LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Тихие игры. Все главы. Законченный роман
http://lesboss.ru/articles/74456/1/Oeoea-eadu-Ana-aeaau-Caeiiaiiue-diiai/Nodaieoa1.html
Sonja Gatto







My heart is like an open highway
Like Frankie said
I did it my way
I just wanna live while I'm alive
It's my life

© Bon Jovi

http://www.facebook.com/sonja.gatto
 
От Sonja Gatto
Опубликовано в 7/06/2017
 
Ура! Книга закончена. Слетели исправлены :)

НеЭротическая проза. Лесбиянка откроет колясочнику, что женщинам надо чуть больше, чем то, что болтается у мужчин между ног. Девочка, повиснув на волоске от смерти, спасет мать от пьянства. Фотограф ревнивой выходкой захочет разбить карьеру близких. Феминистка, разоблачающая мужчин, попадет в сети обаятельного ловеласа. Портовый грузчик выиграет целое состояние, в то время как спортсмен — неуравновешенного коня. А мальчик, в которого никто не верил, всех удивит. Хирург успеет, и все закончится хорошо! Это ли не главное?)
История cо множеством лиц.

ОГЛАВЛЕНИЕ
 
I ЧАСТЬ
 
II ЧАСТЬ
 
III ЧАСТЬ
 
IV ЧАСТЬ  

ПРОЛОГ
Пролог

Вилла герцога Фарнезе, 1997 год

Амальфийское побережье, Италия

 

 

 

Пожалуй, если разматывать этот цветастый клубок страстей, то начать стоит с едва заметной голубой нити, что распушилась на конце, выбиваясь из глянцевого узора кресла. Этот пушистый кончик, изъян на парчовом рисунке подлокотника, лишил аппетита и покоя герцога Фарнезе.

Как вышло, что обивка, которая радовала ещё его матушку, так быстро поистрепалась? Починить узор или заменить гарнитур? И почему он должен этим заниматься? Почему он наблюдает за этим уже неделю, и никто не доложил. Надо заменить экономку. У них срок годности восемьдесят дней, а после становятся рассеянными курицами, все пускают на самотёк — расслабляются.

В узких высоких дверях показался молчаливый дворецкий. В руках он держал серебряный поднос, и герцог благодушно кивнул. Воодушевлённый приглашением, прислуга бесшумно выступила из темноты коридора и засеменила к хозяину через большую светлую до рези в глазах столовую.

Лениво и неспешно, что было по мнению Фарнезе неоспоримым достоинством «породы», Фарнезе стянул конверт с подноса и небрежным взмахом руки отпустил дворецкого.

Стараясь скрыть нетерпение, сохранить вальяжность, вскрыл конверт серебряным ножом для масла и развернул письмо.

 

«Ваша светлость,

Помня об увлечение юной Франчески конными играми, мы счастливы пригласить её светлость, герцогиню Фарнезе на ежегодные спортивные игры по конкуру, которые состоятся в последнее воскресенье сентября на вилле Морицетти. Вы и ваша дочь окажут честь нашему дому и украсят это событие своим присутствием.

В ожидании скорого ответа

Искренне ваши, Альфредо и Лаура Морицетти».

 

«Даже писульку без жены сочинить не может…” — фыркнул Фарнезе.

Покрутил письмо, пробуя кончиками пальцев текстуру бумаги на ощупь: именное, написанное от руки, значит, количество мест лимитировано. И будут важные птицы. Фарнезе давно хотел поговорить с Морицетти с глазу на глаз о льготном заеме и, возможно, партнёрстве. Как бы герцог по крови не крутил нос от удачливого банкира с низов, тот зарекомендовал себя в бизнесе с лучшей стороны. Если вы с Морицетти — ваши финансы под надёжным контролем. В мире цифр этот ловкий малый разбирался.

Однозначно, приглашение принять надо. Только вот…

Перевёл взгляд на другой конец стола, где тише воды, ниже травы и почти не дыша, сидела юная герцогиня Фарнезе — тонкое и звонкое существо, с длинной чёлкой на пол-лица. Франческа, будто почуяла, что дело касается её, оторвалась от гипноза содержимого тарелки и вопросительно посмотрела на отца.

Фарнезе отвёл глаза: ненавидел этот невинно-открытый любопытный взгляд, царапающий его, пробирающий до пят.

— Да хватит мучить эту несчастную свинину! — не выдержал Фарнезе, когда Франческа ковырнула блюдо очередной раз и мученически взглянула в тарелку. — Можешь приступать к десерту. Или идти.

Словно из ниоткуда возникла услужливая прислуга, унесла неугодное блюдо и заменила приборы.

Франческа выбрала второе. Когда ещё на неё свалится такое благословение: быть отпущенной после обеда — свободное время! — а не бдение с отцом в библиотеке, который сажал дочь за энциклопедии, а сам усердно делал вид, что читает газету, сражаясь с послеобеденным сном.

Когда шаги юной Фарнезе утихли, герцог отхлебнул кофе и ещё раз перечитал приглашение.

Чем больше он думал о конных играх, тем больше распалялся на дочь. В том, что он наговорил Морицетти о страсти Франчески к лошадям не было его вины. Пусть Франческа боялась даже подойти к лошади, не говоря уже о том, чтобы залезть на неё. Но именно разговоры о детях — вот, что сблизило его с банкиром. Тот мог бесконечно нахваливать своих близнецов, погодок Франчески: девочку Доминик и мальчишку Джордано. А какой родитель уступит чужому ребёнку? Так что, можно сказать, что и злого умысла не было. Но забрать свои слова обратно поздно. До соревнований ещё неделя!

А если Франческа не будет принимать участие в соревнованиях? Только сопровождать отца? Да она тут же его подставит: ей палец в рот не клади, а дай с кем-нибудь поделиться своими переживаниями.

Уже слишком похожа на мать. Слишком голубые глаза, слишком большой рот, слишком тонкая шея на тощих плечах. Такая же бесполезная. С каждым днём её внешний вид приносил почти физическое недомогание, а тонкий голосок приступы мигрени. Но он же должен быть хорошим отцом.

«Бедняжка столько пережила».

А о нём кто-нибудь подумал? Изнуряющие истерики, развод, болезнь, похороны. Фарнезе дёрнул за парчовую нить, и она потянула за собой остальные, сминая цветок узора.

Ничего, он что-нибудь придумает. А пока: заменить весь гарнитур и экономку.


1. ПЕРВЫЙ КОНТРАКТ

I часть

1. Первый контракт

1997 год, последнее воскресенье сентября,

Вилла Морицетти, Неаполь

 

 

Мелкая была единственным достойным соперником. До разминки она не снизошла, а явилась прямиком на боевое поле. Но внимание Кай было приковано к её коню, Асмодею: ярко-рыжий вёрткий жеребец с сильным толчком на прыжке. Видела его раньше на выставках, читала о нём как о самом перспективном молодняке. Но чтобы так близко! Всадница уверенно завела коня на брусья, затем срезала поворот, что дало им преимущество по времени и, выровняв жеребца, свернула на препятствие. Не туда. Трибуны взвыли:

— Влево-о-о!

Поздно: жеребец оттолкнулся от земли и воспарил над выкрашенной во французский триколор жердью. Звук гонга оповестил о безрадостном финише.

— И всадник под номером пятнадцать на Асмодее дисквалифицирован за нарушение маршрута… — пробурчал судья.

«Пятнадцатая» въехала на разминочное поле вышагивать жеребца. В эмоциях рванула подбородочный ремешок, сняла шлем и повесила его на столб изгороди, рядом со шлемом Кай. Со стороны ворот к ней уже спешил конюх, в то время как сзади раздалось задорное улюлюканье:

— Принцесса проиграла! — на заборе сидел её погодка: мальчишка лет двенадцати.

«Пятнадцатая» ответила красноречивым интернациональным посылом среднего пальца и спрыгнула с Асмодея, вверяя его конюху. Кай тоже попала под раздачу колючего взгляда несостоявшегося лидера. Нет ничего позорнее, чем забыть маршрут на пути к кубку. Мальчишка лишь самодовольно хмыкнул и спрыгнул с изгороди.

— Доминика Морицети на Асмодее показала лучшее время, но снята за нарушение маршрута. Победила синьорина Франческа Фарнезе на Сегире!

Кай даже не сразу поняла, что это о ней.

— Франческа Фарнезе?! Где синьорита Фарнезе! — искал девушку главный судья среди участниц. Те сбились в стайку и шушукали между собой. Кто-то показал на Кай. Точно. Она же победила…

Кай Вельтман принимала поздравления, сидя верхом на Сегире, скромно опустив голову: выигрыш в их планы не входил, приходилось действовать по обстоятельствам. Как только непривычно длинное чествование закончилось, девочка передала кобылу конюху, а сама незаметно улизнула.

Вечером, во время шумного празднеснества, Кай невидимкой подкралась к тенту и прислушалась. Смех и мужские голоса:

— Герцог Фарнезе как вам удалось скрыть такое талантливое дитя?

— Дочка строго воспитывается в закрытом пансионе. Ну, кто ставил против?

Раздался глухой смех мужской компании. Кай готова была поклясться, что слышит, шелест новеньких купюр. Самый момент выйти из тени.

— Мы на минутку, — герцог болезненно взял Кай под локоть и силой потащил в сторону конюшен.

— Что ты здесь делаешь?! Хочешь подставить? — забрызжал толстяк слюной в лицо, когда они скрылись от посторонних глаз.

Кай отпихнула грузного мужчину:

— Мы договаривались! Я победила — платите. Иначе все узнают, что ваша племяшка даже подойти к лошади боится!

Пыхтя и потея, Фарнезе полез за кошельком, одну за другой он вытягивал банкноты. Кай придирчиво пересчитала купюры.

— Здесь не все!

— У меня больше нет!

— Дайте посмотреть!

Кай выхватила кошелёк и изощренно потормошила его. Маленькая воровка выгребла у Фарнезе все. Даже мелочь.

— У тебя там карточки остались, — отдала кошелёк взволнованному толстяку. — Если я ещё понадоблюсь, вы знаете, где меня найти. Только уговор: деньги сразу по завершению. Это на будущее.

Кай пнула мыском сапога какой-то цветок, глядя, как герцог удаляется. Когда из темноты донеслись приветствия Фарнезе, услышала за спиной приятный голос:

— Так ты не Фраческа Фарнезе!

Похоже, говорила её сверстница. Кай обернулась.

— А ещё я заглянула в твой шлем, — «пятнадцатая» показала отрезанную именную бирку. Амуниция у всех в клубе одинаковая.

— Shit…, — выругалась на выдохе.

— Идём, — рядом колыхнулись кусты, и тёмная фигура в сгущающихся сумерках уверенно пошла к конюшням.

Что ж, не все хорошо заканчивается. Юная немка решила плыть по течению. Пройдя по коридору слабо освещённой конюшни, остановились у денника. Кай бросила взгляд на табличку и обомлела: Асмодей. Молодой нарядный жеребец заинтересованно вытягивал шею к непрошеным гостям, влажным блеском сверкали большие любопытные глаза.

— Чего ты хочешь? — Кай невольно коснулась бархатной морды.

— Ты красивая.… Вблизи. А внешне так похожа на мальчика.

«Пятнадцатая» поглаживала плечо Кай, потом перебралась к длиной белой шее, в то время как конь доверчиво тыкался в ладонь Кай, легонько захватывал губами рукав редингота.

— Где ездишь? Я тебя у нас не видела.

— В Неаполитанской школе, у Скотрезе, — Кай произнесла это с такой гордостью, что «пятнадцатая» заинтересовалась.

— Это?

— Лучший тренер, а я… его лучшая ученица!

— У тебя хорошая осанка. Я сразу издалека заметила, что ты не Франческа.

— Ты знаешь Франческу?

— Как-то встречались, — в голосе проскользнула кислая интонация.

— Что она за человек?

— С ней скучно, она очень зажата… очень правильная, что ли. Нравится? — «пятнадцатая» по-хозяйски погладила Асмодея.

— Ещё бы! Он лучший.

— По нему многие с ума сходят. Лучшее к лучшему. Хочешь его?

— Издеваешься…

— Чисто теоретически, — облокотилась о дверь денника и внимательно рассматривала мошенницу. — На что ты готова ради него?

— На всё.

— Отличный ответ.

Рука скользнула на затылок Кай и потянула на себя. Случился поцелуй. Но вовсе не застенчивой, скромный, как бывает в первый раз. «Пятнадцатая» определённо знала, что делает. Кай задохнулась от неожиданности. Как будто она была героиней фильма триллера. Нет, ужасов! И все — и подмена Франчески, и стычка в саду, — всё было подстроено. Она всего лишь хотела заработать сделкой, а попала в руки несовершеннолетней маньячки. Сердце галопировало в ушах, хотя ничего страшного ведь не происходило.

Пока двери конюшни не хлопнули.

По коридору разнёсся приглушённый всхлип, и в их сторону зазвучали торопливые шаги.

— Сюда! — «пятнадцатая» впихнула Кай к Асмодею.

Ноги сами подкосились и Кай опустилась на мягкие опилки. Засов шумно задвинули с другой стороны: вот она и осталась наедине с мечтой. Асмодей компании обрадовался и стал исследовать гостью, вдыхая большими ноздрями новый запах. И можно не спрашивать разрешения у хозяйки на «угостить коня вкусняшкой».

Шаги по ту сторону двери остановились. И женский голос испуганно выдохнул:

— Святая Троица! Доминик, что ты здесь делаешь?

Любопытство пересилило, и конь поднял голову.

— Соскучилась по нашему красавцу, — Доминик погладила жеребца по морде, протягивая припасённое лакомство. Асмодей увлечённо зажевал на зависть соседям. Кто-то ударил копытом по деревянной двери.

— Ишь, нетерпеливые...

Кай слышала, как «пятнадцатая» отошла от Асмодея и направилась в сторону выхода, где от зависти выносила двери денника вороная кобылица. Через несколько минут шум прекратился.

— Родители тебя обыскались. И гостей нехорошо оставлять, — раздражённый голос женщины отдалялся.

«Гувернантка?» — гадала Кай.

— Тетя-а-а-а, — лилейно ласковые нотки внушения, — ну что вы так волнуетесь? Иду я уже. Как вам выступление?

— Синьорина Фарнезе была великолепна. Слышала, она ещё и набожная девушка. Вот с кого пример брать надо… Куда твоя мать смотрит: бегаешь по закоулкам, от людей прячешься. Перепачкалась вся, растрёпанная, опилки в волосах! Будь я твоей матерью...

Дверь конюшни захлопнулась, и Кай так и не услышала, что было бы, будь эта строгая синьора на месте матери Доминик. Обняв напоследок коня, она просунула руку между решёток и осторожно отворила засов. Выскользнула на улицу и, держась тени, проскочила через шумный гостевой вход. На основании узорной кованой ограды, что окружала владения банкира Морицетти, белесо мелькнула пачка. Сигареты! Кай цапнула находку и радостно присвистнула: чья-то последняя заначка вместе с зажигалкой: лучшего окончания дня и не придумаешь.

Прислонилась к узорной ограде в тени и закурила. Огонёк вспыхивал при каждой затяжке, обдавая лёгкие вяжущим жаром. Пальцы тряслись мелкой дрожью.

Почти не попалась. Если «пятнадцатая» наплетёт что-нибудь про них с Фарнезе, так на нее тоже компромат есть. Надо же, с Асмодеем познакомилась. А что пришлось поцеловаться с какой-то выскочкой — ерунда. Что-что, а уверенности и теоретических знаний этой девице с лихвой хватит ещё на ближайшие лет пять. Да и потом не так уж это было и противно…

Сигаретный дым царапал горло. Кай размазала окурок об основание ограды и поспешила домой.

 

***

 

Уши, щеки, шея, плечи нестерпимо горели. Кай прикоснулась пылающим лбом к окну, пытаясь заглушить жар от материнских побоев. В глубине души она ликовала: рукоприкладство Вельтман-старшей было куда приятнее ее моральных терзаний с театральным заламыванием рук и призывами к главе семейства разрешить ситуацию. Правда, к огромному сожалению, эта часть спектакля обязательная в семейном репертуаре. Сегодня оказалось достаточно прокуренной одежды.

«Моя дочь не будет курить!»

Кай мотнула головой, ввинчиваясь лбом в стекло: «Откуда такое убеждение? Желание? Правило? Можно подумать, Фридрих, — кинула взгляд на черно-белое фото молодого человека лет двадцати трех на письменном столе, — не брал в руки сигареты?» Сколько раз она видела как он, сидя с отцом в кабинете, раскуривал свежие самокрутки. И не было крика и истошной истерики. Кай шумно вздохнула.

— Да прими же ты, наконец, участие! — мать все еще не теряла надежды найти поддержку у отца.

— Ханна, воспитывать дочерей — женское занятие, — прокуренный и невозмутимый, голос с ноткой недовольства и разочарования в жене и дочери. Наверняка седовласый профессор Кристиан Вельтман даже не оторвался от дипломных работ студентов.

Родное нелитературное ругательство в устах учительницы немецкого языка давно перестало резать слух. Неожиданно дверь в соседнюю комнату резко хлопнула. Мать удалилась в спальню, и Кай, осторожно и тихо (будто ее могли услышать), присела на корточки, припав к стене, разделяющей детскую с родительской спальней. Застыла, вслушиваясь в тревожные шорохи по ту сторону. Так и есть — самодовольно хмыкнула — из спальни донеслось тихое, сдавленное поскуливание. Это плакала мать. Она всегда плакала после избиения дочери. И от этого было вдвойне приятно. Наедине с собой Кай могла не скрывать шальную, слегка сумасшедшую улыбку: вот она — справедливость.

Ноги затекли, но девочка не спешила отлипать от стены. Она с жадностью впитывала каждый звук. Это ее эмоциональная пища. На ней она будет держаться до следующего скандала.

Рыдания за стенкой прекратились, и Кай села на пол, вытянув затекшие ноги. Стена холодила спину. Отец — известный профессор математики Неаполитанского университета имени Фридриха II, мать — уважаемый учитель немецкого языка одной из частных школ. И их ребенок — самый лучший во всем. Она пример для подражания и причина зависти других родителей. Уравновешенная, всегда аккуратная, пунктуальная, сдержанная, вежливая, — Кай подтянула к себе колено и посмотрела на тонкие длинные пальцы, в которых держала сигарету и хмыкнула: "Ни дать ни взять: собрание немецких добродетелей".

Взгляд вернулся к фото на столе. Кай поднялась и медленно подошла к одинокому снимку в золоченой раме. Пальцы скользнули по стеклу. Фридрих Вельтман: гордость отца, отрада матери, божество сестры. Большой, умный, сильный, всепонимающий, всеразрешающий и всепрощающий. Светило немецкой физики. Застрелен при попытке пересечь Берлинскую стену[1], когда его сестре было шесть лет. Молодой человек и не предполагал, что родители договаривались о побеге на Запад. Своим необдуманным поступком Фридрих поставил их под удар. И это в то время как Вольфганг Фогель[2] вел переговоры о «перепродаже» их отца на Запад! Началось следствие и допросы. Несколько лет ада. Как только открылись Бранденбургские ворота, семья уехала в Италию, где старый друг отца предложил ему место.

Уроженка Восточного Берлина оказалась значительно взрослее итальянских сверстниц. Она смотрела на них свысока и с холодной отчужденностью. Девочки со своими куклами ей казались просто детьми. Кай ненавидела школу и командные виды спорта. Поэтому и выбрала верховую езду. Спорт для одиночки. Где все зависит от тебя. Отстоять свое желание было нелегко. Тем более — троеборье[3]. Это был вызов окружающим, себе.

