Эта мысль, явленная столь однозначно, тот час заняла центральное место в сознании Элизы. Словно устроилась на заранее готовый ложемент, идеально подогнанный ко всем особенностям фигуры. Мир чётко разделился на ситуацию "до" и "после", и странно уже было вообразить существование в иной, прежней системе координат. Новым взглядом девушка окинула ряд предшествующих событий, искренне изумляясь своему начальному неведению. Как будто не очевидно было с первой секунды их встречи, что это судьба, и стрела Купидона пронзила уже обречённую жертву. Отчего выбор неуёмной Киприды оказался столь scandaleux — останется на совести богини.


С другой стороны, бесспорным представлялось отсутствие какой-либо перспективы у этого чувства. Которое самой незадачливой счастливице рисовалось весьма туманно. Вероятно, и даже без сомнения, она не смогла бы назвать ни одной особенности, отличающей любовь от проявлений обычной симпатии. Да, разумеется, были французские романы, и русские авторы, те же Пушкин с Лермонтовым, граф Толстой... Но что заменит живой опыт общения? Лишённая женской дружбы, материнской опеки, Елизавета Палица обитала в эфемерном мире фантазий, не имея устойчивых ориентиров, и словно корабль без лоцмана, двигалась неведомо куда вне общего фарватера.


В данном случае, пытаясь рассуждать логически, она пришла к выводу, что столь возвышенная и блистательная леди никогда не снизойдёт до притязаний сумасбродной девицы — лучше не питать иллюзий. Максимум, на что можно рассчитывать, это приятельские отношения, редкие встречи по благовидному поводу. Но и этому, не слишком злачному урожаю была готова обрадоваться бесхитростная душа нашей селянки.


Она некоторое ещё время оставалась на сбитой постели, игнорируя дискомфорт, воображая так и сяк смутное будущее, а так же воскрешая в памяти яркие моменты недавнего прошлого. И несмотря на казалось бы трезво оцениваемую реальность, сердце Элизы умилялось предвкушением чего-то небывалого, невозможного, но божественно прекрасного. Разве не чудо — иметь возможность лицезреть свой идеал, вдыхать её запах, подобный аромату Елисейских полей, иногда ощущать прикосновения и объятия, а порой (о благодать!) даже поцелуй ангельских губ? И ещё не вполне пережитое волнение жаркого сна будоражило нервы, заставляло кровь пульсировать живее.


В конце концов пришлось-таки вызвать горничную, дабы сменить бельё, оправдавшись приступом дурной лихорадки. И уже облачённую в свежее, возлежащую на хрустящем полотне, Элизу по-настоящему одолела вязкая усталость и отправила в страну далече.


Как часто бывает после ночных приражений, наутро она проснулась в сумбурном смятении, с некоторой опаской вспоминая странные видения и не менее одиозные выводы рассудка... Впрочем, укоренившиеся чувства Элизы не были поколеблены ни на йоту. И на сакраментальный вопрос: "Что, если вершина наших устремлений находится в области безумного?" — прозвучало бы вполне искреннее: "Ах, что за скучная необходимость выбирать приятное или полезное!"


Скоро постучали в дверь, и весёлый оживлённый голос Акулины произнёс довольно уверенно, хотя с почтением:


— Барышня, голубушка, не изволите проснуться уже? Григорий Денисыч встали давно и закладывать велели!


— Да, да, мигом встаю! Зайди, поможешь с туалетом!..


Акулина внесла на руках заготовленную с вечера одежду, затем поучаствовала в непременных утренних процедурах благородной девицы, по своему обычаю хлопоча чуть нарочито заботливо. Ещё ей было до смерти любопытно, в чём выразилось вчерашнее "помазание"авдотьиным елеем, хотя спросить напрямую не решилась бы ни за что на свете. Элиза же, скорее угрюмая, чем открытая к общению, не торопилась делиться секретами. Лишь однажды, поймав не в меру вопрошающий взгляд, она многозначительно покачала головой, мол, ни словом сказать ни пером описать, и против воли густо покраснела. Проницательной служанке было достаточно, чтобы утвердиться насчёт волшебной силы зелья — если уж барышню проняло, то ей тем паче не зазорно!


