На утро спозаранку Элиза устроила "подъём" личным горничным, и поневоле всему Соловьиному. Кряхтя и отирая глаза спросонья дворовый люд собирался под знамёна юной начальницы, получал приказы и немедленно приступал к выполнению. Предстояло освободить от мебели и прочих излишеств обречённую на ремонт парадную столовую. Впрочем, как говорит вековая мудрость — ломать не строить, бери больше и кидай дальше! Не прошло пары часов, как довольно уютная, хоть и в провинциальном стиле зала приобрела вид унылого гулкого hangar [ангара}. Одна лишь древняя голландская печь высилась у дверей, словно Силоамская башня накануне обрушения. Вещи были снесены в каретный сарай и свалены в кучу, без надежды возвращения когда-либо в господские хоромы.


Видимо, разбуженный неурочной суетой, спустился из своих апартаментов Георгий Денисович, поёживаясь в пикейном халате, и безмолвно воззрился на учинённое разорение. Элиза тут же подскочила беззаботной птахой, затеребила отцовский рукав:


— Mon cher papa, не смотри так скорбно... это необходимо для полноценного ремонта, ты же сам говорил, что у нас здесь древние руины!


— О да... О да... Но в этих стенах я вырос, и скоро состарюсь, и поверь, очень трудно принимать столь резкие перемены! Но всё правильно, Элиза, делай, как считаешь нужным, я полностью доверяю твоему вкусу...


Он повернулся, неловко придерживая искалеченную руку, и снова поднялся к себе. В кабинете его, как всегда, ожидал лакей с принадлежностями для бритья, а потом чашка крепкого кофе и свежеиспечённый круассан с маслом и джемом. В любых обстоятельствах французский образ жизни продолжал соблюдаться.


Элиза, убедившись, что помещение не просто опустошено, но в прямом смысле ободрано как липка, распустила работников и уселась на подоконнике лишённого портьер окна, поглядывая на дорогу. Солнышко периодически прорывало рыхлую пелену сизых облаков, и тогда окружающие луга золотились подобно колхидскому руну, а близлежащие рощи играли сотнями оттенков самых чистых красок. Девушка подняла с пола изрядный кусок бумажных обоев, напоминающий изображение Британской Индии в географическом атласе. Ей вспомнилась только что прочитанная глава из нового романа Жюль Верна "Паровой дом", напечатанная в последнем номере "Magasin d’Education et de Recreation". Как это часто бывает с романтическими натурами, она тут же унеслась воображением в придуманную писателем реальность, вселила себя и некоторых близких между её героями, развила интригу, придумала сюжет... Впрочем, более интересным показалось очутиться на таинственном необитаемом острове, прилетев туда на воздушном шаре с несколькими спутниками, да хотя бы и с одним, вернее, одной... Тут фантазия поклонницы знаменитого француза на мгновение запнулась. Объясните, почему некая памятная особа вновь оказывается в центре внимания? Казалось бы, ничего, что можно ассоциировать с нею, не отыскать в содержании романов, но вот поди ж ты!.. Элиза начертила пальцем на стекле ведомое только ей имя, улыбнулась, и воспарила мыслями вновь.


Пребывая в мечтательном состоянии, она не заметила показавшийся из леса обоз, состоявший из нескольких повозок. Лишь заливистый собачий лай вернул её к действительности. В имение уже въезжали два внушительных фургона, заполненных до отказа разнообразными тюками и коробками, а так же приютившимися там и сям человеческими фигурами. Зато впереди горделиво покачивался на рессорах комфортабельный экипаж-купе.


Элиза сорвалась быстрее ветра и понеслась встречать долгожданных мастеров — исполнителей её наполеоновских планов. А те остановились посреди двора, озираясь на незнакомую обстановку. Из экипажа сошли на грешную землю собственно братья Шац, отряхивая сюртуки и напяливая шляпы. Один из них, старший, Эммануил Маркович, лохматый долговязый кузнечик, уже известен читателю, зато младшего, Савелия, стоит представить. Сразу заметно, что он является почти полной противоположностью брату. Крепыш невысокого роста, с изрядной уже плешью на макушке, зато обладатель пышных усов и бакенбардов а-ля Франц-Иосиф. Его небольшие юркие глаза внимательно оглядывали всё вокруг и тот час выносили заключение. Но какого рода — всегда оставалось загадкой в виду непробиваемой скрытности второго из Шацов. Так же выделялся его костюм, безукоризненно сшитый хорошим портным и сидящий, как влитой.