«И ведь я старалась, Фридрих. Очень. Помнишь, когда ты уходил, я обещала тебе быть умницей. Я помню. Не расстраивать маму… — она рассеянно водила пальцем по снимку. — Но ведь, — отчаянно замотала головой, шумно выдыхая воздух, — я не расстраиваю ее. Понимаешь? — вопрошающий взгляд на фото. — Она сама… Сама все портит. А я… Я ведь даже эти соревнования выиграла сегодня. — Кай прислушалась к тишине родительской спальни и шуршанию листов дипломных работ в гостиной, — Ненавижу», — рука накрыла фото и перевернула его лицом вниз.

Засыпая, накрывшись одеялом с головой, Кай думала о том, что, конечно же, завтра, когда она придет домой с тренировки, фото брата будет стоять на прежнем месте. И вечномолодой и всеми любимый Фридрих Вельтман снова будет смеяться ей в лицо из своей золоченой рамки. Но это было сейчас неважно. Как впрочем, и ответ на вопрос, как самый близкий и любимый человек стал для нее злейшим врагом и источником всех бед.

На спящем лице юной фрау застыла мечтающая улыбка, причиной которой служили события насыщенного дня: кругленькая сумма, заработанная честным и тяжким трудом, странный поцелуй с зарвавшейся итальянской девицей, выкуренная до конца сигарета и, конечно, мечты об Асмодее. И последнее у нее никто отнять не сможет.

 

***

 

— Папа, я хочу лошадь, — мягко, но уверенно. И никаких просящих интонаций.

— Угу, — отозвался удачливый банкир по фамилии Морицетти, отрываясь от отчёта. Он любил, когда дети заглядывали к нему в кабинет и ценил подобные моменты.

— Пап, я хочу Асмодея, — девочка подошла вплотную к столу и добавила, как ни в чём не бывало. — Подарить.

После длительного молчания банкир понимающе кивнул. Сын шарлатана-неудачника из Штатов, жертва обстоятельств и беженец по необходимости, Альфредо Морицетти никогда не ругал своих детей. Даже если они хотели отдать даром перспективного жеребца, на котором можно было делать деньги. И не маленькие.

— Присядь. Подарить или всё-таки одолжить?

— Подарить, — чёткое, осознанное желание. — Девочке, которая выиграла состязание за Франческу Фарнезе.

Банкир откинулся на спинку кресла и захохотал.

— Она способная, — обиженно надула губы дочь. — И ещё: я дала ей слово.

— В смысле? — смех прекратился, Альфредо подался вперёд.

— Я пообещала подарить ей Асмодея, — о подробностях своего решения Доминика талантливо умолчала. — Точь-в-точь как ты обещаешь своим партнёрам что-то сделать для них — и делаешь.

— И? — в душе финансиста закипала буря. Морицетти-старший терпеть не мог ситуаций, когда приходилось выбирать между материальной выгодой и ценностями, с помощью которых он моделировал своё окружение и в которые верил сам. Но хуже всего для Альфредо были вот такие «конфликты интересов» с детьми и женой. Одно ранящее слово, один некрасивый, нечестный поступок — и всё: доверие утеряно, благополучие закончилось, взаимопонимание умерло.

Повторять судьбу отца и его ошибки финансист упрямо не желал, а потому сдерживался.

— Я… поступила как ты, — девочка уже поняла, что эта лошадь почему-то очень дорога папе, но отступать не собиралась. Только если совсем-совсем не удастся договориться… Тогда она попробует другие способы.

— Дорогая, далеко не все становятся моими партнёрами, — папа-банкир был столь же непреклонен, сколько терпелив.

— Это лучшая ученица тренера Скортезе, — Доминика пошла ва-банк. — Если она выиграла за Франческу, значит, выигрывала для себя. Значит, выиграет ещё, но уже с Асмодеем, — поток пламенных речей иссяк, голос дрогнул. — Кому от этого плохо? — полувопрос-полупросьба.

Взгляд главы семейства неожиданно потеплел. Тринадцатилетняя дочурка только что попыталась продать папке чужой потенциал и даже попросила задуматься о рисках этой инвестиции. Альфредо довольно прищурился — у него подрастала смышлёная смена.

— Хорошо, Мика. Как её зовут?

— Кай Вельтман, — с готовностью ответила дочка и тут же попросила, — мы ведь никому не скажем, что она выступила вместо Франчески? Я знаю, это нечестно…

— И незаконно, — добавил отец, соглашаясь. — Надеюсь, я первый и последний раз слышу о подобной авантюре, — Морицетти чётко обозначил границу дозволенного.

Предавать дело огласке ему не хотелось. Это было невыгодно во всех смыслах: подмочит собственную репутацию, потеряет клиентов, а в лице Фарнезе наживёт врага. «Нечистоплотен, — мелькнула мысль. — Отметить как неблагонадёжного…»

Доми послушно кивнула. Внутренний голос подсказывал, что они с папой почти договорились.

— Я подумаю, как сделать так, чтобы всем было хорошо, — продолжил финансист. — Обещаю.

Ребёнок не должен мучиться в неизвестности. А папино слово — это Слово.

Доминика давно покинула кабинет отца, а он все никак не мог сосредоточиться: сегодня его Принцесса разоблачает жуликов и дарит мошеннику перспективного жеребца, а завтра? Финансист гнал от себя неутешительную мысль о генах. В деда? Или в его самого? Пусть дочь и прикрывается «благими» намерениями, но за любимой улыбкой маленькой Принцессы в последние дни стояло что-то большее. Сложное. Как же просто с Джордано! Что же он упустил? — Альфредо растерянно катал в руках карандаш, глядя на фото с соревнований в левой части экрана. На правой половине красовался снимок юной Франчески, урождённой герцогини Фарнезе. А девочки, действительно, похожи — светловолосые, коротко стрижены, кожа у обеих бледная: слышал, что у Франчески то ли мать, то ли бабушка северная француженка. Черты не выражено правильные. А в шлеме так вообще все на одно лицо! Не сними его подставная девочка, после выступления — никто бы, пожалуй, и не догадался. И не надо, чтобы догадались. Фарнезе нужны ему. А что отец Франчески дурак, так аристократичность не есть знак равенства умственным способностям. Об этом американский беженец Вудс без рода и племени мог читать лекции.

— Мы тебя к ужину заждались, — в кабинет вошла Лаура.

Альфредо рассеянно посмотрел на супругу. Их странный порицаемый брак сулил молодым людям иллюзорную свободу с пактом о ненападении, но с рождением близнецов и переходом Банка в его подчинение все изменилось. Он хотел свободы, и она дала ему. Хотел хорошую крепкую семью, и она позволила ему создать её. Он хотел быть лучше своего отца, и она поддержала его: после заключения брака Фред Вудс принял фамилию жены, порвав с корнями и прошлым, став Альфредо Морицетти.

— Знаешь, — он отодвинул бумаги в сторону, расчищая место на столе, чтобы Лаура смола привычно присесть на краешек, — ко мне тут Мика заходила. Я начинаю волноваться...

— Волноваться надо, когда твои дети не приходят к тебе. Так что там у вас за тайны? — Лаура ближе придвинулась к мужу.

— Она просила подарить Асмодея какой-то девочке.

— Подарок подруге на День рождения? — уточнила Лаура.

— Нет. Не на день рождения. И даже не подруге.

— Незнакомой девочке?

— Девочке, которая выиграла соревнования за Франческу, — указал взглядом на снимки.

— Я поговорю с ней, — Лаура подалась вперёд, но Альфредо удержал её.

— Не стоит… я уже дал ей косвенное согласие.

— Сегодня она дарит коня, завтра — дом.

— Не запрещать же ей играть со сверстниками. У неё и так мало друзей.

— Но и забывать не стоит, что вещи стоят денег. А друзья… не приобретаются ни подарками, — она указала на экран монитора. — Ни шантажом.

— Я подумаю, как это можно обыграть.

— А я подумаю, как это в будущем предотвратить, — она поцеловала супруга и соскользнула со стола, увлекая за собой в столовую.

Детство без детства и неспокойная юность Альфредо Вудса-Морицетти сформировали поистине чудесную систему ценностей. Например, он считал, что хороший родитель обязан научить ребёнка двум важным вещам: видеть возможности и использовать их во благо. Особенные отношения сложились у банкира и с финансами: деньги — верил он — не хозяин человеку и не цель жизни, а всего лишь инструмент для достижения некоторых возможностей, товар обмена. Их нужно тратить и вкладывать — с умом, разумеется. И Морицетти вкладывал: в перспективные проекты, нестандартные, но полезные решения и в людей с горящими глазами.

Если бы пост управляющего крупным банком достался ему благодаря папиным связям, а кругленькое состояние (которое он считал удовлетворительным для жизни, но недостаточным для инвестирования всех интересующих его проектов) — по завещанию покойного дядюшки-миллионера, то, скорее всего, Италия получила ещё одного господина Фарнезе или Маринелли. И тогда богатенький мистер Вудс, а не синьор Морицетти, маниакально множил своё состояние всего с одной целью — чтобы потом потешить зажравшееся самолюбие и задобрить скрытые комплексы блэк-джеком, шлюхами и другими земными благами. Но жизнь вынужденного эмигранта сложилась куда интереснее и осмысленней.

Он научился сочетать практичность американца со щедростью итальянца. И именно эти качества помогли ему выявить справедливую закономерность делового мира: инвестор по-настоящему выигрывает, если от проекта, в который он вложился, выигрывает общество. С этой точки зрения, Фарнезе выкинул деньги в трубу и подтолкнул племянницу на лёгкий путь с тяжёлыми последствиями. Будет ли рад сам, когда придут проценты? Следуя своей логике, Альфредо решил конвертировать настойчивые детские просьбы во что-то полезное и вполне осязаемое. Он навёл справки о юной ученице тренера Скортезе (а заодно и о нём), пообщался с юристом — и порадовался, что всё сложилось как нельзя лучше.

У финансиста было двое детей, и он питал самые смелые надежды относительно их будущего. Морицетти рассчитывал, что-либо они заинтересуются его делом и продолжат его, либо выберут что-то другое и в их глазах он увидит восторг, энтузиазм и увлечённость. Поэтому текст договора на передачу Асмодея в надёжные руки отец и дочь сочиняли вместе.

— Асмодей — очень перспективный конь. С умелым всадником он станет выигрывать. Уже сейчас за него готовы предложить много денег, и представь, что будет потом. Согласись, неразумно отдавать его просто так, без всяких условий.

Довольная Доминика кивнула. Конечно, отец не знал, что Кай получает коня вовсе не бесплатно, но разве стоило об этом говорить? Нет, разумеется, нет!

— Пусть часть призовых… скажем, десять процентов… синьорина Вельтман будет переводить на счёт одного или нескольких учреждений вот из этого списка. Здесь детские больницы, сиротские приюты, очень бедные школы. Им нужна помощь, нужны деньги, и это нам всем по силам. С нашей стороны — Асмодей, со стороны синьорины Вельтман — профессиональные умения. Кстати, — банкир широко улыбнулся, — теперь ей не придётся выдавать себя за других. Не солидно.

Отец слово сдержал. Доминика была в восхищении. Совершенно неожиданно она засыпала его вопросами, из которых «Почему сиротским приютам не хватает денег?» и «Кто скидывается на призовые для победителя соревнований?» были самыми безобидными. Папа вовремя просёк, что дочь примеряет участь Асмодея на других лошадей семейства Морицетти, и тихо присвистнул.

— К каждой лошади, как и к каждому человеку, — свой подход, Мика. С одним легко, а с другим — всё сложно, — финансит мягко вывел дочурку из кабинета, чтобы «переключить» её на что-нибудь другое. — С Асмодеем и повозиться-то как следует не пришлось. Иначе не обойтись нам без юриста, — уголки губ заметно дрогнули; Альфредо предательскую улыбку сдержал.

— Юриста? — сосредоточенно переспросила Доминика. Сейчас она лихорадочно соображала, как можно воплотить в жизнь гениальную задумку. — А как им стать?

 

***

 

 

— Ещё три круга восьмёрок, потом перейдёшь на шаг. Отдохнёте.

— А препятствия? — кобылица Кай послушно выводила на манеже замысловатые узоры.

— На сегодня хватит, — Скортезе покачал головой и усмехнулся рвению ученицы.

— Тренер Скортезе? — в сосредоточенной тишине, незнакомый голос прозвучал почти угрожающе. Тем более выбивался из картины окружающего мира его обладатель: высокий итальянец в дорогом костюме. — Мне сказали, что я могу найти здесь тренера Скортезе. Это вы? — незнакомец обратился к тренеру, и Кай насторожилась. Лошадь повела ушами.

«На вечеринке были такие же фраера...» — скосила взгляд в сторону незнакомца, но лошадь не остановила. Молодой человек приблизился к тренеру.

— Он самый, — Скортезе сверкнул фирменной улыбкой.

Лошадь Кай сокращала дистанцию, с каждым шагом приближаясь к мужчинам: уж очень было интересно, о чём разговор. Вельтман превратилась в слух.

— Могу я увидеть вашу лучшую ученицу?

Сердце неприятно ёкнуло.

— Кого? — Скортезе был озадачен.

«Вот и за тобой пришли… И что теперь? — Кай почувствовала, как у неё опять начинают гореть уши, — ну все. Интересно, что наговорила им эта полоумная? Неужели сказала ПРАВДУ? Или может её папашка пытал? Конечно! Наверное прокололась», — ладони вспотели.

— Вашу лучшую ученицу.

— Понимаете, — тренер откашлялся, красноречиво давая понять наглецу, что он не может ему помочь. — Они все… лучшие.

Кай усмехнулась: «Ну что, съел!»

— Ладно, — молодой человек казалось, растерялся, но ненадолго. — У меня есть её фамилия, — и он победоносно улыбнулся наезднице.

«Вот дерьмо… Думай Кай, думай!»

— Хорошо, тогда, может быть, вы мне КАК ПЕДАГОГУ шепнёте, — голос тренера был тих и вкрадчив, — кого некто считает моей ЛУЧШЕЙ ученицей?

Вельтман слышала биение своего сердца в ушах, как до неё донеслось:

— Кай, — раздражённо крикнул Скортезе, — на сегодня хватит.

Она подавлено кивнула, остановилась и соскользнула с лошади.

— Кай Вельтман?

Тренер перевёл глаза незнакомца.

— Кай? Кай Вельтман? — вопросительный рефрен-пощёчина.

Замерла как вкопанная.

«Так она не лучшая? Зато самая самоуверенная!»

— Вы и есть та самая Кай Вельтман? — оживился незнакомец.

— Что. Вы. Имеете, — слова давались ей с трудом, на щеках горел румянец. — В виду?

— Неважно, что имею в виду я. А вот Доминика Морицетти просила передать вам эти документы, — он протянул папку. — Один экземпляр наш. Будьте добры, подпишите его сейчас. Если вы, конечно, со всем согласны.

Скортезе недоуменно хранил молчание, переводя взгляд с гостя на ученицу.

— О да, простите, — незнакомец спохватился и протянул свободную руку тренеру. — Луиджи Даркато, поверенный синьорины Морицетти. Поздравляю, синьорина Вельтман, с удачной сделкой.

Кай взглянула на тренера, ожидая немого разрешения. Как только мужчина принял поводья у всадницы, девочка взяла в руки папку с документами и маленькую тяжёлую золотистую ручку.

— Мне надо… ммм… — оценивающий взгляд на стопку листов с фирменным логотипом, — дать ответ сейчас?

— Да, — Луиджи небрежно глянул на массивный стильный циферблат в золотом корпусе. — У вас пять часов до окончательного решения. В противном случае Ваше молчание будет рассматриваться как отказ от сделки.

— Сделки, значит, — озадаченно помычала под нос Кай. Глаза её стали округляться, а краски отхлынули от лица.

— С тобой все в порядке? — тренер коснулся плеча девочки, но реакции не последовало. — Эй, кто-нибудь! Да заберите, наконец, лошадь! Мы закончили! — на громогласный рёв Скортезе из стороны денников вынырнула младшеклассница и увела кобылу, опасливо озираясь на троицу. Интересно, что могло вывести тренера? Вроде они неплохо справились с программой. Да и Вельтман его всегда радовала.

— Ja… Der Vertrag...

На негнущихся ногах Кай подошла к трибунам и тяжело присела на пластмассовое сидение. Сидела и раскачивалась из стороны в сторону. На коленях лежали бумаги.

«Ну же, посмотри, что там!»

Опустила глаза и зацепилась за абзац, выделенный жирным:

«Я, Доминика Морицетти, передаю Кай Вельтман принадлежащего мне жеребца Асмодея чистокровной верховой породы (родословная в...)». А дальше буквы начали прыгать перед глазами, словно преодолевая препятствия. Кай безуспешно пыталась сосредоточиться на тексте...

«передаю Асмодея»

«На что ты готова ради него? — На всё».

— А-с-м-о-д-е-й, — прошептала с нежностью, такой нехарактерной для угловатой, вспыльчивой и упрямой девчонки. На лист упала капля. Кай неловко размазала её пальцем. Что с ней? Она же счастлива. Она так стремилась заполучить его, и вот...

— Завтра, — раздался над головой голос Луиджи, — его переведут сюда. Синьорина оплатила постой в вашей школе на несколько месяцев вперёд. Соответственно, вы уже поняли, что Асмодея вам передают на определённых условиях.

Кай резко подняла голову: щёки блестели от непроизвольных слёз. От слов мужчины они ещё и запылали. В горле пересохло.

— Ха! — к ним присоединился тренер. — Вот так номер, тебе отдали золотую лошадь?! — он присвистнул. — Тогда нечему удивляться. Я бы рехнулся на месте, получи я за красивые глаза жеребчика своей мечты. А что за условия, кстати? — он заинтриговано повернулся к поверенному.

Кай попыталась подняться, но ноги её не слушались.

— Не сообщишь тренеру, на каких условиях тебе передают Асмодея?

— Эмммм...

— Вот же, — Дуиджи указал пальцем на нужную графу. — Десять процентов с призовых вы отчисляете в детские фонды и школы. Список в приложении.

— Оригинально, — тренер пробежался глазами по тексту. — На тебя сделали ставку, Вельтман. Надеюсь, не оплошаешь? Чего глазёнки выпучила? Подписывать будешь? — прошуршал страницами, вчитываясь в документ. — Все шито-крыто: Асмодей под тобой, пока ты отчисляешь процент с призовых. Согласна?

— Да! Да! Я согласна! — проорала Кай, отбирая у тренера свой экземпляр. Все это казалось ей насмешкой. Ну ничего. Десять процентов? Хорошо. Она докажет им, что лучшая. Уверенно поставила подпись. — Передайте синьорине Морицетти, что я принимаю её условия. Это все? — отдала поверенному экземпляр.

Луиджи довольно кивнул.

— Так… теперь мне надо… проветриться, — Кай зашагала к выходу.

— Не опоздай завтра на тренировку, звезда! — раздалось за спиной.

— И надо будет принять коня, — вдогонку прокричал Луиджи, затем пожал плечам и с недоумением посмотрел на Скортезе.

Тот обречённо махнул рукой:

— Девчонка! Что с неё взять!

 

***

 

— Стой! Да чтоб ты провалилась, Святая Клеопатра-девственница! Это частная территория! — невысокий толстенький итальянец катился за Кай, которая перемахнула через очередной розовый куст.

Озираясь по сторонам, Вельтман влетела в крупную итальянку.

— Ой, bambina! Осторожно. И что ты здесь делаешь? — тяжёлые руки женщины в форме прислуги легли на плечи. — Это из-за тебя Просперо носится, как ужаленный?!

— Мне надо, — Кай отступила на шаг и отчаянно посмотрела в глаза женщины, пытаясь восстановить дыхание.