Не позже, чем через полчаса, они уже спустились вниз, полностью одетые. Акулина почти не уступала госпоже в нарядности облачения, разве что чувствовала себя в нём менее уверенно. Зато Григорий Денисович, как истый кавалер, подавая руку дочке при спуске с последних ступеней лестницы, затем то же самое сделал горничной, ещё и с шутливым поклоном и замечанием о неотразимости её внешности, назвав belle compagne. Акулина не поняла комплимента, но залилась краской удовольствия. К тому же нашёлся подходящий термин её нынешнему статусу в домовой иерархии: компаньонка. То есть гораздо выше служанки, фактически подружка барышни, хоть и наёмная.


По случаю предстоящего богослужения обошлись без плотного завтрака. Господин отставной поручик испил фужер не слишком горячего грога, а Элиза с Акулиной довольствовались чаем.


На улице их встретила зябкая, с резкими порывами ветра погода. Небо перемежалось голубым и свинцово-серым, быстро сменяющим друг друга, что обещало осадки, вплоть до «белых мух». Посему к крыльцу был подан закрытый экипаж с кожаным верхом, запряжённый парой гнедых лошадок, а Матвей надел длиннополый ямщицкий «макинтош» и военное кепи. При посадке он лихо "козырнул" Григорию Денисовичу в его дворянском мундире, и весьма галантно пособил барышням, причём Акулина и бровью не повела, чисто английская королева!


Внутри ландо девушки заняли диван, расположенный сзади, а мсье Палица устроился на переднем сиденье, менее комфортном, зато позволяющем отдавать команды кучеру. Находясь в прекрасном настроении, он всю дорогу балагурил, как заправский бонвиван, подшучивал, впрочем, прилично, над belle paysanne Акулиной, отчего та заливалась звонким смехом (не один раз вызывая недоуменные взгляды Матвея, оглядывающегося с козел).


По пути всё чаще обгоняли пеших или на телегах соловьёвских крестьян, вышедших заранее с той же целью — поспеть на праздничную службу. Мужики стягивали картузы, кланялись, бабы и девки улыбались, поправляя яркие платки да шали. Ближе к Игнатову людской поток вовсе замедлил движение. Матвей даже прикрикнул пару раз сердито на зазевавшихся простофиль. Впрочем, добрались вовремя.


Вокруг пятикупольной красного кирпича церкви Покрова Богородицы наблюдалось сущее столпотворение. Наряженный и взволнованный народ гудел, как пчелиный улей, буквально затопив все подъезды и подходы. Лишь с одной стороны, где виднелись дюжие фигуры урядников во главе со становым приставом, оставался узкий коридор для "благородных". Там же в ряд выстроились экипажи съехавшихся со всего уезда и даже из губернии господ.



Не без труда Матвей разыскал свободное место и сумел поставить ландо. Григорий Денисович в сопровождении барышень двинулся посреди людского моря, и тут же был окликнут:


— Батюшки-светы, дорогой племянник! Сто лет, сто зим, вот уж не чаял свидеться!


Во всеобщей суете господин отставной поручик не сразу разглядел произнёсшего эту экстатическую фразу, но не мог не догадаться, от кого она исходила. Единственный из доселе здравствующих родственников — кузен покойной матушки Епифан Степанович Чёрмный, бывший стряпчий в губернском суде, на покое, но время от времени берущийся за всякие "деликатные" дела. Говорят, нажил неплохое состояние, но сравняться почётом с родовитым семейством Палиц явно не преуспел.


Поэтому, разобрав наконец в толпе, Григорий Денисович поклонился ему сдержанно, хотя не надмеваясь, верный либеральному духу. Пожилого дядюшку сопровождало ещё одно знакомое лицо: приёмная дочь последнего, девица бальзаковских лет и томной наружности. Не однажды молва сватала вдового помещика с засидевшейся на выданье кузиной, но всегда обманывалась. Терпеть издалека родню давно почившей родительницы — ещё куда ни шло, но разделять с кем-то из них супружеское ложе? Увольте!


