясь воздеть руки к небу, дабы Саваоф покарал нечестивцев! Но это всего лишь трёхпалубный круизный пароход «Минин и Пожарский» приблизился к «Дельфину» и по нерушимой морской традиции приветствует собрата. Разумеется, тот не может не ответить. И началась перекличка двух судов, словно встретились они посреди океана после кругосветного плавания. Вдобавок с нижегородца ударила «цыганочка» с выходом, донёсся женский визг и гортанные выкрики веселья. Похоже, там гуляют крепко!


Мадам Холл не могла заставить себя сделать хоть шаг в такой какофонии, будто лишившись слышимой нити Ариадны. И пока виновник суматохи не удалился на достаточное расстояние, чтобы его шум перестал доноситься, оставалась на месте. Но потом вдруг осознала, что тишина доносится не только снизу, с размытых тьмой речных просторов, но и сверху, во всей безжалостной очевидности. Баронесса прибавила ходу, перешагивая через ступеньку, трепеща от дурного предчувствия. Увы, оно оправдалось!


На открывшейся глазу террасе царило полное безлюдье. Светились на столбах масляные фонари в стеклянных шарах, шевелилась от ночного ветерка листва постриженных растений, высился роскошный букет на крышке рояля. Только таинственной незнакомки нет как нет. Может, её и не было вовсе, привиделась воспалённому сознанию? А музыка, тоже плод воображения?


Марья Филипповна подошла к фортепьяно. Клавиатура призывно распахнута, сияет благородным лоском. На пюпитре — нотная тетрадь, заполненная от руки, явно торопливо, с брызгами чернил и помарками. Название и автор отсутствуют. Что же, не беда, если присесть на круглую банкетку, ноги поставить на педали, руками коснуться клавиш. Сами собой потекли звуки, сливаясь в мелодию. Соответствовала ли она изложенной в нотах? Играющая не знала, даже не задумывалась. Просто отдавалась воздушному влечению, захватившему её всю без остатка. Сколько длилось музицирование, тоже осталось неведомым. Просто взмахнул крылом смешливый Зефир, шевельнул тетрадь, и оттуда выпал сложенный вдвое листок.


Баронесса раскрыла его. В той же торопливой манере, неровным почерком было записано стихотворение. Возможно, романс под эту именно музыку. Кому адресовано? Присутствующей получасом раньше даме? Кому-то ещё? От имени кого? Загадка полуночной ротонды....


Прощайте! Всё, не смею боле

упрямым чувством трогать Вас,

пусть грудь сжимается от боли,

но буду твёрдым в этот час.


Кто не страдал, не знает счастья,

но без надежды вянет цвет,

как пропадает сад в ненастье,

и тихнет звук, который спет.


Нет, не напрасно сердце билось,

бросая взгляд на чудный лик,

в котором нечто свыше мнилось,

и образ ангельский возник.


Взмахнув крылами, душу обнял

и прошептал: "Дерзай, лови

миг вдохновения, сегодня

до края полон рог любви!"


Был так божественно приятен

сего нектара чистый вкус,

как синь небесная без пятен,

и робкий ропот нежных уст...


Увы, стрела, взлетев, пронзила

одну лишь жертву, не двоих!

Сон, наваждение, злая сила

разбили негу дней моих?


Прощайте, милое созданье,

мой жребий горестный — уйти.

Пусть чьё-то тихое страданье

звездой сияет Вам в пути!


Когда Марья Филипповна спустилась по всем скрытым во тьме ступеням лестницы, словно призрачная душа в Аид, существенно посвежело. Хотя она не испытывала холода, но не удивилась, что матросы вскочили при её появлении, зябко ёжась. Улыбнувшись, тронула рукой плечо старшины команды:


— Простите, господа, заморила вас! По прибытии на борт распоряжусь насчёт чаю с ромом, а днём — по рублю на брата!


— Не извольте беспокоиться, сударыня, мы же на службе... Но премного благодарны!


— Ничего, ничего, я не обеднею, прошу вас принять...


Они отошли от берега, будто погрузились в чёрную тушь. Лишь впереди по курсу светились сигнальные огни «Дельфина», да на облачном небе проглядывали звёзды. Мерно плюхали вёсла, ровно дышали гребцы. Вдруг непостижимо споро из-за Жигулёвских гор появилась круглая яркая луна. Марья Филипповна прижимала руки к груди, ощущая внутри такую тёплую радость, что хотелось заплакать и одновременно смеяться от полноты жизни, свежести летней ночи, от того, что она ещё молода, здорова и красива, и впереди ожидается столько встреч и может быть даже, любовь...