— И что надо здесь, — взгляд задержался на форме, — ученице неаполитанской школы верховой езды? — любопытство одержало верх, и итальянка поманила подростка за собой, предлагая укрыться от преследователя в беседке.

Кай последовала за спасительницей, осторожно опустилась на лавку и прислушалась: ругань охранника стихла.

— Мне надо увидеть Доминику… — сглотнула. — Морицетти, — глаза с надеждой смотрели на женщину.

— Синьорину? Синьорина уехала. Слава Марии и Иисусу Христу! — итальянка всплеснула руками у огромной груди и благочестиво возвела карие очи к небу. — Хоть передохнем от её… И как синьору удалось её переупрямить! Ну да в женском пансионате её научат благочестию, терпению и уважению старших… Они отправились туда с синьориной Фарнезе. Я слышала, что эта девочка — пример для подражания. Вот было бы замечательно, перейми наша синьорина хоть малую толику её смирения, пресвятая Дева, помоги ей в этом!

— Значит, женский пансионат с Фарнезе, — Кай скривилась от услышанного и припомнила слова юной Морицетти: «С ней скучно, она не очень раскована… очень правильная, что ли». — Ну да, — Вельтман поднялась со скамьи: больше здесь делать нечего, — ей там самое место, — последнее она произнесла с болезненной озлобленностью. — Совсем забыла, а когда она… вернётся?

— Да кто ж знает эти их учения! Даст Бог, через год отпустят. Ну хоть передохнем, — снова завела свою пластинку прислуга.

— Угу. Спасибо вам. Я тогда пойду.

— А Просперо?

— А мне уже, — она неопределённо пожала плечами, — всё равно.

«Значит приду через год» — твёрдо решила Вельтман уже за воротами особняка. Правда, через год они с Асмодеем уехали в Милан на Кубок первенства молодёжи, потом — в Венецию, Флоренцию и Францию.

Поначалу это решение было моральным долгом, спустя какое-то время оно стало казаться навязчивой фантазией, а после победы в одном из этапов Кубка мира по конному троеборью — вымыслом. Встреча все больше превращалась в иллюзию, и тогда Кай придумала письма.

 


Письмо #1
Письмо #1

Привет! Никогда не писала писем. Наверное, ты будешь моим единственным адресатом.

Не успела тебя поблагодарить. Поэтому и пишу.

Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Но и этого мало. В контракте написано 10%. А ведь я могу и на все 100! Поспорим?

 

 

PS. Фото демонического красавчика прилагается. Обещаю, что со мной он будет счастлив.

 

 

Кай В.

Октябрь, 1997


2. ЗАРОК ВЗРОСЛЕНИЯ

Рим, частная школа-пансионат.

Май, 2002 год.

 

 

Школа гудела девичьим голосами. Большая перемена в самом разгаре: растрёпанные причёски; сползшие гольфы; укорочённые, с подвёрнутым в несколько раз поясом юбки выше колена; бесчисленное количество серёжек в ушах, браслетов и фенечек на руках — юный бунт против системы, серых взрослых, проба себя и поиск.

Лаура Морицетти старалась не отставать от директрисы: как сообщили накануне по телефону, дело щепетильное и безотлагательное. Шли по светлому коридору, мимо ряда классов со стеклянными матовыми дверями, и юные школьницы ловко спрыгивали с широких подоконников стрельчатых окон, одёргивали форменные юбки и поправляли съехавшие полосатые галстуки, завидев «синьору директора». К счастью, суровая женщина их не замечала.

Не сбавляя скорости, синьора директор максимально быстро вводила Лауру в курс дела: позавчера одна из воспитанниц наглоталась таблеток и находится в реанимации. Попытка подросткового суицида подняла на уши пансион. Ответственные привлечены, у детей взят анализ крови на наркотики, ведётся дознание. А вызвали синьору Морицетти, потому что её дочь, по мнению некоторых особ, является причиной и следствием проступка несчастной. И сейчас вот-вот будет дознание. Директриса открыла дверь кабинета, пропуская Лауру вперёд.

Синьора Морицетти обвела неспешным взглядом кабинет директора. Двое мужчин поднялись в приветствии — следователи.

«Вот и Доминик. Отстранённая сидит — бывает у неё такое: никого и ничего знать не хочу! — спина ровная, руки на коленях сложила, галстук лежит идеально, волосы собраны в аккуратную причёску. Обернулась. Глаза красные. Плакала?»

— Добрый день, синьоры, — Лаура плавно кивнула. — Мика, иди в комнату и жди меня.

Дочь замерла, не проронив ни слова.

— Но у нас дознание! — возмутилась директриса.

— Дознание будет у вас со мной, — Лаура открыла дверь и кивнула дочери. — В комнату!

Доминик медленно поднялась и пошла к выходу, ожидая, что в любой момент её вернут. Но мать основательно закрыла за ней дверь и села на место дочери, сложив руки на груди.

— Синьора Морицетти… — начал один из мужчин.

— Как вам известно, — Лаура в упор посмотрела на директрису, — я не давала согласие на дознание несовершеннолетней дочери.

— Нам не требуется согласие родителей… — встрял старший.

— Я пригласила вас, чтобы вы приняли участие, — попыталась сгладить острые углы общения директриса.

— Отлично. Но над ребёнком проводились какие-то тесты, и узнала я об этом по пути сюда!

— Ваш случай исключительный! Я вам попробую объяснить. Вы позволите, синьоры?

Мужчины вышли из кабинета. Директриса выдержала драматическую паузу, включила ноутбук и развернула его к Морицетти. Звука не было. Зато картинка относительно чёткая, насколько может быть чёткой видео с камеры наблюдения: время 09:15. На экране обнимаются девочки в школьной форме пансиона.

Лаура только красноречиво приподняла бровь: и это называется «исключительный случай»?

«Да чего только в момент взросления не перепробуешь».

Директриса с прижатым в волнении к губам пальцем лишь закивала: смотрите дальше.

А дальше подростки начали целоваться. И делали это явно не впервой и с удовольствием, даже позируя перед зеркалом. Одной из них оказалась Доминик. Лаура внимательно смотрела на экран, впитывая все происходящее: она не имеет права на ошибку. Вот эта белобрысая девочка пиявкой присосалась к ее дочери. Доминик рассмеялась прямо в зеркало. Девушка достала из кармана фотоаппарат, прижалась к её дочери и нацелилась им в зеркало.

Неприятно кольнуло в груди.

В отражении видела, как Доминик потянулась за фотоаппаратом, девушка начала паясничать — «Коза выше ростом! Из старшего класса?» — Доминик вырвала фотоаппарат и, покопавшись в нём, отпихивая от себя подругу, похоже удалила какие-то файлы и вернула фотоаппарат подруге. Та что-то крикнула и исчезла из кадра. Юная Морицетти наклонилась над раковиной, включила воду и ополоснула лицо. Мимо прошла какая-то девочка, и, отразившись в зеркале, скрылась в кабинке.

«Стоп!...»

— Я не считаю прогулы «исключительным случаем», — Лаура указала на время съёмки и пожала плечами. — А вот камеры видеонаблюдения в женских туалетах — да. Куда идёт запись наших детей? Что скажет родительский комитет? Мы не давали согласие на слежку, — Морицетти угрожающе поднялась над директрисой.

— Их никто не видел, уверяю вас… Просто случай и...

— В ваших же интересах, чтобы не увидели. Мы сейчас пойдём и уничтожим весь архив. А на следующей неделе я приеду с проверкой, и не дай бог, обнаружится хоть одна камера в туалете, раздевалке или душевой… — Лаура говорила спокойно и отстраненно.

… Потом они с директрисой прошлись по женским туалетам: настояла на том, чтобы камеры демонтировали тут же. Спустились в архив и при ней уничтожили записи. Пригрозив расправой от родительского комитета от мала до велика, если хоть одна камера обнаружится в неположенном месте или какая-нибудь запись всплывёт, Лаура ушла в кампус, а директриса — в личный кабинет пить успокаивающее и проводить дознание со следователями.

 

Жилой корпус пустовал: ученицы были на дополнительных занятиях и секциях. В общей гостиной несколько девочек разложились с тетрадками, карпея над заданием. Одна из них, погодка Доминик, оторвалась от записей и проводила Лауру взглядом.

Формальный стук дверь, и Лаура вошла.

— Чего в темноте сидим? — чиркнула выключателем. Пусть свет рассеет её опасения.

Доминик сидела в углу кровати, обхватив себя руками. Подняла на мать глаза.

«На зарёванную девицу в раскаянии не похожа».

— Извини, что не предупредила, — она пожала плечами. — Я не думала...

— Ты знала эту… — «блондинку", но вовремя осеклась. — Николь? Кажется, так её зовут?

— Не очень, — Доминик пожала плечами. — Пересекались пару раз: она в другом корпусе живёт.

«Точно старшеклассница!»

— Понятно, — Лаура подошла к шкафу, достала чемодан дочери и стала нервно кидать в него вещи.

— Ты что делаешь, мам?! — Доминик словно очнулась ото сна.

— Мы уезжаем.

— Но это бред! Уехать сейчас — всё равно, что признать себя виноватой.

— Отлично, что ты таковой себя не считаешь, — Лаура подошла к письменному столу, она понятия не имела за что хвататься. Доминик соскользнула с кровати и потянула мать к себе:

— Ты поверила им?!

Лаура обернулась. Доминик вплотную стояла к матери, держа её за руку, и вопросительно заглядывала в глаза.

— Ты поверила им? — неуверенно повторила Доминик.

Лаура провела рукой по волосам дочери, убирая прядку со лба.

— Нет… Я верю только тому, что скажет мне мой ребенок, — выжидающе смотрела в глаза Доминик. — Ведь у тебя нет основания, что-то скрывать от меня.

Доминик сглотнула и обняла мать: не хотелось, чтобы она так проникновенно заглядывала ей в глаза. Как будто читает. Мама — единственный человек, кому она ещё не умеет врать в глаза.

— Конечно, мам, — зажмурилась, не давая себе расплакаться. — Спасибо тебе, — нашла в себе силы отстраниться. — Но я никуда не поеду.

Лаура непонимающе посмотрела на дочь:

— Может, ты все обдумаешь, и мы вернёмся к этому разговору. Я сняла номер в отеле. Домой собираюсь в конце недели. Отцу ничего не рассказывала. Должны же быть у нас девичьи тайны.

— Я все решила. Позвольте мне доучиться здесь! — Доминик села на край кровати, увлекая за собой мать.

— Но все, что здесь произошло…

— Это неважно! Я не виновата, а если я сбегу, то даже те, кто не верил в мою виновность, начнут сомневаться. Мам, это же ясно как дважды два.

Лауре было это не совсем ясно: они с сестрой получили надомное образование, образование, в котором она отказала Доминик, опасаясь её излишней эксцентричности, избалованности и беспомощности Альфредо перед любимой дочерью. Доминик определили в элитную школу-пансионат для девочек — англоязычное образование, лучшие преподаватели, отличный досуг, никаких карманных расходов и все включено. И придраться было не к чему — Морицетти была лучшей на своём курсе, если не по поведению, — что предсказуемо — то по предметам.

— Но ты права, мне надо уехать. После… Я уже все продумала, — глаза Доминик горели, она прожигала мать насквозь. Лаура забеспокоилась, уж не жар ли у неё.

Доминик подскочила к письменному столу, начала торопливо копаться в бумагах.

— Вот, смотри, — выудила какую-то анкету и плюхнулась рядом с матерью.

От тоски не осталось ни следа. Новый проект поглотил ее.

Лаура посмотрела на бланк анкеты и адрес пригласительного письма:

— Это же в США!

— Я хочу учиться в США. Поговори, пожалуйста, с папой. Пожалуйста, пожалуйста, пожа-а-алуйста! — Доминик обняла мать и стала осыпать её поцелуями. — Ты попросишь?

— Ты знаешь отношение папы к Америке…

— Но ты попросишь?

— Постараюсь, — Лаура обняла дочь, касаясь подбородком макушки. Несклько секунд сидели в молчании.

— Но я всё равно опасаюсь… Как ты тут справишься?

— Раньше же справлялась… Ты с папой поговори, хорошо? А я буду тебе отчитываться о каждом дне, — Доминик чмокнула мать в щеку. — Чтобы материнское сердце было спокойно. По рукам? — протянула раскрытую ладонь.

— По рукам! — Лаура официально-шуточно пожала ладонь дочери.

 

…Часы кампуса возвестили об ужине. Лаура уходила нехотя. Старалась поддержать непринуждённость, которая появилась у них с дочерью. Кажется, у неё это даже получилось. На выходе из здания столкнулась рыжей девочкой. Окликнула:

— Вы из 307 комнаты?

— Да… меня туда недели две тому назад заселили, — сбивчиво объяснила кучеряшка в очках.

— Вы, случайно, не из Неаполя? — говор показался знакомым.

— Да синьора, — кивнула соотечественница и представилась, — Сара Луццато.

— Хорошо, что моя дочь будет под присмотром такой замечательной девушки, — Лаура протянула руку. — Лаура Морицетти, мать Доминик.

— Очень приятно, синьора, — девочка растерянно пожала узкую ухоженную ладонь

— Доминик сейчас нелегко, — Лаура перешла в мягкое наступление и, легонько приобняв девочку за плечи, отвела её в сторону. — Я бы хотела, чтобы рядом с ней был кто-то надёжный. Как ты, — она заглянула в глаза девочке и та рассеянно закивала. — Ты же присмотришь за ней?

— Конечно, синьора, мы же… — сказать «подруги» не получилось: Сара не была уверенна, что заносчивая Морицетти даже помнит её имя.

— Вот и отлично, — Лаура достала из клатча визитку и протянула девочке. — Звони в любое время. Хорошо?

Сара кивнула.

Сложная неделя, несчастный случай с ученицей, тесты с дознанием следователей и грядущие экзамены вымотали жителей кампуса. Этой ночью общежитие погрузилось в глубокий сон. Даже полуночные завсегдатаи балкона не выползли покурить. Над кампусом повисла душная ночь.

Забыться сном — лучшее решение. Сон лечит. И боль, и рвущую грудь недосказанность как рукой снимет. Но не тут-то было. Доминик все прокручивала в голове сцены последних событий.

«Послал же бог эту психопатку! Сама тоже хороша: раньше думать надо было. Девочки с характерными шрамами на запястьях — это не сложности переходного возраста, а ходячая проблема! Боже, чтобы она ещё когда-нибудь с кем-нибудь вот так! Ни-ко-гда! А эти экгибиционистские наклонности? Есть вещи, которые не должны выходить за пределы двух в одной комнате. Вот сука!»

Доминик села на кровати и сжала подушку между ног.

«И Франческа как назло умотала в поход, — посмотрела с тоской в сторону пустой кровати подруги. — Даже поговорить не с кем. Знала бы ты как я вляпалась. И какую херню матери наговорила…»

В груди росла чёрной дырой холодная тяжесть, растекалась вниз к животу и скреблась вверх, подступая к глотке. Сжимала спазмом горло, просачивалась наружу слезами.

«А что я могла сказать ей? Ма, мне нравятся девочки… прости, так вышло».

Вот так легко сегодня она потеряла доверие самого близкого человека. И как раньше не получится. Теперь главное хранить это в себе, не давать просочиться. Она справится, станет незаменимой, лучшей и, в конце концов, заслужит право быть собой. И не так, как эта психопатка Николь, с которой кроме милой мордашки и фамилии родителей и взять больше нечего. Она сделает так, что её имя будут произносить с трепетом и уважением. Но для этого придётся потерпеть. Независимость и молчание. Вот ее жизненный путь. Всему своё время. Она как сестра двенадцати лебедей не проронит ни слова, будет упорно работать, пока не достигнет своей цели. И тогда это открытие не убьёт родителей, не разрушит их отношения. И может быть, она обретёт в них поддержку. Да, всему своё время. Решение найдено, но отчего же так тяжело и пусто внутри?

Доминик сложилась пополам и упёрлась лбом в подушки. Плечи мелко дрожали. Боясь разбудить новенькую, сжала зубами подушку. Ткань намокла от слюней и слез. Тело била крупная дрожь. Она будет сильной, не проронит ни слова. Как будто от этого зависит жизнь её родителей. И брата.

Тёплая рука легла на плече.

— Все хорошо, — рука поглаживала, успокаивала. — Ты ни в чём не виновата, — шептал в ухо спокойный хрипловатый девичий голос. — Всё будет хорошо.

Доминик всхлипнула и потянулась к человеческому теплу. Девочка обняла её и укрыла одеялом.

— Как тебя зовут? — Доминик не сразу узнала свой голос.

— Сара, — девочка успокаивающе гладила её по волосам. — Я новенькая.

— Угу, — шмыгнула носом Доминик.

— Всё будет хорошо, — повторила Сара, касаясь распущенных волос.

Приятное пение на незнакомом языке раздалось в комнате. Убаюкивающее, расслабляющее. Песня позвала сон.

Когда Доминик проснулась, новенькой в комнате уже не было.

 

 

 

Неаполь, вилла Морицетти

Май 2009 г.

 

 

Луиджи без стука вошёл в кабинет финансиста, что бывало редко, и выдохнул:

— Договор с синьориной Кай Вельтман утратил силу, она больше не связана обязательствами с вашей дочерью.

— Подожди-ка, ты слишком эмоционален. Сядь. Это та странная девочка, которой Мика подарила нашего призёра? — Альфредо взглянул на договор семилетней давности.

— Да.

— Восьмой пункт?

— Сторона освобождается от обязательств в случае смерти или тяжких физических увечий, которые не предполагают продление контракта, — Луиджи отчеканил заученые фразы и устало потёр лоб.

В кабинете повисла тишина.

Альфредо откинулся на спинку кресла и перевёл взгляд на фотографию двойняшек, которая всегда стояла у него на столе. Мика и Джо.

— Ни слова Доминик… А теперь я хочу знать подробности.


3. БОЛЬ
3. Боль
2009 год, графство Глостершир, Великобритания
 
Елена легко перекатилась через любовника и, прижавшись к смуглому бедру мужчины, сладко потянулась и положила ему голову на грудь.
— Ты всегда выбираешь неподходящий момент для своих… визитов? — буркнул в макушку Освальдо, стараясь вложить в голос нотки недовольства и пряча довольную улыбку в тёмных волосах гречанки.
В ответ она только провела пальцами по густой растительности на его груди, поднялась на локте, вдохнула мускусный запах — и задрожала от возбуждения. Он стал её наркотиком: сильный, естественный, властный, но ни разу не попытавшийся её завоевать. Завоёвывала она. Шаг за шагом. Елена ясно давала ему понять, чего хочет: его пышущее здоровьем и энергией тело, карие хитрые глаза с сеточкой морщин на смуглом лице; смех с хрипотцой, от которого, как у школьницы (и это в её-то тридцать два!) дрожали коленки; руки на её талии и… маниакальную увлечённость своим делом. Он напоминал Елене покойного супруга: одержимый, для которого она никогда не станет центром вселенной, и слишком занятой, чтобы пытаться её переделать, подчинить, контролировать.
Освальдо приобнял любовницу чуть сильнее, показывая, что она необходима ему здесь и сейчас.
— И что тебя выманило из уютной Италии? — для него это был закономерный вопрос: нежданная — негаданная, она пожаловала к нему в номер дождливой ночью. Он знал, как именно ей удалось его разыскать, но не понимал зачем.
— Доза хорошего адреналина, — по-женски уклончиво.
— А отель-то мой тут при чём?
— Он ближе всех к парку Badminton House[1].
— Тогда ты все пропустила, — глянул на настольные часы. — Состязания подходят к концу.
— Нет-нет, — Елена зажмурилась и потёрлась носом о плечо любовника, — своё я получила сполна. Я же испугалась, — призналась она, — тебе ничто не мешало развернуть меня и исполнить свой долг «болельщика». Правда? — вызывающе и нагло.
— Ничто, — лаконично кивнул. — На самом деле, не думаю, что моё присутствие необходимо. Я доверяю своему игроку. Как себе.
— А мне?
— А тебя я не настолько хорошо знаю, Елена.
Прямолинейно.
Оба задумались о своём. После шороха простыней, сбивчивого дыхания и стонов в номере повисла тишина. Ненадолго: где-то под ворохом одежды завибрировал телефон. На этот раз его услышали. Елена ловко выудила мобильный.
— Наедине с женщиной ты всегда отключаешь звук?
— Это издержки профессии, синьора, — Освальдо протянул раскрытую ладонь.
— Восемь непринятых! Надо же, — с удивлением и насмешкой. — Кажется, наш хвалёный игрок иного мнения о твоём присутствии.
— Черт, Елена! Это тебе не к лицу, — Освальдо вырвал трубку из рук и тут же набрал последний входящий. Ответили немедленно.
В монологе по ту сторону не было пауз, чтобы вставить элементарное «угу». Слова лишали речи и физических сил. Время остановилось: когда говорящий умолк, Освальдо даже не понял, что от него ждут ответа. Выдавил:
— Сейчас буду, — и нажал сброс.
— Что? Что-то не так? — такая смена настроения взволновала Елену.
— Кай… — мотнул головой.
— Что Кай?
— Кай… — с трудом подбирая слова, соврал, — сошла с маршрута.
Неожиданно. Елена прекрасно знала эту «девочку Ja» и дала ей это прозвище сразу после знакомства. Упёртое белобрысое создание слишком занимало Скортезе, и поначалу сильно раздражала госпожу Боцарис. Но, познакомившись с юной Вельтман поближе, она прониклась. Вельтман соответствовала тренеру: работала на износ, одержимо отстаивала его имя и интересы. А ещё ей везло.
 