Ничуть не смутивших сухим приветствием, Епифан Степанович вышел навстречу, под руку с падчерицей, и практически перегородил дорогу нашей троице. С весёлой миной он заговорил поначалу об окружающей суматохе, затем, словно вспомнив, пошёл излагать сплетни о якобы совершеннейшем перестрое в имении Палиц Соловьином. Мол, все только и твердят про чужеземную адскую топку, которая заменит дровяные печи, ради чего пришлось заново выстроить всю усадьбу!


Григорий Денисович со скрытым раздражением принялся опровергать нелепые домыслы, разумеется, не отрицая проведённой реконструкции, досадуя на absurde ситуации, и неожиданно для самого себя пригласил мсье и мадемуазель Чёрмных на завтрашний обед, дабы те "лицезрели лично". Господин стряпчий словно того и ждал, приподнял шляпу — и был таков.


Элиза только плечами пожала нежданному расширению списка гостей. Ох уж папенька!


Тем временем они взошли на боковую паперть, куда не пускали чёрный люд. С её высоты было хорошо видно, что от главных ворот храма, словно по просеке в человеческом лесу, была постелена красная ковровая дорожка, усыпанная цветами. Ждали архиерея. И точно: лакированная старомодная карета подкатила к распахнутым чугунным створкам, дверца отворилась, и поддерживаемый служками, появился старец в монашеской мантии. Народ ахнул и надавил в общем порыве. Гулом с неба грянули колокола. Епископ неспешно двинулся вперёд, опираясь на посох и благословляя окружающих.


Стало тесно и на северном крыльце, где остановились Григорий Денисович с Элизой и Акулиной, так что им пришлось войти в храм. Там было не менее оживлённо, но в той части, где располагались баре, не столь толпились. Для начала направились к аналою с иконой праздника, обставленному со всех сторон вазами с хризантемами и лилиями. Прошли не без помощи мальчика-иподьякона, который шикнул на строй простолюдья, затем отёр поверхность иконы платочком, смоченным елеем, и пригласил приложиться "их благородиям", подразумевая и Акулину (чем вогнал её в краску, но Элиза кивнула поощрительно).


Зачиналась служба. Григорий Денисович отправился на правую, мужскую половину зала, барышни перешли на левую, где заняли укромное место подле колонны, между двух больших подсвечников, под старинным тёмным ликом неизвестного святого. Прошествовал владыка в сопровождении местного и епархиального клира, ряды прихожан сомкнулись плотно, будто малинник на лесном пожарище, и девушкам осталось обратиться в слух.


Чётко и неспешно разнеслось малое славословие, вслед донёсся голос чтеца — шесть псалмов. Потемнело, так как задули почти все свечи. Вышедший из алтаря священник, едва видимый за головами, тихо произносит особые молитвы. Общий гул значительно упал. Многие скрестили руки на груди, поникли головой. Скоро вознеслась великая ектенья, зажглись светильники, и всё пошло своим торжественным чередом. Но сколь ни пыталась Элиза сосредоточиться на богослужении, мысли постоянно убегали в области иные. Раздумывалось о предстоящем назавтра званном обеде, о встрече с Марьей Филипповной, а так же о несусветном ночном откровении, которому место скорее в записках сумасшедшего, чем в мыслях благонамеренной барышни.


Правда, со временем её, да и многих присутствующих увлекла своеобразная "дуэль", развернувшаяся между игнатовским диаконом отцом Иоанном и кафедральным протодиаконом, прибывшим с архиереем. Голос местного служителя разливался мощным басом, рокотал, похожий на штормовое море, в каждом углу, в то время как высокий тенор гостя взлетал под самые своды, полный отточенной гармонии и академического изыска. Перемежаясь, возгласы и речитативы обоих сладкопевцев соперничали, аки небо и твердь, поначалу невольно, но затем всё заметнее и с большим азартом. Элиза естественно болела за отца Иоанна, хотя отдавала должное и его оппоненту.