Они оба поклонились подоспевшей Элизе, но Эммануил смешно оступился и едва не упал на убитый грунт площадки, а в уголках рта Савелия мелькнула ироничная улыбка. Девушка поздоровалась со всем воодушевлением предвкушения начала лихой баталии, готовая обнять и расцеловать гениев transformation. Она повелительным гласом призвала управляющего имением Игнатия Семёновича и поручила ему достойно устроить всех прибывших, а так же их повозки и лошадей куда возможно, а затем повела господ оформителей на место предстоящих подвигов.


Очутившись в голых стенах залы, старший Шац тут же извлёк из прихваченного им саквояжа с полдюжины набросков и начал с энтузиазмом, не уступающим таковому у заказчицы, излагать собственное видение надлежащих перемен. Младший погрузил руки в карманы и прошёлся по кругу неторопливой походкой, как обычно замечая все мелочи. В завязавшемся оживлённом диспуте он практически не участвовал, лишь иногда вставлял отдельные фразы, зато сразу привносящие конкретику в расплывчатые мыслеобразы.


Разумеется, под напором учёного профессионализма Элиза значительно скорректировала первоначальный замысел, но всё же сумела, как ей казалось, отстоять главное в нём. Тем временем Савелий Маркович набросал общую схему работ, смету, уточнил спорные детали, и скоро помещение наполнилось деловито снующими, преисполненными цехового достоинства незнакомцами в фартуках и картузах. Когда допотопную, но величественную махину «голландки» сотряс первый удар ломом, взвивший облако меловой пыли, девушка сочла за лучшее удалиться.


Она почти поднялась на свой этаж, когда услышала в дальнем конце коридора раздражённую французскую речь. "Ох, Боже правый, это m-m Monter бушует, её забыли предупредить насчёт ремонта!" И точно — почтенная гувернантка бранилась с пылом марсельской торговки:


— Merde, je ne comprends rien! Quel genre de bruit infernal tot le matin? [Чёрт, я ничего не понимаю! Что за адский шум рано утром?] Как будто звучать Иерихонский труб!


Элиза поспешила ей навстречу, стараясь придать лицу сочувственно-сокрушенное выражение:


— Oh, chere madame, pardonnez-nous genereusement![О дорогая мадам, простите великодушно!] Мы совсем забыли, что ваша комната находится над столовой... Ne vous en faites pas [Не беспокойтесь], что-нибудь придумаем! Ну, предположим, можно временно пожить la maison d'hotes [в гостевом флигеле]. Всего лишь неделю...


Лицо пожилой наставницы пошло багровыми пятнами, но вернуло невозмутимое выражение. Похоже, годы пребывания в Соловьином приучили её стоически воспринимать "horrible realite russe" [ужасную русскую реальность].


— Tres bien, Mademoiselle Elizabeth Гри-гори-евна, puis-je envoyer des serviteurs pour ma reinstallation? [Хорошо, мадемуазель Елизавета Григорьевна, изволите прислать слуг для моего переселения?]


Элиза заверила гувернантку, что все необходимые вещи будут максимально быстро и предельно осторожно перенесены во флигель, а сам он подготовлен для обитания по лучшему разряду! Кликнув Акулину и передав через неё распоряжение, молодая хозяйка отправилась в спальню. Там она развернула чертёж планируемой переделки залы с внесёнными в него многочисленными правками. Похоже, придётся положиться на мастерство и опыт исполнителей... и волю провидения!


Развернувшиеся работы весьма сильно повлияли на распорядок жизни в усадьбе. Вслед за почтенной менторшей с насиженного места снялся Григорий Денисович, перебравшись в охотничий домик, благо погода ещё позволяла ютиться в летних по сути помещениях. Обед было приказано накрывать в зимней оранжерее, где имелось достаточное количество мебели, но в основном из-за близости к вышеуказанному домику. За трапезой хозяин имения поинтересовался, отчего стоит такой грохот, словно ломают весь дом? На это Элиза ответила, мол, сносят старую печь.


— Вот как? Чем же она не угодила? Подобная печь могла бы простоять ещё век, как минимум, поскольку сложили её истинные professionnels! А насчёт новой ещё вилами по воде писано...


— Так никакой печи не будет вовсе, папенька! Господа Шац предложили уникальный вариант отопления, который только начал применяться в отдельных зданиях Петербурга и Европы — водогрейный котёл и чугунные радиаторы. Очень компактно и экономично.