Машина мчалась к парку Badminton House. Именно там проходили частные соревнования по троеборью (за солидное вознаграждение интересы известных фамилий отстаивали профессионалы). Вела Елена, Освальдо пытался восстановить цепь событий по сообщениям Кай.
«Нас не проверяли на допинг. Видимо, не считают серьёзными соперниками».[2]
«Кордова, Фарт и Ганнибал снялись с соревнований».
«Земля плохая. Наберите меня!»
«Уортон сказал, вы обо всём договорились. Вывожу Асмодея».
Освальдо поскрёб утреннюю щетину и перезвонил Вельтман. Досчитал до десяти и сбросил звонок. Понял: уже поздно.
В парке царил хаос. На обочине трассы ветеринары пытались сделать инъекцию успокоительного рвущейся с повода лошади, а её всадник размахивал руками и что-то кричал. Освальдо не мог разобрать ни слова. Под ногами хлюпала влажная после ночного дождя земля.
— Посторонним сюда нельзя! — остановил их охранник клуба, но, узнав Скортезе, натянуто улыбнулся и предложил услуги проводника.
Издалека сложный участок трассы напоминал живой муравейник. И ещё немного свалку. Почти как раскуроченный вокзал Болоньи в восьмидесятом году.[3] Возведённые наспех синие полиэтиленовые щиты скрывали пострадавших от журналистов и зрителей; вокруг стояло оцепление — охрана Badminton House. При появлении новых лиц затворы фотоаппаратов защёлкали энергичнее. Самые наглые охотники за сенсациями перелезли через ограждение.
Сзади раздался резкий голос Уортона, оплатившего выступление Кай.
— Удалите прессу!
Тяжёлый, усталый взгляд пожилого англичанина в дорогом костюме остановился на Елене Боцарис — греческой миллионерше, владеющей шипинговой компанией покойного мужа. Увлечение красивым итальянцем в их кругу никто не осуждал. Но афишировать это перед репортёрами всё равно что кормить пираний с рук.
Освальдо перехватил темпераментный австриец Отто Вайнар — ветеринар, отвечающий за этот участок трассы. Они были знакомы по кубку Европы.
— Освальдо, — крупная рука легла на плечо тренера. — Прежде чем все увидишь, я скажу. Стой, не дёргайся. Асмодей споткнулся на канаве[4], приложился шеей о забор.… повредил артерию и сломал ногу. Его не спасти. У Кай шок. Её так и не осмотрели: не даётся, — он нервно тряхнул головой. — А может быть контузия, кровотечение… Скрути ты её...
Освальдо пошатнулся. Ему не хватало поддержки. И смелости зайти за ограждение и посмотреть в глаза той, кто сегодня за него боролся и ком он счастливо забыл.
Приторно-сладкая духота забивала глотку и подкатывала тошнотой.
— Уортон сказал, что у вас все в силе, — Кай, сидела на коленях рядом с Асмодеем. Белые бриджи пропитались кровью. Ярко-рыжий жеребец лежал на боку, брюхо тяжело вздымалось; голова покоилась у ног всадницы; длинные стройные ноги нервно подёргивались. Рану на шее жеребца придавил марлевый разбухший от крови тампон, и всё равно она просачивалась, растекалась по пальцам. С другой стороны от Асмодея, нервно отмахиваясь от налетевших мух, копался в аптечке незнакомый ветврач.
— Слушай, я говорил с Вайнаром, — начал Скортезе, пытаясь улизнуть от удавки совести.
— Я знаю, — простонала Кай и коснулась лбом морды лошади. Рыжий волос щекотал лицо, могучее тело жеребца пылало, пахло солью и конским потом.
Коновал достал шприц, снял колпачок и набрал снотворное. Уколоть не успел. Асмодей дёрнулся всем телом, всхрапнул, будто стараясь захватить лёгкими как можно больше воздуха, и затих. Ветврач прижал руку к подмышке коня, оттянул веко, заглянул в остекленевшие глаза, выпрыснул раствор в траву и вышел.
— Помогите мне… — едва слышно произнесла Кай.
Освальдо опустился рядом и стал освобождать коня от снаряжения — осторожно снял уздечку, с усилием вытащил из-под тела расстёгнутую подпругу и отложил седло. Кай все гладила жеребца, что-то шептала на немецком. Они не заметили, как ветврач вернулся. Задним ходом подъехал грузовой фургон с металлическим контейнером вместо кузова. Светловолосый рабочий проворно опустил задний борт, ставший наклонным пандусом, и бросил позвякивающую цепь второму. Тот наклонился и, захлестнув цепь за задние ноги животного, кивнул блондину: задребезжала лебёдка. Цепной трос натянулся, застыл на секунду, и тело жеребца со подогнутыми передними ногами тяжело потянулось в сторону фургона, приминая и кровавя траву. Кай на коленях подалась за ним. Освальдо удержал, и она сжала в кулаках сырую траву. Асмодей волочился в темноту фургона, и Кай потеряла сознание.
Освальдо передал Кай медикам, и Елена сделала шаг навстречу, он отрицательно мотнул головой: не сейчас. Его потряхивало. Господи, он чуть не лишился Кай! Вся эта сделка была построена исключительно на его энтузиазме: он втянул в неё ученицу, наобещав золотые горы. Победа по найму — проверенный способ сорвать куш, но в этот раз не сработало. Подвели неверные приоритеты? Всего-то и надо было ответить на СМС: «ни в коем случае (и к дьяволу договорённость!) нельзя выходить на опасную трассу». Всего-то и надо было выполнить свою работу! Быть здесь, с ней, а не трахать молодую вдову.
Накатило запоздалое осознание произошедшего: чёрные точки-мушки залепили глаза, в виски словно вонзили по спице. Похолодевшими пляшущими руками тренер прикрыл лицо. «Жива! Слава Януарию![5] А конь… Появится новый. Сам достану. Куплю». Стиснул зубы, силясь сдержать неуправляемую скачку внутри.
 
 
***
 
2011 год, Неаполь, городская клиника
 
После слабоосвещенных коридоров общих палат от агрессивного, всепроникающего света у лифтов нестерпимо болели глаза. За неделю, проведённую в клинике, Кай, казалось, привыкла к повязкам, зелёной форме человеческих мясников, пластиковым стаканчикам для пилюль, ежедневным нервным срывам, грубой итальянской брани и богохульным высказываниям вперемешку с молитвенными прошениями. Но по-прежнему, как и в первый день, её ужасали искалеченные тела, отчаяние, беспомощность и бессилие.
Кай тронула колёса кресла и через несколько секунд оказалась у выключателя. Щелчок — площадка у лифтов погрузилась во тьму: её словно укутало любимым одеялом. Глаза благодарно моргнули.
Дверь на площадку хлопнула.
— Это нарушение техники безопасности, — прожурчал голос незнакомки: приятный, звонкий, юный.
Новенькая?
— Как и курение вне специально отведённых для этого местах, — Кай улыбнулась.
В полутьме возмущённо фыркнули.
— Как вы...
— Догадалась? — запрокинув голову, коснулась макушкой холодной стены. — Эти лифты, судя по всему, уже лет десять никто не использует.
— Вот и мне так сказали...
Неожиданно юный голос стих.
— Вы сделаете меня, — осторожно протянула Кай заговорщицким шёпотом, — своей соучастницей?
В темноте прыснули со смеха.
— Это похоже на шантаж! Неужели гоморра[6], — незнакомка протянула на звук сигарету, — пробралась и в наше заведение?
Налёт наигранности слетел, когда холодная рука обняла кисть медсестры, скользнула к пальцам, изучая каждую подушечку, и только удовлетворив сенсорное любопытство, приняла сигарету.
— Я предпочитаю… Огонь? — доброжелательно и вместе с тем прохладно, — работать одна, — Кай нарочито медленно прикуривала от огонька зажигалки, стараясь разглядеть ночную гостью.
Белый костюм медсестры, бейдж на пышном бюсте, тёмные волосы, убраные в аккуратный пучок, ещё не успели выбиться — только заступила на смену. Полуопущенные длинные ресницы. Она одновременно напоминала Мадонн Рафаэля и Сонечку Достоевского: покорность и смирение, отмеченные печатью греховности. Закурив, молодая женщина облокотилась о широкую оконную раму, задумчиво посмотрела на стеклоблоки, бликующие от фар проезжающих машин.
— Вы из тридцать восьмой? Это же у вас завтра операция? Я видела на двери табличку с пометкой хирурга.
Лёгкость и игривость исчезли из разговора. Гостья начала напрягать.
— Ja… — с хрипотцой и совершенно чужим голосом. Затянулась, пытаясь успокоиться. И обрадовалась, что в темноте не видно дрожащих рук.
— Что? — переспросила итальянка.
— То есть «да», — выдохнула вместе с дымом.
— Не волнуйтесь вы так, — в журчащем голосе теплилась забота. Горячая рука легла на плечо, — вам очень повезло с хирургом, — ободряюще, — он бог. И… я буду молиться за вас святому Януарию. Не знаю, как Марадона[7] относился к конникам, но ему я тоже поставлю свечку. Он ведь спортсмен, — и нельзя было понять, шутит ли она или говорит серьёзно
Кай отстраненно слушала щебетание сестры. Понимала: чуда не случится. Здесь все трассы приводили к одному финишу — инвалидному креслу, даже если операция удастся. — …он и не таких поднимал, — не унималась полуночная гостья, — ногу соберут. Будет, как прежде.
— А позвоночник?
— Я не могу вам ничего обещать, — энтузиазм угас. — Вы завтра увидитесь с доктором. Он все расскажет. У него нет основания скрывать…
— Но и говорить тоже, — получилось резко. Кай прикусила губу и затихла.
Нежная рука исчезла с плеча.
— Извините, — получилось неубедительно.
— Это нормальная реакция, — голос сестры звучал искренне, без заученных интонаций, — вы хорошо… держитесь. Я этому человеку, — кончик горящей сигареты указал в сторону палат, — честно признаться, завидую. Ему с вами повезло.
— Наверное, — облокотилась о ручки инвалидного кресла и поднялась на ноги.
— Вы не боитесь сидеть в нём? Это же плохая примета.
Суеверие медицинского работника позабавило Кай.
— Я уже в нём сидела, — закинув руки за голову, Кай потянулась на ходу.
Её ждали.
Cтараясь не шуметь, прикрыла дверь палаты с табличкой «Скортезе». Пациент находился в забытье, которое больше напоминало кому, чем безмятежный сон. В кресле у кровати, неудобно склонившись набок, с книгой на коленях спала Елена. Бессонные ночи заострили черты и без того непривлекательного лица, веки воспалились и припухли, под глазами пролегли тени, а их уголки разрезали незаметные ранее морщины. У Кай неприятно кольнуло в груди. Она осторожно тронула спящую за плечо:
— Эй…
Елена встрепенулась, осанка выровнялась, только взгляд ещё не сфокусировался:
— Кай? — резко со сна. И осознав, где она, Елена зашептала. — Извини, я тут...
— Пойдём, провожу домой, — Кай взяла книгу и помогла подняться, аккуратно подтолкнула к выходу. — Завтра ты нам понадобишься с новыми силами.
В тускло освещённом коридоре Елена тяжело опустилась на одно из кресел-колясок, хаотично расставленных вдоль стены, чтобы страховать слабонервных посетителей и болезненных пациентов.
— Елена, — Кай присела перед женщиной на корточки. Голос спокойный, отрезвляющий, — мне же не придётся тащить тебя волоком? Посмотри, во что ты превратилась. Подумай о себе. Нам нужны твои холодное сердце и трезвый ум.
Елена молчала. С Кай она могла не претворяться. Женщина отчаянно мотнула головой:
— Чертова кляча! Эта травма убьёт его!
— Посмотри на меня, — холодные пальцы накрыли сжатые в бессильном гневе кулаки.
Елена вздрогнула: ещё немного — и рыдания вырвутся наружу. Дёрнулась, прикрыла рот красивыми пальцами.
— Мы все рискуем. Конкурники расшибаются в лепёшку. Жокеи вылетают из седла на сумасшедших скоростях. Разбиваются многие, и Освальдо — не стал исключением.
— О, Кай! — Елена всхлипнула, порывисто и крепко обняла девушку. — Прости… Прости меня. Пожалуйста… за Асмодея, — бормотала, уткнувшись в плечо.
— Ти-и-ише, тише…
— Господи, как же тебе было больно…
— Это всего лишь конь. Все хорошо, — соврала в темноту.
Другого такого коня в её жизни больше не случилось. Со временем научилась контролировать эмоции и не переживать смерть Асмодея как собственную. Теперь воспоминания беспокоили только по ночам. Они вламывались кошмарами, оставались на теле испариной: кровь повсюду — на руках, бурые пятна на некогда белых бриджах; она в холодной инвалидной коляске — безвольная от транквилизаторов; жгучие пощёчины Скортезе и обжигающие слова:
«Если ты так слаба, вон из спорта! Безвольным куклам здесь не место».
«Дура неблагодарная: на теле ни царапины, а она убивается!»
— Я вызову тебе такси, — Кай моргнула, отгоняя воспоминания, и отодвинулась, помогая Елене подняться.
— Моя машина внизу.
— Меня не хватит на тебя в соседней палате, — приобняла за плечи, подбадривая.
Женские фигуры удалялись к рабочим лифтам левого крыла.
— Может, поедем ко мне? Ты и так тут вторые сутки сидишь.
— Вот именно, но уйти не могу. Я же местная достопримечательность — что-то вроде привидения. Уже узнают!
 
***
 
Елена осторожно приоткрыла дверь и проскользнула в палату. Белизна и стерильность резали глаза. Дневной свет обличал, наводил резкость и выворачивал наизнанку самые неприглядные вещи, которые скрадывал полумрак.
Сейчас отчётливо выступали, поблескивая холодом, металлические конструкции, которыми Освальдо был пригвозжён к койке. Как редкая бабочка в коллекции энтомолога. Жёсткая накрахмаленная простынь вздымалась бугром, скрывая под собой что-то жуткое.
Елена бесшумно подошла к кровати тихо позвала:
— Осва… ль…
Зов дрогнул, поплыл и затих так и не вырвавшись до конца.
Елена протянула руку — коснуться его: чёрные круги залегли под глазами, бордово-синий кровоподтёк на скуле, разбитая губа. Замерла. Вдруг она причинит ему боль? Доктор ничего не говорил о повреждении лицевых костей. Может она так разнервничалась, что забыла?
Вопросы без ответов изнуряли.
«Хватит бояться! — разозлилась она на себя. — Действуй».
Легонько коснулась линии лба, отвела слипшиеся волосы, обрисовала ушную раковину. Пусть это будут исцеляющие прикосновения. Даже если не тело, то хотя бы душу. Наклонилась и шёпотом, едва слышно, доверила своё решение:
— Мы справимся.
И мир перестал метаться в стороны. Она обрела равновесие, а вместе с ним — чёткость и ясность.
Выходя из палаты на поиски врача, Елена знала, что другого пути у неё нет.
 