В один ответственный момент высокий голос протодиакона сорвался, пустив откровенного "петуха", перешедшего в кашель, что сопроводилось торжествующим рёвом Иерихонской трубы под видом диаконского баса, к явному одобрению игнатовской публики.


В положенный срок завершилась литургия. Очередь причастников, чаявших вкусить тела и крови Христовых, постепенно иссякла. Епископ, добродушно-строгий, сияя расшитым облачением, произнёс вдохновенную проповедь, после чего все собравшиеся смогли приложиться ко кресту и получили отпуст.


Покидали храм через те же боковые двери. За порядком тут следили служки в стихарях, да урядник снаружи. Акулина настолько остепенилась, что без тени смущения отвечала на поклоны встречных-поперечных кавалеров, ещё и улыбалась загадочно. Это позабавило Элизу, и даже вызвало опасение насчёт жениховства кучера.


Уже выбирались из человеческой суматохи, приближаясь к ландо, как невольно замедлили шаг. Подле их домашнего экипажа собралась небольшая, но занятная компания. Кроме папеньки ещё двое: высокая седовласая дама элегантного вида, и с нею столь же долговязый молодой человек в чёрном (кажется, морском) мундире. Определённо мать и сын. Образ их был настолько неординарен, что привычный к художественному анализу взгляд Элизы нашёл себе благодатное поприще.


Итак. Навскидку мадам лет сорок пять, но выглядит весьма хорошо. Серебряно-седые локоны уложены безукоризненно, оттеняя смуглость гладкого аристократического лица. Глаза, кипящие смолью, выдают южноевропейское, скорее всего, происхождение. Платье и жакет ещё не забыли пальчики парижских мастериц, а живые цветы на шляпке — голландские теплицы. Незнакомка оживлённо толковала о чём-то старшему Палице, причём последний казался несколько confus.


Сынок этой дамы (если сын), напротив, держится самоуверенно, поглядывает с высоты едва ли не саженного роста со скучающим прищуром. Каштановые волосы слегка вьются, лицо вылеплено столь изящно, что кажется произведением искусства. Флотский сюртук без складочки облегает стройную фигуру, эполеты мичмана — словно из золота. Один из божественно снисходительных взглядов скользнул по Элизе, не задержавшись ни на секунду, отчего ей поневоле досадно, сколь ни мало она стремится обратить на себя внимание. Тем более стоит решительно вмешаться, чтобы изъять papa` из лап докучливой парочки.


Но не тут-то было! Стоило Элизе приблизиться, а Григорию Денисовичу шагнуть навстречу, мол, дочка объявилась, как Madame brins d'Argent [Мадам Серебреные Пряди] вдруг расцвела, словно от счастья, ухватила девушку за локоть и защебетала, обращаясь к своему чаду:


— Ах, Константин, посмотри, какое чудо, истинно русская красота! Таких demoiselle [барышень] не сыскать в столице, среди мёртвых камней! Только наша провинция рождает подлинных belle! Ну же, поздоровайтесь, дети! — она почти насильно протянула руку Элизы в сторону коломенской версты-мичмана. Тот сдёрнул форменный картуз, и без видимой радости, но вышколенным движением"приложился к ручке".


Григорий Денисович прокашлялся, отёр усы пальцами здоровой руки, и с лёгким поклоном представил:


— Элиза, прошу: моя старинная знакомая, ещё юношеских лет, княгиня Таисия Васильевна Шеховская, с...


Тут названная дама перебила с откровенным жеманством, не идущим её высокородному облику:


— Столь уж старинная, mon cher ami? Не преувеличивай нашу с тобой древность! Кажется, ещё вчера мы прогуливались по аллеям губернского парка, юные и наивные, строили планы... Но потом случилась эта ужасная неприятность с Крымом, ты уехал на войну...


— Но позвольте, Ваше Сиятельство... позволь! Прежде ты ответила согласием на сватовство князя Шеховского, что же мне оставалось делать?


— Ну, полно, Григорий, ворошить забытое! То была выгодная партия, не могла же я ослушаться родителей? — дама театральным жестом словно отмела прочь вздорные подробности из прошлого, и вновь обратилась к Элизе:


— Вот, кстати, мой старший сын Константин, после кончины адмирала, можно сказать, глава семьи и наследник титула. Пошёл по стопам отца. Мичман Императорского флота, почти лейтенант!