— Дочь моя, ты настоящий новатор! Смею предположить, что посмотреть на это чудо техники будут приезжать со всей губернии! Не каждому, конечно, оно придётся по вкусу, ретрограды начнут злословить, ещё в глаза не увидев. Но прогресс невозможно остановить, и пусть он проникнет в наши сельские палестины через это скромное окошко! За этот почин не грех и вдовушку Клико пригласить на стол!


Когда принесли из подвала заветную бутылку Шампанского, искристо-золотого вина пригубили все, даже m-m Monter, принципиальный враг алкоголя, но сделавшая исключение ради знатной соотечественницы. Ещё одну "особу" дома Клико отправили в малую столовую, где подали обед на братьев Шац. Остальных рабочих решили попотчевать за ужином бочонком Цимлянского.


К вечеру умопомрачительный грохот из парадной столовой стих, видимо, означая окончательную победу дружины Давидов над кирпичным Голиафом. Но попасть на место эпической битвы Элиза даже не пыталась. Достаточно было взглянуть на чумазых и серых от пыли каменщиков, снующих с чёрного входа туда-сюда с торбами строительного мусора за плечами. Определённо, делать там пока ей нечего.


Пришлось смириться с ролью сторонней наблюдательницы, лишь по стольку по скольку влияющей на процесс переделки. Впрочем, братья, особенно Эммануил Маркович, весьма ответственно относились к своим обязанностям, всегда чётко и в срок информировали заказчицу обо всех нюансах, в общем, держали в курсе дела. Которое развивалось своим чередом. Около двух дней продолжался процесс уничтожения всего старого "до основания". А затем из уезда прибыли на чудовищных телегах агрегаты отопительной системы. Один котёл с множеством блестящих и таинственных механизмов, трубочек, стёклышек уже выглядел экспонатом футуристической выставки. А ещё целая эстакада чугунных радиаторов, труб, прочей непонятной взгляду обывателя чертовщины!


Тут уж не только пронырливые мальчишки, но практически всё мужское население Соловьиного собралось поглазеть на строительство. Для начала в подвальном помещении особняка оборудовали котельную, оттуда протянули трубы по всему нижнему этажу. В обеих столовых, кухне, тёплых кладовых установили плоские радиаторы в виде пилястр. На всё это ушло не более полутора дня, к великой досаде досужих зевак. Затем взялись за отделку. В огромных корытах и чанах замешивали сотни пудов извести, гипса, разноцветных пигментов. Специальные водовозки с рассвета до заката курсировали между поместьем и ближайшим прудом, причём последний изрядно обмелел. Количество набросков, сделанных в порыве вдохновения старшим из братьев Шац превысило вторую сотню, и лишь Савелий Маркович всё так же невозмутимо прохаживался среди кипящей стройки, поглядывал, да пописывал в свой многоёмкий блокнот. Без сомнения, он был главным движителем проекта, преобразующим фантомные замыслы в реальное воплощение. Ни один кирпич, или тачка с песком, либо доска не ускользали от его взгляда, и тем более каждый работник знал свою задачу и даже не помышлял о филонстве.


Несмотря на то, что основным собеседником Элизы в вопросах реконструкции был Эммануил, она не могла не воздать должное деловой хватке его младшего брата. Однако вскоре выяснилось, что производственные заботы не являются единственным полем приложения внимания сего дельца. Однажды взглянув в окно своей спальни на прилегающий двор, м-ль Палица с удивлением узрела необычную пару, неторопливо прохаживающуюся вдоль фасада одного из летних флигелей — Акулину в сопровождении вездесущего Савелия Марковича. К слову сказать, после памятной поездки в город статус личной горничной настолько вырос, что по всеобщему негласному мнению она превратилась по сути в первую помощницу барышни со многими вытекающими выводами. Например, она стала постоянно одеваться на "барский манер" (хотя поначалу испытывала громадный дискомфорт); уже не бежала в спальню хозяйки по первому звонку, а только после персонального вызова; каждый вечер разделяла с ней приватный ужин "на двоих". Даже внешность её изменилась разительно! Откуда появилась горделивая осанка, подчёркнутая стянутой корсетом талией? А подбородок вдруг устремился вверх, ещё девически округлый, но уже с намёком на проявление воли. Особенным светом засияли глаза, словно озарённые изнутри не менее чем дюжиной свеч. По видимому, данные обстоятельства вызвали живой отклик в многозаботливом сердце уездного bon vivant. И вот он вышагивает вокруг провинциальной простушки с видом ярого селезня, охмуряющего серую уточку.