Когда дверь за Еленой плотно затворилась, Освальдо выдохнул. Притворяться спящим было невыносимо. Треклятое тело само реагировало на её голос, прикосновения. Много ли ему теперь надо, чтобы сломать ей жизнь?
Сколько он здесь уже валяется: неделю? Две? А может быть, месяц? И каждый день она ходит к нему как к заутренней. Пора кончать с этим маразмом. А вдруг врач ошибся? Освальдо напрягся, пытаясь приподняться на локтях.
Комната задрожала, острые углы потекли на стены талым маслом.
Освальдо рухнул на спину и облизал пересохшие губы.
Во рту солонила кровь, на зубах звонко скрипел влажный песок.
— Живой? — бодрый голос.
Кай нависла над ним, придерживая молодого необъезженного жеребчика, который и не думал далеко убегать.
— Живее некуда. Надо заменить грунт, — Освальдо сплюнул кровавой слюной с песком.
— Зубы на месте? — Кай подала руку.
— Язык чуть не откусил, — хмыкнул Освальдо, поднимаясь. — Кому рассказать — обхохочешься.
— Давай я его поработаю.
— О, как раскомандовалась! Только на корде. Чтобы без выкрутасов.
— А даже если и троеборье light..., — Кай легко запрыгнула в седло.
— Ну это мы посмотрим, — Освальдо закрепил корду и, прихрамывая, вышел на середину плаца.
Объездка закончилась без происшествий, несмотря на несколько закидок, одну свечку и арсенал козлов. Но Кай держалась изо всех сил: руками, ногами. «Она и зубами вцепится, если надо!” — удовлетворенно подумал Освальдо. Под конец работы и всадник и конь были в мыле. Руки у Кай отваливались, поясницу ломило, а когда она спрыгнула, то ощутила, что ноги у неё дрожат.
— Это было… неплохо. Пусть остынет и отведёшь молодчика, — Освальдо похлопал по спине коллегу и покинул манеж.
Кишка конюшни затягивала темнотой. Распахнутые ворота служили источником света. Зима в этом году была дождливая. Снег же выпал в начале марта в таком количестве, что поставил МЧС на уши, парализовал движение на неделю, а жителей ввёл в панику. Тая, он грязно замазал окна, до которых никому, казалось, не было дела. Пока работало освещение.
Порыв ветра раскачал дверь, и она со скрипом потянулась закрываться. Освальдо словил и приладил её булыжником. Заглянул в конюшню. В лицо пахнуло сеном, навозом и духотой.
— Спасибо, что открыл. Мне не отойти, — откликнулся из глубины конюх Сезар. Он расчищал копыта жеребчику на развязках.
Освальдо зашёл внутрь и увидел покинутую в середине прохода стремянку и ящик с инструментами. Где-то вдали за ней пыхтел Сезар. Света ему оставалось совсем чуть-чуть.
— Сколько раз Вентуру говорил, не разбрасывать вещи на проходе.
— Так он лампочку вкручивал… — Сезар пытался удержать немалое копыто, размером в два мужских кулака.
Конь стоял в проходе на развязках вдали конюшни, поближе в родному деннику, чтобы нервничал меньше. Он раздражительно водил ушами, на каждый звук подёргивал кожей и дрыгал тяжёлой ногой, которую держал в руках Сезар. В отличие от своего собрата этот коник был не столько агрессивен, сколько труслив, что забавляло при его внушительной внешности: высокий, с широкой грудиной, мощной мордой. Нарядный несгибаемый тяжеловоз, настоящее укрукрашение повозки. Если бы не одно «но» — Маршал шарахался от любого звука, шороха, тени, и даже намёка. Думали придурь, пытались обучить, приучить. Потом смирились: так и стоял пугливый красавец в деннике от прогулки до прогулки, ожидая своего «того самого» хозяина. Но была ещё одна надежда: из Маршала мог получиться отличный отец-производитель.
Весенний ветерок погуливал под рубашкой Сезара, остужая потную спину.
— Хреново… — Освальдо посмотрел на молодого взмокшего парня. — Так почему не вкрутил?
Задрал голову и глянул на вскрытый пустой светильник.
— Дык это… Агр… По нужде припекло…
— Видимо, сильно припекло, — Освальдо достал из распахнутого ящика лампочку и фонарик.
— Электричество выключено?
— Д-д-должно, — пропыхтел Сезар.
Освальдо проверил устойчивость лестницы и ловко поднялся. Правое бедро простелило болью — неприятный осадочек падения. На предпоследней ступеньке включил фонарик, взял его в рот, прикусив тонкую ручку зубами, чтобы руки были свободны, и начал ковыряться в светильнике.
По-хорошему, думал он, следовало помыть окна: хоть какое-то естественное освещение и экономия на электричестве. Сегодня же сделает. Все заняты, хоть сам лезь, но раз уж вчера подписался на административную работу, делать нечего: вот-вот придёт приказ, по которому Освальдо Скортезе станет директором Неаполитанской школы верховой езды. Было волнительно. Впереди маячило сокращение тренерской работы, бумажная волокита и финансовые вопросы.
«Кому-то опять придётся учиться» — хмыкнул Освальдо, вкручивая непокорную лампочку: резьба никак не попадала в паз, то резко соскакивала, то съезжала, руки уже затекли, а толку никакого.
«Вот Елена будет смеяться: «конюх» в директорат выбился. Вполне в духе прогрессивного общества».
Резьба совпала. Лампочка со скрипом вошла в паз замерцав жёлтым светом.
«Вот мудак!» — Освальдо достал фонарик изо рта. Всё-таки Вентур не отключил электричество.
Матерный крик прорвался снизу. Опора ушла из-под ног, рука дрогнула, цепляясь за лапочку, потянула её за собой, сминая до осколков. Лестница с грохотом упала вдоль прохода…
Лампочка обжигала руки и слепила жарким светом.
Голоса роились в голове, обретая индивидуальность.
— Освальдо? Ты как? Как ты? — допытывался, задыхаясь, Сезар.
— Тренер…
— Скорая уже едет… — Диего?
— Руки-ноги чувствуешь? — кажется, Кай.
— Может его переложить? — Вентур, сука, явился.
— Что случилось? — прохрипел Освальдо.
Нелепо, как переломанная игрушка, он лежал спиной на каркасе лестницы.
— Маршал… и я… Я хотел… Не удержал, — Сезар давился словами.
— Скорая должно быть, подъехала, встреть её, — Кай властно выпроводила парня.
Удивительно, они почти погодки, но самообладания в ней больше, чем в Сезаре. А его девочка знает, когда переживать. Значит, все будет хорошо.
Невероятная усталость навалилась. Придавила. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Бывали же случаи и пострашнее. Сейчас полежит немножко, доктор вколет обезболивающее…
Медики выносили его на носилках. Саван серого неба снова прорвал аномальный снегопад. Белые мягкие хлопья неспешно вальсировали, ложась на участников процессии.
В больнице пазл сложился: Маршал, который при невнимательном Сезаре разобрал узлы на растяжках, испугался мышки. Белой мышки, которую увидел во вспыхнувшем свете! Вырвал металлическое крепление, отбил по Сезару, и, снося все на своём пути, вырвался на волю. Сезар отделался переломом ноги.
Неприятно щипала мокрая дорожка в уголках глаз. Происходящее не могло быть такой нелепостью. Он же часто падал! Во время заезда норовистых лошадей были падения и пострашнее. Конечно, он не раз думал о «том самом роковом падении», но чтобы так?
Освальдо упрямо потянулся вверх: он знает, медики ошиблись. Все ошибаются.
Тело непослушное, невероятно тяжёлое, словно мешок с овсом или какая-то нелепая пустая кукла в человеческий рост.
Ещё чуть-чуть, выше, сесть, осмотреться.
Острая боль, словно в длину позвоночного столба вогнали спицу, раздирая его надвое, пронзила от поясницы до макушки. Тело передёрнуло мышцами, стряхивая с себя ненужные впечатления, стряхивая с себя его, Освальдо, и завалилось на простыни. Обмякло. Это больше не его тело.
Освальдо отвернулся к стене. Тихий скулёж сорвался на отчаянный вой. Чтобы заглушить позорные судороги, вцепился зубами в забинтованный кулак, со злости грызя его, кусая до крови.
Не услышал, как распахнулась дверь палаты. Не почувствовал, как кто-то присел на край кровати. Вздрогнул от прикосновения к плечу: только не Елена! И облегчённо выдохнул: непонятное немецкое бормотание Кай. Она всегда начинала лопотать на своём, когда хотела успокоиться или переходила на эмоции.
— Врачи ещё не сделали заключение, — заключила на итальянском.
Кай приникла к его спине, закрывая собой, бережно укутывая. Обняла обеими руками. Освальдо затрясло мелкой дрожью. Он всхлипнул, дал волю слезам. Кай молча сидела рядом, крепко держа его в руках, сильно-сильно, чтобы не дать ему сорваться.
Совсем как тогда, когда он вытащил её из пропасти.
И если это расплата за предательство, то почему такая жестокая в своей нелепости? Почему она не чувствует удовлетворения и радости? Предатели наказаны, Асмодей отомщён. Кай глубоко вдохнула. На банальности «Главное, что ты остался жив» не хватало воздуха, и она произнесла первое, что пришло ей в голову:
— По щекам я тебя бить не буду. Пока.
Освальдо затих, стер тыльной стороной ладони влажные полосы, и вдруг засмеялся:
— А ты мстительная.
Шутка не в бровь, а в глаз.
Кай вытерла невольные слезы и отвернулась от тренера.
— А кто из нас не? — она пожала плечами.
— И кому же теперь могу отомстить я?
— Как пафосно поговаривал мой тренер, — Кай сложила на груди и с вызовом посмотрела на Освальдо снизу вверх, — жизни. И тем, кто списал тебя со счетов.
Неожиданно Освальдо стал серьёзным.
— Я хотел тебя кое о чём попросить.
— Желания — это отлично! Только три!
— Я не хочу видеть Елену. Можешь помочь?
Кай ошарашенно уставилась на Освальдо.
— Не уверена, что…
— Это важно.
— Но это ваши дела.
— Она мне не поверит.
— Скажи, что ты хочешь взять тайм-аут. Поговори с ней.
— Это ты можешь с ней разговаривать. Я же её даже видеть не могу!
— Какая метаморфоза, — съязвила Кай.
— Я больше ни о чём тебя не прошу…
— И что прикажешь мне делать? Повесить на твою палату амбарный замок? Госпожа Боцарис тут может купить все и всех. С потрохами.
— Поговори с врачом.
— Дело на пять минут, а ты раздуваешь шпионскую мелодраму.
— По-твоему, это мелодрама? — Освальдо рывком сорвал с себя одеяло, и Кай увидела синеватого оттенка безжизненные ноги, зафиксированные металлическими прутьями.
Кай невольно отвела глаза.
— Извини. Я не это хотела сказать.
— Я не могу. Не сейчас. Придёт время.
— Обещаешь?
— Честное тренерское.
— Постараюсь.
— Спасибо.
— Но для начала давай кое-что проясним, — Кай опустила глаза, глядя в пол. — Я считаю твоё решение эгоистичным. Не перебивай. В один из дней я попыталась принять вашу связь, как данность. Меня даже передёргивать перестало. Почти.
— Ты не понимаешь… Я пытаюсь…
— Ты сейчас расстроен. Имеешь право. Я сделаю все, чтобы исполнить твою просьбу, но это подло. Решать за одного человека.
Кай поднялась с кровати, и вышла из палаты не прощаясь.
 
Конноспортивный клуб
 
В тренерской едва помещался рабочий стол, диван для отдыха, тумбочка с кофемашиной и низенький приземистый шумный холодильник. Под потолок уходили полки. На них теснились и пылились золотистые и посеребренные кубки, а стены расцвечивали победные розетки лошадей. От обилия мелких деталей, которые можно было рассматривать часами, комната казалась ещё меньше.
Кай заносила в журнал данные трёхлеток[8], которые появились на этой неделе в Клубе. Как берейтор[9] она объезжала молодняк и готовила лошадей к соревнованиям. Одних коней ждало спортивное будущее, других — спокойная жизнь в частных конюшнях. А от неё все ждали результатов: и всадники, и клиенты, и даже кони. Взгляд убегал от строк к мобильному телефону, переключался на настольный календарь — и снова возвращался к журналу. При хорошем прогнозе Освальдо должны были выписать через неделю.
Дверь в комнату хлопнула.
Растерянно подняла глаза на гостя. Доброжелательную улыбку разбавили настороженные морщинки на лбу, когда без прелюдий на неё обрушился эмоциональный поток госпожи Боцарис.
— Как это понимать, Вельтман?! — Елена поджала губы. В Кай сейчас бесило все: вальяжность, расслабленность, наигранная невинность и этот карандаш во рту! — Меня не было всего неделю!
— Ты быстро справилась, — Кай попыталась заглянуть в глаза Елене, но наткнулась на холод серебра. У всех бывают сложные дни — надо разрядить обстановку. Кончик карандаша указал на дверь. — Как прошла поездка?
Елена проследила за этим жестом: да как она смеет, соплячка!
— К черту поездку! — гримаса боли и отвращения исказила лицо. — Зачем ты это делаешь?
— Извини? — улыбка замерла защитной маской: сейчас Елена подозрительно напоминала Ханну.
— Я как ненормальная сломя голову срываюсь со встречи. Лечу к нему. А мне говорят — простите, вас не ждали. Я — к лечащему врачу. И знаешь, что?! Он меня за информацией отсылает к тебе. К тебе! Ты ему кто? Сестра? Нет. Жена? Нет. Дочь? Нет. Может быть, я что-то упустила?
— Ты рехнулась?! — Кай подскочила от неожиданной интерпретации.
— Дай мне закончить, — рука небрежно толкнула Кай обратно в кресло. — Я достаточно тебя изучила, так что гетеросексуальные извращения оставим для фантазёров. Объясни мне одно: зачем ты отдаляешь его от меня?
— На полтона тише и по порядку, — проигнорировала выпад. — Пожалуйста.
О «выборе» Кай знал очень узкий круг людей, за чертой которого остались родители, коллеги, тренер и редкие друзья. Боцарис же вывела ученицу Скортезе на чистую воду быстро. Опыт?
— Нам столько времени понадобилось, чтобы оправиться. Думаешь, одной тебе сложно было? Не страдать от уколов совести при виде тебя? Попробовать ещё раз. У нас даже получилось. И вот… Не может человек так перемениться. Отказаться от своих привязанностей. Не может…, — на удивление сильная рука Елены сжала ворот рубашки Кай, — вычеркнуть меня из своей жизни. Только если ему в уши постоянно не вводят всякий бред.
— Он сказал, что не хочет тебя видеть? — Кай даже не попыталась вырваться, в бездонных голубых глазах колыхалось знание, обречённое стать тайной. Освальдо нашёл в себе силы поговорить с ней?
— О, только не говори мне, что не в курсе! Не поверю.
Кай отвела взгляд в сторону: она сегодня в роли теннисного мячика. Елена — Освальдо. Пока 0:1 в пользу тренера. Лучший ответ — молчание.
— Кай, я сделала для него не меньше твоего. А может, даже больше: я в сердце ношу его боль. Рядом должна быть Я.
— Ты не думаешь, что это осознанное решение?
— Твоё. Возможно.
— Его, Елена, — глаза в глаза, выдать правду по капле. — И его надо принять. Verstehen Sie?[10]
— Я его не потеряю! А ты, не-сестра-не-жена-и даже-не-любовница, — никто! И будь добра, сохраняй дистанцию! Пусть и с бывшим тренером, — Елена отпустила ворот и брезгливо вытерла руку о бедро. — Кстати, в связи со сложившейся ситуацией пора поискать другого. Думаю, всем будет только лучше.
— Не дождёшься! — громко в спину Елене. — Хватит мучить себя и его, — карандаш полетел в раскрытый журнал.
— Вельтман, — Елена застыла у двери и прошипела, — ты забываешься.
— Он ясно дал понять, что не хочет тебя видеть, — вскрылись старые душевные раны, и гной прыснул наружу. — Думаешь, я не поняла, чего ты волочилась за ним? Отчего он не появился на Badminton House?
— Интересно будет послушать твою версию, — язвительно отозвалась Боцарис.
— Мало кобелей вокруг тебя вилось? Захотелось племенного итальянского жеребца?
— Кай!
— Ты его и так обобрала — выжала время, силы, эмоции. Чего ещё надо? Трахать тебя он больше не сможет. Найди себе замену. Этого выбра…
«ковали…»
Закончить не получилось. Звонкая пощёчина стёрла гадкий, непроизвольный оскал с лица Кай.
— Маленькая сучка, — Елена приложила горящую ладонь ко лбу — остудить. — Теперь я знаю, что у тебя внутри плещется, — дверь захлопнуласль.
— Sehr gut[11] — Кай коснулась ноющей щеки.
«Рука тяжелее, чем у Скортезе!»
От сравнения уголок губ нервно дёрнулся.
Прикрыла глаза и опустилась в кресло. Весь рабочий настрой — к черту! Мысли возвращались к скандалу с Еленой и злополучной травме тренера. Несмотря на положительный исход операции, Скортезе отказали ноги, и врачебная комиссия поставила сопутствующий диагноз — эректильная дисфункция. Импотенция. Пожалуй, именно это и угнетало Освальдо больше всего. Жертвой его эгоизма и страха перед самим собой стала Елена. Чувственные воспоминания о времени, проведённом друг с другом, которые она в нём будила.
Потёрла виски: ведь можно было сказать иначе, менее эмоционально, выразиться отстранённым врачебным термином. Через несколько минут страх непоправимой ошибки уступил место душевному подъёму: наконец-то она выпустила наружу зверя, который подтачивал её изнутри при виде Елены.
Наконец-то обе были честны друг с другом.
 
Гордская клиника
Освальдо не знал, как это удалось Кай, но Елена больше не приходила. Не тревожила покой, не бередила раны воспоминанием, не дразнила, не сводила с ума до бессильного бешенства своим присутствием, обещанием невозможного, которое теперь всегда будет маячить между ними.
Кай не появлялась тоже.
Диагноз подтвердили. Падать ниже уже было невозможно: разрыв спинного мозга, паралич ног и красивый медицинский термин «эректильная дисфункция».
Освальдо всмотрелся в зеркало и поморщился: резкие черты лица из-за худобы стали жёстче, глаза впали и горели болезненным воспалённым блеском обиды.
Гребанный импотент. Ни на что ты теперь не способен, хотя бы решение правильное принял.
Коснулся подбородка, проверяя гладкость кожи после бритья. Одним взмахом бритвы так легко решить все проблемы. Но делать это стоит не в клинике. Лечащий врач, когда застал его за бритьём, сказал, что это хороший знак. Наверное. Привычки всегда имели над ним страшную силу.
В дверях появился санитар, молодой весёлый балагур, и помог ему одеться.
— Поначалу это будет занимать много времени, но вы, быстро освоитесь. Вы уже подумали над переоборудованием жилья?
Освальдо механически кивал. Две недели перед выпиской его тщательно обрабатывали, учили «самостоятельности»: обращению с инвалидной коляской, правилам личной гигиены. В последнем Освальдо решил для себя, что он будет упорно работать, чтобы свести наличие вспомогательных инструментов в своей жизни к минимуму.
В холле приёмного покоя было шумно. Деловито и быстро сновали медики, рассеянно бродили, заглядывая в кабинеты, родственники больных, сноровисто и агрессивно, как будто выполняя самую ответственную миссию в мире, размахивала шваброй, расчищая путь и пол уборщица, с грохотом передвигая за собой жёлтую стойку «Осторожно! Мокрый пол».
Освальдо ждал. Накануне он договорился со скорой, что те подбросят его до дома.
— Далеко собрался? — Кай подошла к нему вплотную.
Черт! Не успел. Не все предусмотрел.
— Не хотел отрывать тебя от тренировки.
— Ты думал я позволю тебе вот так сбежать? У тебя было одно желание. Но ты его истратил. На этот год желания закончились.
— Это что за бюрократия? — попытался замять неудобный разговор.
— Что-то вроде поощрения. Все просто. Один год — одно желание. То, чего тебе больше всего хочется.
— Только что придумала?
— Ага. Пришло моё время загадывать желание. Скорая уже уехала. Я их отпустила. Твой лечащий врач предупрежден. Ты едешь со мной, — Кай уверенно взялась за ручки спинки инвалидного кресла.
— Ну и рухлядь. Главное, чтоб по дороге не рассыпалась. И ты подписывал расписку за это? Да на ней даже самому ездить неудобно.
Освальдо молчал. Оба понимали, что за словесным потоком прячется волнение. А ещё Кай, наверное, страшно. И хотел бы он сказать, что все будет хорошо, но врать опротивело.
— Куда мы едем? — выдохнул он.
— Домой, конечно, — Кай выкатила коляску из кондиционированного холла в стрекочущее пекло лета.
 