— Маменька! Ещё вилами по воде писано... Но жду производства со дня на день. — молодой человек заметно покраснел, но не в силу застенчивости, а скорее от досады расшаркиваться перед provincial.


— Да, да!.. Этот вопрос решён определённо. А теперь... — тут госпожа Шеховская пронзительно взглянула на почтенного друга юных дней, пребывающего в лёгкой прострации, — мы с Григорием Денисовичем немного прогуляемся тет-а-тет, а вы, молодёжь, составьте друг другу компанию, надеюсь, не соскучитесь?


Элиза наблюдала с удивлением, как безропотно, словно сдаваясь в плен, папА отдаёт указание Матвею следовать с экипажем поодаль, велит Акулине усаживаться внутрь, а сам под руку с княгиней удаляется под сень раскинувшейся неподалёку шпалеры бронзоволистых дубов.


Вот докука! Убивать время со столичным хлыщом, который её, дочь непоследнего в губернии помещика, в упор не замечает!


Впрочем, оставшись наедине (насколько это возможно посреди шумной площади), Константин повёл себя вполне учтиво. Предложил локоть, дабы можно было опереться на него, затем, стараясь укоротить шаги в темп с барышней, направил их общее движение в сторону относительного безлюдья за церковной оградой.


Некоторое время они шли молча. Элиза не пылала рвением завязать беседу, а молодой офицер до поры спокойно пересчитывал ворон на деревьях. Обычно в таких случаях начинают с обсуждения погоды, но Его Сиятельство нашёл, ничтоже сумняшеся, более достойную тему для обсуждения:


— Не правда ли, весьма забавную картину представляют из себя эти природные селяне? Ну чисто дикари с атоллов Полинезии, только вырядились в зипуны и шапки!

Возьми любого, в нём цивилизации ни грамма, хоть выпаривай их суть в реторте...


— Отчего вы столь низкого мнения о нашем народе? Пусть их культурный уровень не слишком высок, но есть искренняя вера и стремление к доброму! — Элизе показался обидным высокомерно-снисходительный тон в отношении земляков, косвенно задевающий и их с папенькой реноме.


— Однако ж, папуасы Новой Гвинеи тоже по-своему искренни и добры, что не отменяет их невежества...


— Невежества с нашей точки зрения! Зачастую мы, европейцы, пренебрежительно относимся к цивилизациям, гораздо более древним по отношению к нам, имеющим свою историю и богатую культуру!


Юный князь замешкался с ответом, сбитый с толку внезапным отпором в казавшейся столь выигрышной ситуации, но быстро нашёлся в остроумно-светской манере, затем перевёл беседу на поле "флотских баек", выступая в роли завзятого "морского волка". Элиза слушала внимательно, почти не перебивая гладкую хвастливую речь визави, лишь иногда вставляя уточняющие реплики. Сам того не заметив, Константин быстро увяз в красочных подробностях вымышленных или услышанных от кого-то историй, а неожиданные познания девушки в географии высветили изрядные лакуны в образовании наследника адмирала. В конце концов он прервал поток красноречия и воскликнул то ли с восхищением, то ли с досадой:


— M-lle Elise! Вы невероятно, можно сказать, феерически умны, и рядом с вами я ощущаю своё полное невежество! Je Jure Par Le Ciel [Клянусь небом], мне описывали вас совершенно по-другому, как деревенскую простушку!


Элиза так и застыла на месте, поражённая не меньше собеседника, но по другому поводу:


— Вы сказали, Prince, что вам меня описывали? Но, pardonnez-moi, мы знакомы не более пятнадцати минут, а до этого ни разу не пересекались ни в уезде, ни даже в губернии, и я никогда не слышала ничего о вашем семействе! Признаюсь, я в некотором недоумении...


Лицо молодого человека вновь вспыхнуло, следом пробежала тень. С заметной горячностью он начал опровергать двусмысленность собственных слов, оправдываясь, что имел в виду всех провинциальных барышень вообще, а не кого-то конкретно. Не слишком убедительно, впрочем, и в сознание Элизы вкралось смутное подозрение.