На первый раз увиденное скорее позабавило Элизу. Настолько несхожими были действующие в данной сценке лица, что вообразить мало-мальски серьёзные последствия не представлялось возможным. Но раз за разом девушка замечала лихого молодца поблизости от горничной. При всей незашоренности насчёт формальных условностей Елизаветы Григорьевны, подобное развитие событий показалось ей чреватым серьёзными потрясениями устоев местного общества. И соответственно привело к нелицеприятному разговору со служанкой-помощницей tete-a-tete. Та мигом выложила все свои душевные терзания. Мол, пришлось неоднократно общаться с господином начальником оформителей по поводу их обустройства, и каждый раз тот был очень любезен, говорил приятные вещи, но зачастую непонятные, словно по-иностранному, иногда брал за руку, норовил облобызать. Потом стал настойчивей, обещал разные подарки, если она, Акулина, будет с ним поласковее. А после (тут несчастная дева уткнулась в Лизино плечо со слезами), вовсе распоясался, придумал поджидать её в полутёмных коридорах и хватать за разные части тела, срам какой!. Разумеется, Элиза рассердилась:


— Да как смеет этот плешивый молодчик приставать к тебе, можно сказать, суженной невесте? Ты не пробовала сказать про то Матвею?


— Да что вы, барышня Елизавет Григорьевна! Если Матвей Романыч прознает, он же этого христопродавца по стенке размажет, как пить дать, и на каторгу угодит, так и грех какой на душу возьмёт! И всё через мою провинность!


— Побойся Бога, Акулина! Какая твоя провинность, если Шац тебя домогается? Ты же повода не давала... или было всё же что?


— Ох, милая вы душа, государыня наша! Мы ведь происхождения чёрного, всяких политесов не знаем, может, сболтнула чего лишнего, уж шибко складно Савелий Маркович речи сплетает... Но вот вам крест, не имела похоти и в мыслях!


— Ладно, попробуем дело уладить без огласки. Нужно проучить наглеца, но чтобы никого не подвести под уголовный суд. К тому же стройку тоже закончить хотелось бы... В общем, смотри, что я измыслила! — тут Элиза с раскрасневшимся лицом наклонилась вплотную к собеседнице и продолжила вполголоса, словно излагая план военной кампании:


— Ты сказала, он тебя в потёмках караулит по закоулкам дома? Вот мы его и поймаем, да на чистую воду выведем! Ты ведь одного роста со мной, и стать примерно одинаковая, так что давай свой платок, я его накину и спущусь долу вместо тебя!


— Ой, боязно за вас, голубушка! А вдруг окаянный позволит себе непотребство? Одно дело крестьянская девка, другое — боярышня!


— Ничего, вот увидишь, всё пройдёт, как по маслу, и будет он потом шёлковым ходить, собственной тени кланяться! Ты просто приготовь керосиновый фонарь, и ожидай наверху, пока я крикну, а потом сразу выходи на площадку и освети там всё.


Повязав "по-бабьи" платок на голову, чувствуя лёгкий мандраж нервов (всё же проделка нешуточная), Элиза покинула спальню, буквально таща сообщницу за руку, поскольку та вконец оробела на пороге решительных действий. Из девичьей позаимствовали фонарь, затеплили его от шведской спички, затем Акулина осталась наверху, спрятавшись в нише между дверьми, а барышня начала решительный спуск по лестнице. Впрочем, чем глубже она погружалась в сумрак, царящий на первом этаже, тем пуще улетучивалась её решимость. Кто знает, в самом деле, что на уме у подобного субъекта? Вдруг он скрытый психопат, этакий доктор Джекил по очереди с мистером Хайдом?