2013 год, Казорате-Семпьоне (Ломбардия),
юношеский чемпионат по паралимпийской выездке
 
Сегодня Елена скажет, что переболела, перегорела, выжила и исцелилась. Но видит бог, как она устала искать в чужих взглядах искреннюю заинтересованность. Порой казалось, что она вязнет в слащаво-наигранном внимании как муха в меду. Ухажёры на любой вкус и цвет при каждом её появлении соревновались в остроумии, наперегонки подносили бокалы и подставляли плечо. Одна из них этих безликих марионеток привёз её на соревнования и после беглого взгляда на детей с ДЦП посепишила укрыться в ближайшем баре.
«Маякни, когда за тобой заехать», — лёгкий ни к чему не обязывающий поцелуй на прощание.
Лёгкие, ни к чему не обязывающие отношения. Все как по накатаной. Может задержится рядом с ней ещё на месяц-второй, пока поймёт, что ничего ему не светит, кроме как развлекать её разговорами и заниматься извозом за компанию.
На секунду Елене показалось это глупой затеей. Но слишком подтачивал изнутри яд обиды.
Поначалу думала, что Кай права: она сломала его жизнь. Но со временем, Елена всё больше обращалась к ним двоим. Слова Кай стирались, уступая место гипотетическим «что сказал бы Освальдо?»
Вопрос двоих. Третий лишний.
Первый этап соревнований прошёл спокойно и бескровно. Команды воодушевлялись результатами. Судьи радовались отсутствию травматизма на площадке. Врачи скорой помощи под конец дня от тоски совершенно расслабились и, покинув пост на самого юного и ответственного, резались в подсобном помещении в кости.
Судьи с интересом ждали заключительного этапа соревнований. Итальянские трибуны снова вступили в вечный спор: кто же всё-таки лучше — южане или северяне?[12]
Состав апелляционного комитета требовал от судей особого внимания и непредвзятости. Нелегко было Скортезе: он прекрасно знал лошадь соотечественника. Освальдо в который раз сверился с протоколами соревнований, куда читчик[13] под его диктовку заносил оценки и комментарии. И только затем передал копию документов коллегам.
Объявили долгожданный перерыв.
— Ну и жара! — подал голос читчик. До этого все полдня он мог говорить только по теме и с разрешения судьи. — Я за минералкой. Вам что-нибудь взять?
— Спасибо. Я сам, — Освальдо развернул инвалидное кресло и направился к открытому кафе.
— Я не задержусь! — помощник чувствовал себя неловко в присутствии молчаливого и сосредоточенного судьи, которому он ассистировал впервые.
— Спасибо, красотка! — Освальдо заигрывал с продавщицей.
— Все вы южане, одинаковые! — смеялась в ответ женщина. Инвалид не отталкивал её: он был остроумен и обаятелен, и при этом его конечности не были так причудливо изогнуты, как у многих паралимпийских спортсменов. — Какие же они молодцы! Когда я смотрю на этих ребят, у меня сердце кровью обливается. Мальчик из Неаполя совсем как вы! Видела его вчера в коляске, с ним был тренер. Мы с ними разговорились — у бедняги ДЦП.
— Этот юноша — о-о-очень сильный противник, — Скортезе улыбнулся и отпил из бутылки.
— Вы уже знаете победителя? — продавщица почти вылезла из-за кассы.
— Нет. Но думаю, нас ещё ожидают сюрпризы.
— Надеюсь, приятные, — встрял бархатистый знакомый голос.
— Чего желает синьора? — итальянка нехотя переключила своё внимание на невысокую женщину, стоявшую позади судьи. В покупательнице с пышной угольно-чёрной гривой курчавых волос, ястребиным носом и светло-верыми глазами намётанный глаз сразу определил иностранку.
Освальдо за шиворот будто вылили ушат воды, и она растеклась по телу кусачими мурашками.
— То же самое, что синьору судье, пожалуйста, «Fiuggi» — в глазах колыхнулись серебряные огоньки любопытства, губы дрогнули в заготовленной, но ещё невысказанной, остроумной шутке.
«Два года прошло, а я ничего не забыла. Не смогла. Обернись. Я больше не хочу видеть твою спину».
И он обернулся. Медленно. Нерешительно. В движениях — напряжение мальчишки, пойманного в чужом саду и готового бежать прочь сломя голову. И глаза все такие же, мальчишеские, только на висках седина. Руки сильные, натренированные. На лице — растерянная улыбка.
— Елена… — полушёпотом, на выдохе; только для неё.
И все — задрожали нервы, не выдержали проверки встречей коварные планы, сломались надежды на освобождение. Все эти годы она жила мыслью о реванше. Та, которая всегда получала от жизни все, что хочет, нуждалась в показательном выступлении: смотри, я пережила это! Переболела тобой! Елена миллион раз прокручивала этот момент в сознании, подбирала нужные слова: от торжествующих до обличительных. Как он мог быть таким… эгоистом?! Так отдалиться, отказаться от неё! Все легче, чем делить с ней и страх, и боль!
После треклятого разговора с Кай Елена навела справки, узнала о диагнозе. И безуспешно пыталась встретиться: поговорить, объясниться с Освальдо — он сделал все возможное, чтобы исчезнуть из её жизни: заблокировал телефонный номер, сменил квартиру… В конце концов, она отступила. Ушла в тень, откуда наблюдала за каждой его победой. Ждала подходящего момента.
И он наступил.
Дежавю.
Снова соревнования. Снова жара.
Как в тот день, когда её муж, друг и деловой партнёр отца, взял Елену на Кубок Европы.
— Я ждала твоего возвращения, — она зажмурилась не от солнца, а от слезинок радости в уголках глаз.
— Нет мне жизни без спорта, — улыбнулся Скортезе, бравируя. — Честно признаться, поначалу сам не ожидал.
— Кай?
— Без неё не обошлось. На этот раз мы поменялись ролями.
— Она неплохо справилась.
— Как обычно. Зачем ты здесь, Елена? Лошади тебя не интересуют, любви к подросткам с ДЦП тоже за тобой не замечал.
— А ты как думаешь?
Скортезе молчал, и она сдалась.
— Мне тебя не хватало. Знаешь, что? — Елена перевела дыхание и выпалила, — будь моим другом.
— Другом?
— Да.
— Я помню нас другими...
— Это не повод отказываться от лучшего в тебе, — Елена сильнее сжала пластиковую бутылку.
На соревнованиях Кай оказалась по просьбе Скортезе: поддержать коллегу по клубу (выступал ученик их иппотерапевта[14] на подготовленной Кай лошади), развеяться и составить компанию Освальдо за вечерней дружеской попойкой. По его мнению, последние два года Кай пахала как вол. Никому не давала спуску: ни себе, ни подопечным лошадкам, ни ученикам, — и всё больше напоминала Освальдо о лучших годах, которые он загубил работой.
По дороге к конюшням взгляд Кай выцепил коляску друга. Елену узнала бы из толпы: та передвигалась с достоинством львицы. Кай прислушалась к себе. Ничего. Никаких эмоций: ни восхищения, ни жалости, ни обиды. Перегорела. Очистилась. Излечилась. Кай спрятала улыбку — парочка вела себя непринуждённо.
«Новый старт?»
 

4. ОДИНОКАЯ ЖЕНЩИНА

II часть

4. Одинокая женщина

Частный конноспортивный клуб, Неаполь

 

Сверчки, прохладное пино гриджо, паста аль денте, и приятная беседа двух старых друзей. Что может быть лучше в этой буколистической картине мира. Наверное, ничего, если только эти «добрые друзья» не были заклятыми любовниками.

— Так как насчет адвоката? — Освальдо никогда не знал слова «стоп» или хватит. Когда-то Елене это нравилось, нет, даже заводило.

Елена неопределённо пожала плечами.

— Предсказуемость и серость, — заключил за нее Освальдо.

— Раз ты так все хорошо знаешь, зачем спрашиваешь, — она сделала долгий глоток, не сводя с него глаз.

— Пытаюсь вразумить тебя, — хмыкнул Освальдо, — на правах старого друга.

— Тогда что ты скажешь о капитане?

— Только непременно дальнего плавания. И чем дальше, тем лучше.

— Опять ты меня обрекаешь на одиночество, — Елена грустно улыбнулась и приступила к блюду.

Эта игра в шарады, холодно и горячо, принятая однажды как легкая шутка, как ржавчина въелась в их встречи, и разъедала их с каждым разом все больше, отравляла. Нет, внешне оба были спокойны. Только смеялись громче обычного над подколками и шутками друг друга. Как будто каждый стремился доказать — мне не больнее, чем тебе.

Я в порядке.

Я в полном порядке.

— Я сказал что-то не то? — неожиданная слабость.

— Нет, все в порядке, — Елена приняла этот пас. — Я в полном порядке.

Спасительный звонок мобильного избавил от дальнейших расспросов. Хватило слегка приподнятой брови, как вотума недоверия.

— Неужели? — Елена, ответила на звонок. — Сегодня? — и показала Освальдо три пальца — три минуты.

Так он когда-то отмечал, сколько ему осталось до конца тренировки, когда она заставала в разгаре работы. Чужая привычка, язык жестов понятный обоим, на нем они еще разговаривать, похоже, не разучились.

Освальдо участливо кивнул и закурил, рассматривая Елену.

А она погрузилась в пучину слез и печали подруги. Адель так рыдала в трубку, что Освальдо становилось некомфортно — он не мог встать из-за стола и уйти. И, стараясь уйти в свои мысли, отвернулся, чтобы невольно даже не слушать разговор Елены с подругой. Пусть она и позволила ему поприсутствовать, но была бы его воля, он бы оставил ее наедине с этим звонком. Как делал это и прежде.

— Конечно, не волнуйся, — Елена глянула на Освальдо. Тот, казалось, скучающе смотрел на сельскую идиллию, и как можно громче и веселее произнесла, — это отличная новость! Я его сама встречу. Конечно, соскучилась. Уже выезжаю.

Елена даже и слушать Адель не хотела, что еще рано, и до прилета рейса еще часов шесть. Схватилась за возможность, как утопающий засоломинку.

Отключилась и без махнула рукой официанту.

— Счет пожалуйста!

Освальдо с интересом наблюдал, медленно раскуривая сигарету, как нетерпепится ей побыстрее умчаться. Обычно она долго собиралась с мыслями, прежде, чем уйти, вспоминала какие-то забавные истории, делилась соображениями насчет того же адвоката. Сегодня же напротив, она была взволнована… Как в их первую встречу, когда она сама пришла к нему.

Все верно, старик, она сама приходит к вам. А вам только и остается, что ждать благословения.

Елена склонилась к нему в прощальном поцелуе, Освальдо окутало ароматом любимых духов.

… Как сводил их запах, тогда он рывком тянул ее на себя, сажал на колени, сцеплял ее руки своими у нее за спиной, чтобы долго и мучительно никуда не отпускать.

Елена задержалась у уха, обожгла дыханием.

— И кстати, нейрохирург. Один — ноль в мою пользу.

 

***

Аэропорт Каподичино, Неаполь

 

Елена постукивала по металлической ограде, за которой толпились встречающие. Прикрыла глаза, прислушалась к холоду перил, постепенно «оттаивающих» под её пальцами.

«Только с Освальдо этого не происходит».

Как она устала за эти месяцы — быть просто другом и немым созидателем, устала осознавать, что любая официантка получает от него больше внимания, чем она. Не тешила себя иллюзиями. Никогда у неё не было ухажёров-погодок, не знала, что значит общение со сверстниками, зато прекрасно чувствовала себя в компании людей, где все предначертано, где долг и бизнес сплетаются воедино, и чувства взращиваются и воспитываются, но никак не появляются исподтишка, лишая способности трезво мыслить.

Сейчас Елена была на себя очень зла: кажется, она совершает глупость. Зачем срываться и ехать в аэропорт встречать неизвестного человека? Пусть это и один из новых «полезных друзей» Адель?

Глянула на золотые часы-браслет: полезный друг должен уже приземлиться.

Когда Адель обратилась за помощью — «послать кого-нибудь», Елена совершала еженедельный завтрак выходного дня с Освальдо в ресторане частного конно-спортивного клуба, где итальянец читал судейские семинары. Каждую субботу Елена вставала ни свет не заря, прихорашивалась и летела, без водителя, на встречу. Долгожданные завтраки оставляли неприятный осадок: Освальдо был непреклонен.

«Нет, упрям, как ишак, осёл. Или… Или ему изначально на тебя было наплевать», — подпел внутренний голос.

А она по-прежнему терялась рядом с ним, искала в его жестах и мимике поощрение, восхищение, нежность. Дежурные вежливые улыбки, сдержанный смех шуткам — все. Даже на сообщение о том, что она поедет встречать гостя в аэропорт лично не было реакции.

Набрала номер.

— Густав? Меня зовут Елена, — уверенно проговорила по-немецки.

— Да, Адель мне сообщила, что от вас приедет человек, — ответил бархатистый, раскатистый голос.

— А приехала я. Вы где сейчас?

— Наверное, за вами.

Елена повернулась. Крупный широкоплечий мужчина, блондин, улыбка на интеллигентном лице, ослепительно белые зубы, хороший костюм, небольшой чемодан на колесиках.

— Я бы взял такси...

— Я вас умоляю, — приглашающий жест следовать за ней. — Такси в Неаполе только для ценителей острых ощущений. Тем более, когда вы не знаете итальянского.

— Но у меня разговорник! — праведное возмущение в голосе повеселило Елену.

 

Она была аккуратным и спокойным водителем: уверенно прокладывала путь среди потока машин, двигаясь в своём размеренном темпе и не реагируя на нетерпеливые сигналы итальянских дорожных хамов. Никакой брани и суетливости.

— Вы итальянка?! — поинтересовался Густав.

Елена неохотно вынырнула на зов нового знакомого:

— Не совсем.

— Испанка?

— Греческая островитянка.

— Не встречал. Раньше. А я, как видите, немец.

— Адель говорила, что вы ещё и замечательный доктор. В какой области?

— Хирург.

Елена улыбнулась, и он почувствовал себя увереннее. Густав хотел ещё расспросить о ней, но спрашивал о городе. Она рассказывала без энтузиазма влюблённого патриота, но с энциклопедическим и практическим знанием. Ему нравился её неторопливый голос, взвешенные слова, умеренность информации. Ничего лишнего, ничего навязчивого.

Елена же волновалась. Пусть немец и оказался приятным собеседником и слушателем, его присутствие доставляло ей почти физический дискомфорт.

Они все дальше удалялись от города, то ныряя в изрисованные граффити выщербленные и выжженные солнцем бетонные туннели, то змеились по серпантину возвышенности. А внизу слепила зеркальная гладь воды отражая. Затем выскочили на прямую дорогу и песок клубился под колёсами мазерати. Высокие кипарисы торжественно выстраивались вдоль, с каждым метром жмясь плотнее друг к дружке, пока не превратились в непроницаемую глухую стену по обе стороны, от которой веяло прохладой. Но впереди по-прежнему ничего не было видно, кроме очередного поворота.

Вдруг Густав стал различать долбящие звуки музыки и вопросительно посмотрел на Елену.

Та лишь пожала плечами: «Вот и пойми Адель: то она заливается слезами в истерике и ничего толком объяснить не может, то гуляет так, что по всей округе слышно».

— Кажется, Адель решила устроить вечеринку. Не удивлюсь, что в честь вашего приезда. Она у нас еще та выдумщица. В хорошем смысле.

Машина повернула и перед ними возникла зелёная арка, увитая диким виноградом, украшенная мигающими фонарики цветной иллюминации, а поперёк развевался флаг с надписью «Independence Day». А

— Сегодня 4 июля? — задала риторический вопрос Елена и махнула рукой: какая разница, у кого какие причуды. Если это было что-то действительно требующее её внимания, как встреча «дорогого гостя», её бы предупредили первой.

Машина въехала на брусчатую парковку, и их придавило музыкой. Густав поморщился, как от боли. А Елена лишь снова пожала плечами: «ничего не понимаю».

Успокоился Густав только когда вышел из машины. Теперь не могло быть никакого сомнения: они приехали не в студенческий кампус на отшибе, а в респектабельный особняк. Даже резиденцию. По периметру парковки стояли полуобнаженные мраморные девы-фонтаны, у ног которых переливалась, ловя свет лампочек, вода. Парадные двери в двухэтажный мраморный особняк были распахнуты и по всей территории и дому сновали какие-то разодетые люди. И никому до них не было дела.

Елена набрала Адель. Ответом были гудки. Она должна была доставить Густава к Адель, она это сделала, но не бросать же его в этом хаосе. Этому застенчивому мужчине с синяками усталости под глазами, в примятом с дороги пиджаке и расстёгнутой на первые две пуговицы рубашке больше всего сейчас хотелось принять душ и уединиться.

Она взяла растерянного Густава под руку и повела в особняк.

В сквозной мраморной гостиной было накурено. На террасе с бассейном собралось народу не меньше, чем в гостиной. А сколько ещё шарится по дому? Елена ужаснулась. Промелькнувшее лицо показалось ей знакомым: актёр? Адель, что собрала здесь весь состав театра «Сан-Карло»?

— Пахнет отнюдь не сигаретами, — заметил Густав.

— Оставьте, мы взрослые люди. Не нам их осуждать, — Елена искала глазами силуэт Адель. Но безуспешно.

Визг из бассейна выбился из ритмичного тыц-тыц-тыц, достиг апогея и завершился мощным всплеском. Гости открыли купальный сезон.

Елена и Густав обернулись на визг гостей, плещущихся в одежде, как их нагнал беззаботный голос Адель.

— А вот мой дорогой гость! — она вынырнула как будто из ниоткуда с бокалом шампанского в руке и счастливо заключила Елену в объятия.

— Спасибо тебе. Ты спасла меня!

Трёхкратный ритуальный поцелуй воздуха, и вот Адель уже схватила чемодан Густава одной рукой, второй — подтолкнула застенчивого гостя к вечеринке у бассейна.

— Чувствуйте себя как дома, Густав. О вещах я позабочусь. Сантьяго покажет вам вашу комнату.

Где найти Сантьяго и кто он такой Густав так и не понял, но несмелый шаг в яркую топу сделал. Он почувствовал необходимость остаться женщинам наедине. Выйдя на террасу тактично прикрыл за собой дверь, чтобы женщинам никто не мешал, увидел сквозь витражное стекло, как Адель театрально утирает уголки глаз, а Елена сочувственно поглаживает её по плечу...

Елена сбежала, как сказочная золушка, о её присутствии напоминал лишь недопитый бокал вина и флёр аромата. С её исчезновением Густав почувствовал себя некомфортно: слишком много незнакомых людей, музыка, шум, шутки. Вечеринка была в самом разгаре. Не успел он поставить чемодан в комнате для гостей, как Адель тут же взялась за «дорого друга». Она таскала его как диковинную зверушку от компании к компании, и объявляла с придыханием:

— Это Густав Аппель, известный нейрохирург.

Актёры, музыканты, художники, писатели — одинаково восторженно реагировали на новость, как будто все в этом саду разыгрывали по ролям пьесу. Зато второе известие Адель, что «он хочет организовать здесь школу с обучение на трупах» создавало вокруг него водоворот эмоций мнений, вопросов и рассуждений.

— Как интересно?

— А где вы будете брать трупы, Густав?

— У вас есть поставщики голов?

— А это этично?

— Я против опытов над животными. Над людьми?! Трупы? Какая мерзость.

И стоило ему вынырнуть из одного водоворота, как гостеприимная хозяйка тут же бросала его в следующий.

Под конец вечера мир воспринимался белым шумом, нескончаемые голоса этих бесполезных людей, казалось, поселились у него в голове. И говорили-говорили-говорили. Кажется, Густав начинал понимать шизофреников. Уж лучше шестичасовая операция, чем такое испытание.

Улучив момент, когда Адель потеряла его из вида, Густав улизнул в глубину сада, и закурил глядя на звёздное небо, прислушиваясь к шуму вечеринки. К ночи ритмы диджея сменились тоскливыми блюзовыми композициями, которым аккомпанировал треск цикад в саду. Яркие гирлянды фонариков мигали точками, словно сказочные светлячки.

Адель, конечно, милая привлекательная женщина, но её выбор знакомых оставляет желать лучшего. С Адель они познакомились на Мировой встрече нейрохирургов. Она была в сопровождении супруга — известного мецената и спонсора, кажется, она тогда перебрала на вечере, поскользнулась шпилькой на мраморном полу, сломала каблук, слегка вывихнула ногу. Он был единственным свидетелем её позора, и даже смог противостоять чарам этой обаятельной большеротой красотки, которая расточает своё внимание всем, кроме своего угрюмого супруга.

— А вот я вас и нашла! — Адель появилась в проёме зелёной арки с двумя бокалами наперевес в одной руке и бутылкой шампанского в другой. В уголке рта у неё тлела сигарета. — Далеко вы забрались.

— Прошу прощения, — Густав поднялся с места, проигнорировав её небрежные резкий жест, мол не вставайте. — Устал с дороги, захотелось уединиться.

— Точно, вы же с дороги, — Адель поставила бутылку на столик, и, пожевав сигарету, как человек с многолетним опытом с лёгкостью торжественно открыла шампанское, орошая белой пеной все вокруг.

Она размашисто и щедро разлила шампанское по бокалам и протянула Густаву.

— Наконец-то мы наедине. За встречу!