Неловкую ситуацию разрешило вмешательство старших: Григорий Денисович и Таисия Васильевна подали знак кучерам подогнать экипажи, а заодно и молодым приблизиться. С явным облегчением те ускорили шаг, и вновь оказались в сфере оживлённой опеки вдовствующей княгини. Мадам Шеховская не преминула осыпать свежими комплиментами "Belle Rose Elise", умилилась, насколько гармонично выглядит юная пара, словно созданы друг для друга! Младшей Палице восторг княгини показался наигранным. Но гораздо больше её покоробила почти интимная уверенность, с которой та обратилась к "товарищу юных лет":


— Итак, mon cher, с нетерпением жду завтрашней встречи, чтобы лицезреть воочию новый salle и насладиться вашим замечательным обществом! Au revoir, Gregory! Au revoir, chere Elise!


Вновь последовали поклоны и лобызания рук, Константин пособил маменьке взобраться в экипаж, потом сам исчез следом, и они отбыли с глаз долой, влившись в поток транспорта. Когда мсье и м-ль Палицы приблизились к собственному ландо, ошеломлённо молчаливые, Элиза отчётливо услышала ворчание Матвея:


— Сиятельства, а экипаж держат никуда не годный! Ну чисто цыганская лошадь на ярмарке, одна видимость, а нутро гнилое!


Барышня взглянула на кучера с вопросительным недоумением, вдобавок придержала шаг. Детина, заметив обращённое к нему внимание, чуть смутился, но с горячностью продолжил:


— Так я и говорю, фаэтон княжеский держится на честном слове, как не рассыпается на ямах-кочках? Давно ремонту не знавал, ясно дело! Я тут с ихним кучером погутарил, так ему жалованье задолжали за полгода, не понятно, чем семью кормить! Видано ли?


Никто ему не ответил, хотя Элиза так же не преминула удивиться. Уже оказавшись внутри, она сдержанно, но столь красноречиво улыбнулась папА, отчего тот картинно пожал плечами и завёл диалог на французском:


— [Дитя моё! Я пригласил княгиню и молодого князя на завтрашний обед, тебя не известив, но так вышло! Было бы невежливо отказать, раз она расспрашивала столь дотошно... ]


— [Папа, а тебе не кажется странным их внезапное появление здесь? Столичные особы, никогда прежде... ну или последние двадцать лет окрест не виданные, вдруг сваливаются, словно снег на голову...]

— [Элиза, в чём ты видишь подвох? Почтеннейшее семейство, петербургские аристократы, уж скорее мы им не ровня... И если вдруг получилось бы породниться, можно посчитать только за честь!]


— [Что, породниться? В смысле, мне выйти замуж за этого напыщенного франта? Да он всем видом демонстрировал нам своё презрение, и нисколько не похож на желающего стать женихом!]


— [Право, дочка, ты несправедлива к мсье Константину! Мне он показался вполне достойным человеком, перспективным офицером... К тому же, он совсем тебя не знает... пока, как и ты его, впрочем...]


— [Зато матушка его ведёт себя, словно знает меня с пелёнок, если не раньше! И скажу тебе прямо, папенька, неизвестно ещё, на кого приготовлены амурные сети, на меня... или на тебя!]


— [О Боже, что за чушь ты несёшь? Какие сети, какой амур? У нас с Таисией Васильевной был мимолётный роман... сто лет назад, после чего прошла целая жизнь, всё давно улегло и забылось, уверяю тебя!]


— [Глядя на те ухищрения, с какими она вьётся вокруг тебя, в это трудно поверить... К тому же, как ни цинично звучит, причиной могут быть совсем не романтические чувства!]


— [Прости, дочь, но я не желаю обсуждать княгиню в подобном тоне! Она этого ничем не заслужила!]