Нельзя сказать, что тьма стояла кромешная — угадывались очертания предметов, контуры дверей... присмотревшись, можно было различить даже ковровую дорожку на полу и силуэт рояля в холле. Не наблюдалось только одного — намеченной жертвы охоты. Элиза уже начала испытывать приступ разочарования, но стоило ей сделать пару шагов в направлении внутренних помещений, как позади раздался скрип половицы. Девушка попыталась обернуться, но в этот момент крепкие мужские руки схватили её за талию, потянули куда-то на себя, и она с ужасом, смешанным с отвращением, почувствовала тиски уверенных объятий, а затем алчные губы, окружённые колючими зарослями волос, впились в её шею. Элиза совершенно позабыла все уговоры с Акулиной, охваченная паникой. Она резко дёрнулась, пытаясь освободиться, ловко извернулась, воспользовавшись многочисленностью натянутых одежд, а затем со всей силы, не задумываясь и не примеряясь, ударила кулаком в область лица нападавшего. Видимо, не ожидавший отпора, злоумышленник отпрянул, сдавленно охнув, и полусогнулся, держась за пришибленное место. В этот момент неподалёку выросла ещё одна фигура, но гораздо более внушительная и зловещая. Тут уж барышня не стерпела и пронзительно вскрикнула.


Тот час сверху послышался шум быстрых шагов, и неяркий, но устойчивый свет озарил место инцидента. Элиза едва сдержалась от повторного крика, когда увидела рядом с собой разгневанного Матвея с воздетым кнутом в руке. Но ещё более удивлён был сам детина-кучер, когда убедился, что под простецким платком скрывается молодая хозяйка. Он так и застыл с выпученными глазами. Незадачливый Казанова Савелий припал спиной к стенке, не зная, чего бояться больше — сердитых слов заказчицы или грозного орудия из воловьей кожи. В немалом изумлении находилась и Акулина, испуганно обозревающая немую сцену с высоты лестничной площадки.


Первым в себя пришёл Матвей, подступивший к лиходею с миной праведного негодования:


— Что же ты творишь, Иуда? Ты на кого руку поднял, а? На благородную госпожу, благодетельницу? Да тебе мало все кости переломать, басурман!


Потерянный донельзя оформитель умоляюще сложил руки и клянчил о пощаде:


— Ваше Сиятельство, Елизвета Григорьевна, простите недоразумение, избавьте от казни египетской!


Уже совершенно оправившаяся от волнения, даже пришедшая к выводу о забавности происходящего, Элиза жестом императрицы даровала жизнь нечестивцу:


— Матвей, голубчик, не трогай нашего мастера! Отпустим его с условием, что будет тише воды ниже травы, и никаких тут похождений! Вам понятно, Савелий Маркович?


Воспрянувший духом горе-ловелас изобразил глубочайшее раскаяние, сокрушенно поклонился всем присутствующим и в мгновение ока был таков. Матвей для острастки погрозил кнутом ему вслед и прикрикнул: "Смотри, ужо я тебе!" Настороженно спустилась вниз Акулина, всё ещё не уверенная в благоприятном для неё исходе дела. Кучер, хоть и хорохорился, так же не чувствовал себя вполне в своей тарелке. Элиза расспросила, каким образом он оказался внутри особняка в столь щекотливый момент? Пришлось молодцу поведать тайну. Оказывается, он давно извещён посредством досужих языков о домогательствах младшего Шаца к Акулине, но всё не находил случая проучить злодея. И вот сегодня (герой глянул виновато в сторону невесты) ему удалось проследить за Акулиной и последующими манёврами охальника. Вот только опешил, встретив барышню заместо служанки...


Элиза приказала амурной парочке держать язык за зубами насчёт случившегося, затем спровадила Матвея, Акулину же забрала в спальню —помочь с вечерним туалетом. Это было тем более актуальным, что правая рука, видимо, повреждённая при ударе, начинала нешуточно болеть и плохо слушалась. После избавления барышни от дневных покровов и омовения в тазу, на покрасневшие суставы был наложен спиртовой компресс, аккуратно обмотанный чистой белой ветошью. Оставшись в одиночестве, Элиза улеглась, привычно прочитала "на сон грядущим", но ощущая в душе некий осадок. Пусть супостат посрамлён, но вдруг они перегнули палку, устроив, по-сути, засаду? Поймали, как говорят рыбаки, на живца... С другой стороны, если бы на её месте оказалась Акулина, и всё пошло так же, как сегодня, ведь Матвей точно отхлестал бы Шаца своим огромным кнутом, да ещё мог лещей добавить. Вдруг покалечил бы, или того хуже, прибил до смерти? Вот тогда точно грех — кучера вместо венца под суд, Акулина опозорена, реконструкция залы срывается, а весь уезд наполнен слухами один другого краше! Так что нечего раздумывать, ситуация разрешилась не худшим образом, а там видно будет.