— за встречу! — Густав легонько прикоснулся стеклом к её бокалу, слегка пригубил сладкий прохладный напиток. Недурно.

И отставил бокал.

— Вам не понравилось, — Адель расслаблено присела на шезлонг, рядом с Густавом и заглянула ему в глаза. Снизу вверх.

«Будто она просить пришла, а не я», — подумалось Густаву.

— Вы отличный человек, Густав, — залепетала Адель. — Мы так много времени потеряли. Почему вы не приехали раньше?

— Мне надо было подготовить все документы. Чтобы схема для инвесторов была максимальна проста и понятно. Когда люди вкладывают деньги, они должны знать для чего и как это происходит. На документацию ушло времени чуть больше, чем я планировал.

Адель слегка накренилась в его сторону.

— Вы хорошо себя чувствуете?

Только сейчас он сообразил, что находится не в самом выгодном свете для будущего инвестора: почти в полночь наедине с его нетрезвой супругой.

— Без проблем, — Адель шумно и глубоко затянулась сигаретой. — А вы? — большой рот растянулся в двусмысленной улыбке и она стала перетекать к Густаву на колени.

— Уже поздно, Адель, — Густав перехватил её тонкие запястья у ширинки и она ойкнула от неожиданности: хватка у него была железная, глаза отливали металлическим блеском, а уверенность заводила ещё больше.

— Вы не выглядите усталым, — она расслабила руки, давая понять, что все поняла.

— Но так и есть, — Густав отпустил её.

— Слышала, что из-за стресса, — Адель долила себе шампанского, — к сорока годам у многих хирургов развивается импотенция.

— Я не владею статистическими данными о сексуальном здоровье медиков.

Густав потушил сигарету, и поднялся с места. Этот изначально бесполезный разговор становился ещё и неприятным.

— По поводу вашего проекта…

Наконец-то Адель начала говорить о деле! Густав наклонил голову чуть набок, стараясь не пропустить ни единого слова, которое может оказаться важным.

— Я не смогу выделить оговорённую сумму, — Адель опустила голову. Она вела себя так, будто перед ним не женщина тридцати пяти лет, а недозревшая школьница.

С этой фразой Густава покинули эмоции. Он как будто застрял в тишине вакуума. Опять провал. Словно он подступил к яме со всеми своими бедами и разочарованиями и эта чёрная дыра его вот-вот засосёт. Навалились недели недосыпа между операциями и беготней сбора документов и поручительств, ссора с супругой накануне отъезда, нагрузка перелёта, длительное ожидание.

— Муж подал на развод, и деньги мне теперь понадобятся. На адвокатов. Но мы можем остаться друзьями. Мой дом, ваш дом, — Адель улыбнулась, и Густав заметил, как блестят её глаза в полутьме: слезы? — Вы только не расстраивайтесь, пожалуйста. Мне очень жаль. Мы столько времени провели вместе… то есть я хотела сказать планировали этот ваш проект, и вот…

— Это окончательное решение? — Густав машинально достал из пачки новую сигарету, и Адель насторожилась, настолько он был собранный и отрешённый.

— Нет… То есть да. Думаю да. Ну Густав, я вас сегодня со столькими людьми познакомила! — запротестовала Адель. — Теперь у вас есть здесь полезные знакомства.

«Вольные бедные художники и хиппи, падкие до халявы", — хмыкнул про себя Густав.

— Все хорошо Адель.

— Правда? — она убрала прядь со лба и к ней вернулся заигрывающий настрой.

— Правда. Думаю, это неплохая идея!

— Кстати, об идеях, — оживилась Адель. — Как вам Елена?

Густав нахмурился. За калейдоскопом лиц этого дня он едва мог вспомнить какую-то Елену… Разве что…

— Она вас подвозила, — напомнила Адель.

— Интересный собеседник, — пожал плечами Густав.

— Если бы только! Понравилась? Насколько я знаю, она сейчас в свободном поиске, — Адель выпустила колечко дыма.

— А причём здесь я? — про факт женитьбы Густав умолчал.

— Вам нужны деньги, ей — нормальный мужчина.

— Жигало?

— Скажете тоже. Спутник. Мается, бедняжка, все после своего инвалида.

Густав напрягся, разговор стал уходить к личному белью. Его всегда приводила в тупик способность женщин обсуждать исподнее с посторонними. А Адель не унималась:

— …вот она с ним встречалась, а потом он упал с лошади, стал инвалидом и они расстались. И сейчас она одна.

— А какое это имеет отношение ко мне?

— Так она вам не сказала? Вот скрытница, — Адель вложила в руки Густава бокал. — Она владелица шипинговой компании. И одна из немногих женщин Италии, кто может выбирать, Густав!

Адель чокнулась своим и выпила до дна.

Густав задумчиво последовал её примеру. Полученная информация если меняла не все, то могла хоть как-то повлиять на ситуацию.


5. ВОЗВРАЩЕНИЕ
5. Возвращение

Кабинет духовенства, Неаполь

 

Сухой старичок в чёрной рясе с алой окантовкой и такими же пуговицами, подпоясанный широким алым поясом сидел за громоздким дубовым столом, который, хоть и был старше своего почтенного хозяина на пару сотен лет, сохранился лучше. На посеребреных временем волосах алела плоская дзукетта — круглая кардинальская шапочка. Седые густые брови старичка тянулись вверх, что отчего на лице его блуждало комическое выражение искреннего удивления. Впрочем, кардинал любил приятно удивляться.

Белёные сводчатые стены придавали кабинету торжественность, как и стулья тёмного дерева с резными высокими спинками, обитые бордовым бархатом. Тяжёлый золочёный крест без изысков резьбы и украшений висел за спиной хозяина.

У обывателя эта скромность убранства никак не вязалась со старичком напротив, кардиналом Торини. Теодоро Торини бывал в Неаполе набегами и, как поговаривали злопыхатели, собирал дань. Сам же почтенный старец отшучивался, что скорее заинтересован в нематериальных ценностях — человеческих душах. Торини отвечал за кадровую политику Института религиозных дел, а если без ритуального лоска, то банка Ватикана.

Гости же знали, что настоящее сокровище не обязательно имеет эквивалент золотых канделябров. Обыкновенный молитвенник может вместить в себе больше ценности, чем участок на побережье Амальфи.

— Так что вы скажете? — любопытные глаза Торини изучали собеседника.

Альфредо взял со стола документы, в то время как Луиджи, помощник, пытался зацепиться за его лицо, заглянуть в глаза, словить, прочесть эмоцию, завладеть вниманием. Альфредо неопределённо пожал плечами, и перелистнул страницу договора, откинувшись в кресле он с головой ушёл в изучение документа. Раз они могут себе позволить его услуги, значит, он может никуда не спешить.

— Насколько я знаю, Ваше Высокопреосвещенство, моя кандидатура не единственная, — нарушил тишину Альфредо.

Старичок умилительно закивал.

— Но вы единственный, кого одобрил я. И ещё пятнадцать голосов.

Луиджи засиял триумфальным блеском.

— Я думал, религия старается держать свои сбережения подальше от простого люда, — Альфредо остался равнодушен к похвале.

— Старались. Но лучшее к лучшему. Вы слышали об Итане Якоби?

— Он искал поддержки у папы, чтобы лоббировать интересы евреев. Но разочаровался.

— Верно, — улыбнулся снисходительно Торини. — Не надо смешивать частное и общее, личное и…

— Но я едва ли воцерковлен.

— Если бы я хотел поговорить с вами о религии, то пригласил в собор. Или на дружественную прогулку. Права, сейчас я выбираюсь все реже. Уважите?

— И когда вам удобно? — Альфредо заинтересованно посмотрел на собеседника. Этот вариант ему нравился больше: в неформальной обстановке, с глазу на глаз, и без свидетелей. Так он сможет узнать больше о видение кардинала и своей роли.

— Сегодня мы покидаем Неаполь. Может быть, следующим месяцем, когда я снова буду здесь? Я дам вам знать. А что вы скажите сейчас? — Торини кивнул на бумаги.

— Извините, — Альфредо достал из кармана брюк мобильный. — Мне надо ответить.

Кардинал понимающе кивнул и перевёл взгляд на помощника Альфредо. Тот сдержанно улыбнулся, чувствуя себя снова маленьким мальчиком в ожидании благословения Его Высокопреосвященства.

Выслушав кого-то на том конце провода, Альфредо сдержанно согласился, поблагодарил собеседника и отключился.

— Я бы хотел взять тайм-аут. Это слишком ответственное предложение, для человека, который пытается все сделать хорошо, — Альфредо вернулся к разговору.

— Конечно. Ваша кандидатура рассматривается комиссией сорока кардиналов. Это процесс небыстрый. И я не вправе вмешиваться. Но, как вы понимаете, я заинтересован получить ответ раньше, — Торини развёл руками.

— Сколько у меня времени?

— Не хотелось бы торопить вас с ответом. Думаю, неделя.

— Это конфиденциальная информация?

Кардинал пожал плечами.

— То, что обсуждается между нами, дальше нас не выйдет. За других участников у меня уверенности нет.

— Тогда до связи на следующей неделе.

Альфредо поднялся, а вместе с ним и взволнованный Луиджи.

— Позвольте мне вас не провожать, — улыбнулся Торини и протянул банкиру руку.

— Без проблем, — Альфредо пожал сухонькую подрагивающую в его горячих ладонях холодную ручку.

— Вот, что мне нравится в американцах, они говорят кратко и по делу, — засмеялся Торини. — Вы же американец?

Вопрос застал у двери, и Альфредо изобразил на лице благодушную улыбку:

— Был когда-то.

Прохладная вода стекала по рукам, Альфредо с любопытством наблюдал за уборной. Она была под стать кабинету. Выбеленые арочные стены, тяжёлые двери из тёмного дерева, латунные бледновато золотые краны под старину, зеркала в деревянных рамах, приятно пружинящий деревянный пол.

Предложение звучало заманчиво, это как сделать шах и мат демонам из прошлого: безродный итало-мериканский эмигрант становится во главе банка Ватикана, но радости не было. Наверное реакция на звонок сына.

Альфредо стряхнул руки над раковиной и взял из корзины полотенце.

Встретить сестру вовремя. Что уж проще.

Но даже это Джордано умудрился завалить, въехав в задницу какому-то джипу. Ничего нельзя поручить. Конечно, ничего страшного не произошло, Доминик в состоянии сориентироваться в родном городе, но…

Ему уже пятьдесят пять, а дело жизни оставить не на кого. Джордано мечется между призрачными идеалами, а его партия выдвигает один идиотский закон за другим. Неужели его сын это поддерживает? Это ему интересно?

Но, может быть, Доминик втянется? У неё много знаний, разнообразный опыт, она не привыкла кичится лейблом «золотой молодёжи» и видела, как зарабатываются деньги. У неё есть понятие о финансовых потоках, и если она также будет гореть за их дело, как за свои проекты, то у него есть все шансы оставить наследника.

Тихо и тактично зашелестел сливной бачок, хлопнула дверь, из уборной вышел Луиджи.

— Ты какой-то встревоженный.

— Скорее взволнованный, — Альфредо бросил полотенце в корзинку использованных. — Сегодня прилетает Доминик.

— Вот это новость! Наша принцесса возвращается.

— Надеюсь, — Альфредо пожал плечами, придирчиво осмотрел себя в зеркале и, поставив ногу на приступку, педантично, до блеска, протёр мягкую кожу ботинка. — Знаешь, они ведь меняются.

— Красавицей, наверное, стала.

— Недурна, — Альфредо протёр второй ботинок.

— От женихов, наверное, отбоя нет, — не унимался Луиджи.

— Есть несколько заманчивых предложений.

— А что думает отец?

— Что дети не домашний скот, — Альфредо ловки движением отправил использованную бумажку в плетёное ведро. — Ты закончил?

— Конечно, — смена настроения босса встревожила Луиджи, и тот нервно полоснув руками по полотенцу вышел вслед за шефом.

 

***

Аэропорт Леонардо да Винчи, Рим

 

— Держи, — эффектная молодая брюнетка протянула спутнице кофе. — Ты какая-то бледненькая, — обеспокоенно села в кресло рядом. — Я пока курилку искала, сориентировалась на местности: у нас полно времени. Может по магазинам?

Вежливое «grazie!» прозвучало нечленораздельно и вяло. Длительный перелёт, сон урывками и пассажирка с грудным младенцем на борту жестоко саботировали итальянку — Доминик дремала под монотонный гул аэропорта. Из энергичной тирады спутницы утомлённый мозг выхватил только цифры и предложение пошоппинговать. Его она интерпретировала на свой лад:

— Посмотреть, кто здесь выставляется? Милая мысль, — небольшая разведка поможет ей хоть как-то прийти в себя, если кофе с такой задачей не справится.

Кофе и не справился, разве что отбил у Доминик желание допивать его до конца.

— Эти ребята вне конкуренции! — стаканчик полетел в корзину. — Не знаю, кем надо быть, чтобы не побояться выпустить ТАКОЕ.

— Он стоил почти 5 евро! — что-что, а свои деньги Марисса считала.

— Я же говорю, рисковые ребята! — элегантно поднялась, несмотря на усталость. — Обещаю отправить им feedback.

Марисса закатила огромные глаза цвета переспелой черешни и сдержанно — она впитала трепет и любовь к католической церкви с молоком матери — про себя, помянула всех святых.

Марисса Аврора Рамос, латиноамериканка по бабушке и дитя Большого Яблока[1], любила самолёты: быстро, комфортно, почти всегда вовремя и… немножко фатально. Последнее забавляло больше всего: найдётся ли в её жизни 11 сентября (почему-то она думала, что в жизни каждого должно быть своё 11 сентября), нужный человек на соседнем кресле, рядом с которым ей ни придётся ни о чём жалеть и бояться? Дома авиаперевозки — самый скоростной и распространённый вид транспорта, а Услугами Серых гончих[2] зачастую пользовались бывшие заключённые, неимущие и приключенцы. Две последние группы пассажиров после проекта «Дорогами Америки» у Мариссы ассоциировались с русскими студентами.

Несмотря на привычку, этот перелёт был нелёгким. Столько времени без кофе и сигарет! Неужели они думают, что она способна на работу в таких условия, в стране, где за свои маленькие слабости ты обязан расплачиваться немаленькими деньгами?[3] Хотя, сама согласилась на возможность поработать в Италии. За язык никто не тянул. Смена настроения и окружения: параноидальный, вечно спешащий разноцветный Нью-Йорк на ленивую Италию.

Доминик благосклонно принимала профессиональные ухаживания продавцов, Марисса же и не пытаться совладать с лицом.

— О Мадонна, эта шкурка стоит как половина крыла самолёта!

— Ты же снимала для них каталог, — Доминик провела рукой по материалу пончо.

— У них хватило ума не отвлекать меня ценниками!

— Так ты у нас творческая натура?

— Скорее практичная.

— Как же умудряешься быть в тренде Vogue? — Доминик посмотрела на одежду спутницы. — Твоим гардеробом точно можно накормить голодных.

— С каких пор голодные питаются тряпками? Да и наши лучше поголодают в трендовых шмотках… — Марисса пожала плечами.

— Почему бы и нет? Не жалеешь, что оставила Нью-Йорк?

Марисса задумалась. Изящные паучьи пальцы выводили на плечике бархатного платья замысловатый узор.

— Вашей сестре нужна помощь? — шепнула едва слышно продавщица, почуяв в Доминик лояльного покупателя.

— Нет, — ответили одновременно. Глаза в глаза, с авантюрным блеском.

Шопинг тоже оказался утомительным. Вернулись в зал ожидани. Марисса залегла в засаде с фотоаппаратом, развалившись на двух креслах. Посмотрела в видоискатель, прицелилась, чуть высунув и прикусив кончик языка, и щёлкнула. Сначала осторожно. Убедившись, что её действия остаются незамеченными — девочка с конским хвостом напротив увлечённо читала какую-то толстенную книгу — обнаглела. Оставила вещи на Доминик и уже беззастенчиво кружила над потенциальной моделью.

— Самолёт будет подан к выходу номер 14, — в который раз провизжали динамики.

Не отрываясь от книги, девочка поднялась с места и пошла мимо Доминик к очереди на посадку. Из тома выпал бумажный цветастый глянцевый прямоугольник и приземлился у шпильки Доминик. Закладка? Итальянка скорее из любопытства, чем из вежливости, наклонилась за ним: нет, календарь. Да такие и не делают уже. 1999 год. Яркий неразборчивый логотип на подложке и надпись внизу — Канарские острова, Испания. Небрежно перевернула календарь лицевой стороной.

На фото рыжий красавец под всадником, с точки зрения обывателя легко взлетал над барьером, даже не касаясь его копытами. Вместе они были едины — в движении и стремлении вперёд продолжали друг друга. Под фото красовалась надпись: «Первенство Европы по троеборью. I место. Катарина Вельтман и Асмодей».

Доминик прищурилась: события перед отъездом в пансионат и «взрослую жизнь»: она возвращается прохладным вечером домой из конюшни под конвоем вездесущей тётушки...

— Извините… Синьора… Это моё, — девочка с книгой указала на календарь, и осторожно поинтересовалась, — можно забрать?

— Конечно, простите… Просто… имя, — указала взглядом на календарь.

— Вы её знаете?! — враждебность сменилась восхищением.

— Приходилось встречаться. С ними.

— Асмодей… да.… Другого такого не будет.

— В смысле?

— Понимаю, Вельтман. Я бы тоже ушла, потеряв такого красавца. И Первенство Европы — это только начало. А Юношеский чемпионат? Как они увели кубок у немцев? Те аж скрежетали зубами: она же тоже немка!

— Самолёт подан к выходу номер 14… — прервал поток информации голос из динамиков.

— Мой рейс! Простите, — девочка повернулась к воротам.

— А календарь?

— Себе оставьте. У меня ещё есть! Если вы её увидите, — пошла пунцовыми пятнами и выдохнула, — передайте-что-мы-ее-поддерживаем! — и побежала к очереди.

Наблюдавшая этот аттракцион невиданной щедрости Марисса щёлкнула ещё раз затвором, запечатлев задумчивый взгляд спутницы на находку, и, придвинувшись, пошла в наступление:

— Ты знакома — взяла из рук итальянки календарик, — с сексуальной спортсменкой и скрывала это от меня?

— Был опыт.

— Вау… Сексуальный?

Доминик улыбнулась:

— Юридический. Мой первый контракт.

— Он в силе?

— Узнаем...

 

***

Вилла Морицетти

 

Доминик никогда не думала, что возвращаться так сложно. Особенно туда, где тебя ждут и любят. С ее отъезда все сохранилось нетронутым. Сколько городов она сменила? Рим — Берлин — Париж — Лондон — Нью-Йорк. Пансионы, колледжи, институты, работы со студенческой скамьи, проекты. Короткие встречи в кафе между рейсами и неделями моды; совместные новогодние праздники, равные абонементам ski-пассов; немногословные звонки и осознание — хоть комната и осталась прежней, но ее хозяйка изменилась. И ремонта здесь точно не будет.

Вопреки ожиданиям Доминик мать восприняла ее желание жить отдельно спокойно. А вот отец отреагировал так, будто это в нем текла кровь южанина. Она никогда не видела его таким уязвленным. Молча выслушав новость Альфредо уточнил: зачем она вообще вернулась в Италию? Строила бы свою карьеру в Штатах! Матери удалось усмирить его взглядом. Хотя вилка в его руках нервно вертелась еще некоторое время. Десерт влез только в Мариссу. Действительно, не пропадать же стараниям повара!

Письменный стол занимали маленькие подарки "привычки", которые везла ей семья со всех уголков мира — брелки, статуэтки, шкатулки, блокноты. Все то, что она не могла увезти с собой — да и не нужно оно было. В сторону была оставлена яркая картонная коробка, до краев наполненная поздравительными открытками и бумажными письмами. Доминик придвинула ее к себе, как в дверь постучали.