Григорий Денисович откинулся на спинку сиденья и демонстративно скрестил руки на груди, вперив взгляд в заоконный ландшафт. Элиза уставилась в противоположное окно, чувствуя немалое огорчение, что вывела папеньку из себя, а так же изумляясь той экспрессии, с которой набросилась на совершенно незнакомую даму. Откуда вдруг вспыхнуло такое ожесточение, почти интуитивное, вне логического смысла? И тем не менее, раздражение против завтрашних незваных (ею, оттого нежеланных) гостей не проходило, а даже усиливалось. Ну вот зачем они нужны, все эти докучные старики, юнцы с аксельбантами, молодящиеся барыни? Ронять вымученные охи и ахи, источать комплименты, чтобы потом, в приватных сплетнях, дать волю злословию? Ведь по сути, Элиту интересовало лишь одно мнение, которого она ожидала с волнением, и предвкушая... не ведомо что.


По счастью, характер нашего отставного поручика не отличался долгой угрюмостью. Он отпрянул от наскучивших осенних видов, и с весёлым блеском в глазах обратил внимание на третье лицо их компании — Акулину.


— Прям не узнаю тебя, девица-красавица! Уж не горничная, а чисто барышня благородная, и наряд-то как ей идёт! А взгляд, взгляд — берегитесь кавалеры!


Девушка вспыхнула смущением (не без удовольствия) и быстро глянула на Элизу. Хоть служанка и не поняла ни слова из диалога Палиц, но уразумела, что между отцом и дочерью произошла размолвка. Поэтому хотела ясности, насколько уместным будет поддержать шутливый вызов. Впрочем, на губах Элизы появилась добродушная улыбка, отчего Акулина весело хмыкнула:

— Будет вам, Григорий Денисыч, в краску вгонять! Какая с меня барышня благородная, чистый срам! А наряды-корсеты не своей волей одела, а по нужде хозяйской, да слову Лизаветы Григорьевны!..


— Ну, ладно, ладно, Акулина, я же не в осуждение, наоборот! Просто ничем ты от мещанских девок, да и дворянских многих, не отличаешься, могу поклясться!


— Скажете, Ваше Благородие! Я ж споначалу вообще в этих надёвках, будто пест в макитре толоклась, сладу не имела, хоть давно, кажись, приучена уходом... Но одно со стороны, а самой-то — дело нешутейное! Но Бог не выдаст, свинья не съест, притерпелась. Только на духу скажу, что в горнице лад, то в поле невпопад, для чёрной работы негоже...


— Так слышал, вроде ты в начальницах утвердилась, отчего же не одеться прилично? На обедне посреди знатных дам стояла, не посрамила собрание. — Тут Григорий Денисович лукаво прищурился, намереваясь чуть более вольно пошутить, чем обычно в домашнем обиходе:


— А признайся, ma belle amie, о чём в праздник молилась, чего просила, как девицам на выданье полагается?

Элиза укоризненно покачала головой, а горничная рассмеялась:


— Так знамо о чём просят: "Батюшка Покров, покрой землю снежком, а меня женишком!" Только на службе при честных дарах такое грех вымаливать, а вот потом — пожалуйста!.. Да смотрите, неужто взаправду снег?


Все потянулись к переднему оконцу, где за дюжими плечами Матвея видны были седые тучищи. Пришлось барину приоткрыть дверь и выглянуть. Ощутимо дохнуло холодом, и заметны стали "белые мухи", кружимые резким ветром.


— В самом деле! Выпросили таки! — Григорий Денисович хлопнул себя по колену, усаживаясь обратно в ликующем настроении, словно сбылся самый выгодный его прогноз на бирже. — Теперь дело за женихами, pas vrai [не так ли]?


Похоже, основной посыл спича был обращён к дочери, но она и бровью не повела. Возможность изменения девичьего статуса на любое, пусть престижное замужество казалась ей как никогда вздорной химерой. Пожалуйста, плетите свои интриги, и хоть вся губерния соберётся на званный пир, что с того? У неё есть путеводная звезда, да, невозможно далёкая, наверное, недостижимая, но самая прекрасная на свете!


Элиза закуталась поплотнее в стёганный жакет и предалась радужным грёзам, выбросив из головы досужие тезисы и не обращая внимания на bla-bla спутников.