А через несколько секунд, по-свойски, осторожно открыли:

— Так и знал, что не спишь! — брат с двумя вазочками мороженого стоял в проеме.

— Как родители? — Доминик приняла десерт и залезла в высокое гобеленовое кресло с ногами.

— Сама посуди, — Джордано присел на кровать напротив и она жалобно застонала: они повредили пружины, когда прыгали на кровати. В день ее отъезда в пансион.

Придется спать на одной стороне.

Брат взял первую ложку мороженого:

— Столько лет ты моталась по свету. Вернулась. И только для того, чтобы сказать, что ты в них больше не нуждаешься.

— Ты с ума сошёл!

— Ну, ты об их версии спросила, — брат пожал плечами.

— Все иначе.

— Поэтому у тебя есть время передумать. Серьёзно, Доми… Что за бредовая идея поселилась в твоей голове? И эта чуднАя с тобой… Откуда её мама знает?

— Марисса мне помогает в проекте. Потом расскажу. А может быть, — она наклонилась к брату, — и вас привлеку, синьор депутат.

— Ладно, авантюристка, отдыхай, — Джо поднялся с кровати, забрал у сестры пустую вазочку, поцеловал её в лоб и вышел.

Доминик улыбнулась. Ведёт себя, как будто это он старший.

«И чего это она, в самом деле? Так даже удобнее. Наконец-то можно расслабиться».

Потянулась, глядя в распахнутое окно на сад, примеряя на себя образ счастливого ребёнка: вечера в библиотеке или в папином кабинете, рассказы матери о подругах и женских победах во время походов по магазинам, посиделки в кафе, званые ужины выходного дня со сливками общества, запах роз, духота вечера и юношеские соревнования… Кстати!

Достала ноут, вбила в поисковик «Кай Вельтман, Асмодей» и нажала ввод. Подруга детства оказалась «личностью довольно известной в узких кругах» и — Доми прокрутила страницу с результатами — скандальной.

«Кай Вельтман на Асмодее выиграла юношеский чемпионат...»

«После происшествия в Badmington House Вельтман уходит из спорта...»

«Смерть чемпиона...»

Открывала все новые страницы, узнавала разные варианты истории Асмодея и его всадницы. Изощрённой ненавистью пестрили форумы противников конного спорта и защитников животных: «Лучше бы она на этой жерди осталась! Садистка… <сообщение удалено модератором>»

По кусочкам удалось воссоздать трагедию. Событие аукнулось во всём конном мире, и только чудом Доминик осталась в неведении. Хотя — захлопнула ноутбук — и вовсе это не чудо. Просто она была очень увлечена своими делами, а отец, конечно, не посчитал необходимым поставить её в известность. Но почему? Зачем утаил?


6. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ
6. Дела семейные

Девочка сидела подле матери прямо, стараясь подавить эмоции. Ведь этого так не любит прекрасная Элеонора Санчес. А сейчас Вероника должна максимально угодить матери: библейская покорность. Но так сложно быть покорным, когда речь идёт о вещах, к которым ты не безразлична.

«Интересно, в какой дисциплине выступает директриса? Я о ней ничего не слышала. Надо прогуглить. Непростительно», — Вероника окинула взглядом кабинет, который походил на филиал ботанического сада: неизвестная зелень карабкалась по стенам, топорщилась мохнатыми малахитовыми лапками, с красными огоньками цветов на конце. Все здесь цвело и благоухало, и директриса, чувствовала себя здесь как дома.

— Извините синьора Санчес, — директор вернула разрешение родителей на занятия ребёнка верховой ездой и квитанцию об оплате, — но у тренера Ревареса полный набор.

«Так меня не примут?» — Вероника коснулась умоляющим взглядом матери.

— Но мы же оплатили.

— Нашлись люди, которые оплатили ранее вас. В регистрации указано, что зачисление идёт только по поступлению денег на счёт. Таковы правила.

Бровь у Вероники вопросительно дёрнулась, нестерпимо зачесалось лицо. Девочка громко шмыгнула носом. Мать расценила это как преддверие бунта, и, чтобы предотвратить семейную сцену, скомандовала:

— Вероника, оставь нас.

Вероника отрицательно мотнула головой и сжала руками сиденье стула, пытаясь дышать ртом. Элеонора мысленно отчитала дочь за позёрство и детскую скандальность, но...

— Пожалуйста, — добавила мать тоном слаще мёда.

Директриса ободряюще улыбнулась девочке из своих зарослей. Но Вероника знала, чем слаще матушка поёт, тем ужаснее будут её поступки. Неужели люди разучились читать себе подобных? Она нехотя отлепилась от стула и вышла. Осторожно прикрыв за собой дверь, присела на деревянную лавку и громко чихнула.

«Мать всё специально подстроила. Вот и строит из себя святую простоту, — Вероника почесала кончик зудящего носа. — Полгода уламывала на подпись в разрешении, как собачка за ней бегала. И этот хор дурацкий. И три смены католического лагеря. Как здорово она всё придумала. Сейчас, наверное, с директрисой шушукается, — оглянувшись по сторонам, Вероника медленно заскользила к краю лавки. — Выражает ей благодарность за спектакль, — прильнула ухом к двери кабинета, пытаясь подслушать разговор.

Но приступ яростного чиха повторился. Вероника соскочила с лавки, и отошла от дурманного кабинета к распахнутому окну. На плацу, бликуя на солнце начищенной амуницией, занимались сверстники.

«Вот было бы здорово” — Вероника оперлась о подоконник и зажмурилась, представляя себя вон на том статном английском чистокровном.

…Дверь за спиной хлопнула. Блистательная Элеонора прошла мимо дочери, предлагая той следовать за ней, держа в руках какой-то свёрток.

— Ма-ам! ?

— Решила устроить голодовку под дверью? Мало ты меня сегодня позорила, — Элеонора остановилась, но в сторону дочери даже не посмотрела.

— Мам, я исполнила СВОЕ обещание, — Вероника сжала подоконник.

А голодовка здесь неплохая идея!

— Это не считается, — мать даже голос не повысила.

— Это не справедливо!

— Не считается, Вероника, потому что не исходило от сердца. В твоих жертвах нет искренности.

«Кто бы говорил об искренности» — Вероника вовремя прикусила губу.

— Мам…

— Я научу тебя искренности, — Элеонора обернулась к дочери и сделала примиряюще-приглашающий жест, — своим примером.

«Думаешь, поможет?»

— И для начала. Ты зачислена в школу. Как бы тяжело мне не...

Последнее Вероника уже не слышала. Она подскочила на месте и кинулась обнимать и целовать мать.

— Спасибо! Спасибо, мамочка… Это так… Они нашли место у Ревареса? Как ты добилась этого?

Элеоноре жалко было расставаться с детским обожанием в глазах, которым взрослеющая дочка делилась с ней все реже. И она чуть потянула момент.

— Нет. У Ревареса мест нет.

— Так кто мой тренер? — Вероника встревожилась: то, что мать считает за конный спорт, может оказаться второсортным прокатом.

— Не помню. Какой-то иностранец. Да и не все ли равно, когда речь об увлечении всей жизни? — Элеонора удобнее перехватила свёрток с ростком-переростком какого-то заморского фикуса и, приобняв дочь за плечи, подтолкнула её к выходу.

А Вероника шла и думала, что с таким подходом и осёл для кого-то лошадь.

 

***

 

В дыму шумного бара то и дело материализовывались размытые фигуры. Трезвому тут выворачивало желудок, а из глаз катились слезы. Это был островок добровольного суицида, немногочисленный среди начавшей борьбу за чистый воздух Италии.

— Лучше бы с мусором разобрались, — буркнул Скортезе, выпуская дым. — Как укомплектовались к летнему сезону?

Кай провела ребром ладони по шее:

— Ещё чуть-чуть и у нас просто не хватит лошадей. Думала хоть после отказницы посвободней будет, так Матильда впихнула одну.

— Как насчёт системы выбывания?

— Здесь на выбывание уйду я.

— Ещё бы, ты же не гусыня, несущая золотые яйца. Зато в отличие от других у тебя всегда есть запасной игрок, — Скортезе лукаво подмигнул Кай, которая стала при его словах чернее тучи, вспомнив о нежном мальчике Артуре: числился уже третий месяц, но на занятиях ни разу и не был.

— Эти дети не сделают тебя счастливой, знаменитой, — Скортезе равнодушно пожал плечами, — и даже богатой.

— О да, стали мы с тобой знамениты.

— Ты меня сделала счастливым, дурёха, — он взъерошил светлые волосы Кай.

— Какие честолюбивые речи, синьор тренер, — иппотерапевт Тереза присоединилась к компании, и тут же взобралась на барный стул повыше — невыская, вся круглая и воздушная. Дети её обожали. Но эта солнечная фея почти не ездила верхом. Коней работала в руках, а на объездку отдавала их Кай.

— Учитель и должен быть честолюбивым, — назидательно заметил Скортезе.

— Особенно рядом с Матильдой, — хмыкнула Тереза.

— Особенно, — Скортезе сделал глоток пива и покосился в сторону Вельтман, — в вашем клубе.

Тереза притихла, а мужчина улыбнулся.

— Что все это значит? — Кай такие загадочные разговоры вокруг раздражали.

— С возвращением в большой спорт, — Скортезе чокнулся о бокал Кай, и она вопросительно перевела взгляд на Терезу.

— Сверху дошло, что Матильда вводит аттестацию, — выдохнула взволнованно иппотреапевт.

— Твоя любовь к ботанике поистине открывает все двери, — подначивал Терезу Скортезе.

Растения Тереза любила также искренне, как и директриса. С тем отличием, что Тереза этой странной хипстерской любовью любила всё живое, а Матильда не выходила за границы своего импровизированного садика. В любом случае, точек соприкосновения у детского иппотерапевта с директором было больше, чем у нелюдимого инструктора-социофоба.

— Не вопрос...

— Не совсем верно, — вмешался мужчина, — подтверждение аттестации, курсы повышения квалификации, аттестационные соревнования, сборы...

Тереза изучающее смотрела на Кай.

— Какого хрена?!

— Или стать лучше. Или уйти, — не без удовольствия подытожил Скортезе.

— У нас треть тренерского состава не подтверждены, — Тереза обняла бокал маленькими пухлыми ручками и с печально посмотрела в глубины пива.

— Но тренер не обязан!

— Новый директор, новые требования.

— Ты или сам тренируешься, или обучаешь другого. Хочет действующих спортсменов в качестве тренеров? Пусть сокращает группы до одного двух учащихся.

— Это привлечёт клиентов. Поднимет престиж.

— И уронит уровень преподавания. Не всякий спортсмен хороший тренер. Как и хороший тренер не обязан быть действующим спортсменом, — негодовала Кай.

— У тебя получится, ты лучшая, — успокаивала коллегу Тереза. — А в себе я вот не очень уверена… иппотерапия это же не вид спорта.

У Скортезе зазвонил телефон. Он нарочито громко проговорил, глядя на Кай:

— Добрый вечер, Ханна. Кай рядом. Минуточку, — к Кай, — Ханна не может до тебя дозвониться, — протянул девушке телефон.

— Привет… — нехотя отозвалась дочь. — Конечно, я тебя слушаю. Понятно. Да. Конечно. Об этом поговорим дома. Я приеду, — сбросила.

Вернула телефон, глотнула из бокала: напиток стал горчить. Погоняв жидкость во рту, выплюнула.

С Кай Скортезе научился не задавать лишних вопросов и ценить её немногословность, которую многие принимали за хамство. Особенно старался быть тактичен в её отношениях с родителями. Сколько помнил: мать Кай, Ханна, не предвещала ничего хорошего. Скортезе не раз вызывали на личную беседу, чтобы он «повлиял на девочку». Спортивные заслуги Кай, её упорная работа над собой, рассматривались чинным семейством Вельтман как баловство и позор фамилии.

— И? — тишину прервала Тереза.

— Я поеду. Бармен, счёт пожалуйста, — Кай молча закурила в ожидании, расплатилась, одела синий пиджак, так похожий на редингот, — даже в быту, она, казалось, все ещё выходит каждый день на своё импровизированное боевое поле — вылощеная и вычищенная до блеска пижонка.

Перед тем как вынырнуть из кабака, кинула на прощание Скортезе:

— Кристиан умер.

Тот выдохнул какое-то ругательство и сжал стакан. Через несколько секунд молчания, когда дверь бара за Кай захлопнулась, Тереза нетерпеливо заёрзала на стуле:

— Кто такой Кристиан?

— Её отец.

 

***

 

Рассыпаясь в пустых соболезнованиях, делая многозначительные паузы, Матильда почти насильно выдворила Кай на недельку из школы: побыть с родными, осмыслить, погоревать. И предоставила-таки замену — расщедрилась! Хотя, по Кай уж лучше вообще без тренера, чем с такой заменой: Реварес грузил лошадей с двух бичей и злоупотреблял подбивкой, закрывая глаза на запрет оной Международной Федерации конного спорта. Особо норовистых, что ленились высоко прыгать, Реварес бил кнутом или алюминиевой палкой по ногам, резко одёргивал верхние жерди, пугая лошадь, или — если «клиент» попадался несговорчивый — мазал венчики копыт согревающей мазью с перцем и выводил на тренировку без защитных ногавок — неловкое касание-царапина о жердь вызывало жгучую боль. Именитый спортсмен международного уровня считал, что лошадь обязана вывозить. В его группе кони все как один, старательно поднимали ноги, выкатывая в ужасе большие круглые глаза на подходе к препятствию. Прыгали с запасом, а на втором, если всадник не владел «техникой грубого внушения», разносили и всадника, и препятствия. Но его имя, звание и сомнительные достижения учеников давно запудрили мозг директрисе и юным отпрыскам, дрочащим на глянцевые журналы. По статистике директорского журнала Реварес с Вельтман шли ноздря в ноздрю. Но кто ещё помнит юную Вельтман, как спортсмена? Исключительно в роли падальщика, подбирающего за Реваресом неугодный, отработанный, материал.

Кай мысленно возвращалась к школе, Реваресу, ученикам — как можно дальше от дома, скорбящей матери и этой чужой толпы. Ей не хотелось погружаться в эту реальность, пропахшую ванильным кексом, старым обойным клеем, библиотечной пылью и лекарствами. Похороны оказались мероприятием нудным и утомительным. Беготня, незнакомые скорбящие люди, ненужные слова… Апофеозом вечера стало открытие гостей: оказывается, у уважаемого профессора есть дочь.

Вздыхали, рыдали, произносили пламенные речи, клялись в любви и с печалью вспоминали раннюю кончину Фридриха, наделяя его талантами, о которых он и не помышлял и предвещая будущее нобелевского лауреата, которого никогда не было. Сплошное условное наклонение «если бы».

— Не верится, что Ханна теперь останется одна. Несчастная женщина, в чужой стране без родной крови. Страшно. В её возрасте, её положе… — изливала душу Вельтман-младшей какая-то невысокая пухлая баварка, хлеща халявное вино и раскачивая бокалом в так разговору.

Кай прикрыла глаза. Почувствовала, как кто-то осторожно взял её под руку. Ханна. Насторожилась.

— Фрау Хоффшодьц, спасибо, что пришли. Позвольте познакомить вас — Катарина. Наша дочь.

Бокал застыл в воздухе. Чем Кай и воспользовалась, взяв его из рук изумлённой женщины:

— Освежу, — ей нужен предлог, чтобы вести себя подобающе. Отошла к столику с напитками и закусками.

Преодолев столбняк, супруга пастыря покинула Ханну и присоединилась к кружку скорбящих гостей. Затем к ещё одному. И ещё… И ещё… Кружки оживали, вспыхивали, шевелились, направляя энергией любопытства и удивления. Взгляды давили на Кай, доставляя физический дискомфорт. Когда это закончится, она уедет к чертям собачьим. И не надо на неё так смотреть!

Кай подняла глаза — Ханна.

Мать стояла одна посреди гостиной, глядя на дочь. Долго. Внимательно. Болезненно.

— У Кристиана было двое детей?!

— Дочь, представляете.

— Помните историю с какой-то студенткой? Профессор пытался это дело замять. Думали племянница...

 

Историю с нерадивой студенткой-племянницей Кай помнила очень хорошо. В институт она, по правде сказать, и не поступала. После проигрыша на Бадминтон хаус впала в анабиоз: перестала ходить на тренировки, отказалась от интернета и телевидения. Казалось, весь мир корит ее в смерти Асмодея. Родители услужливо подкладывали белые пилюли: «доктор от нервов прописал». А Кай думала, что и нервов этих у нее не осталось, ни слез, ни желаний. Она старалась как можно меньше выходить из комнаты, не попадаться родителям на глаза. Но даже стопки книг не давали ни забвения, ни освобождения. Буквы и чужие истории были настолько лживы, что Кай порой со злости закидывала книгу в угол комнаты или засыпала над ней. Второе было наилучшим исходом, потому что будь на то ее воля, она бы больше никогда не проснулась.

Однажды в комнату зашел отец. Кай даже не знала, как реагировать — застыла лежа на кровати, сжимая в руках очередную бестолковый том, глядя на возвышающуюся фигуру Кристиана Вельтмана. Здесь отец был совсем другим: неуверенный и осторожный. Он достал из кармана очки и начал их дотошно протирать, стараясь не смотреть на дочь и царящий в комнате хаос.

— Ты зачислена на подготовительный курс в Университет. Занятия начинаются завтра в десять. Будь добра, не опаздывай, — отец закончил с очками, одел их на нос и сложил платок. — Филологический факультет. Ханна сказала, что тебе это интересно. Если обо мне спрашивать будут, скажи, племянница. В любом случае… Университет в другой части города. Контролировать я тебя не смогу. Не подведи нас.

Кристиан положил платок в жилет и вышел.

Кай задумалась. Похоже, Кристиан еще не утратил надежду «сделать из конюха человека». Интересно, сколько он отбашлял ректорату? Ради чего?

Воодушевляющее настроение Ханны утром и фраза «А вдруг тебе понравится!?» давали надежду, что после первой заваленной сессии родители от нее отстанут. А там найдет работу. Может в магазин какой. Или в отель, туристов развлекать. Они хорошо платят.

Ханна положила мелочь на проезд и карманные расходы на трюмо в прихожей. Кай неприятно царапнуло внутри. Машину, заработанную спортивным трудом, она так и не забрала из ремонта. Сдала еще до отъезда в Англию. Наверное, пеня огромная за простой набежала. А деньги родиелей она брать не будет.

Засунув руки в карманы, Кай, не прощаясь, тихо выскользнула из квартиры.

По пути на остановку рядом просигналила припаркованная в неположенном месте знакомая машина. Дверца распахнулась.

— Садись, подвезу, — раздался голос Скортезе из салона.

— Я уж сама, как-нибудь.

— Садись! Поговорить надо.

«Правило номер три: не заставляй тренера повторять дважды...» — некстати напомнило подсознание, и Кай села в машину.

Скортезе заблокировал двери и выехал на дорогу. Какое-то время молчали, привыкая друг другу. Скортезе посматривал на Кай, пытаясь понять, о чем она думает, но ученица была как отмороженная селедка, прилипшая к креслу. Хоть бы словечком обмолвилась, колкостью, или это вечное «Ja» не к месту ляпнула.

— Разговор у нас длинный, а я не хочу, чтобы ты опоздала в свой первый день, — начал Скортезе.

— Мы все уже обсудили.

— Смотрю, тебе лучше, — съязвил, радуясь, что пошла на контакт.

— Не вашими стараниями.

— Хамишь.

— Здесь направо.

— Я знаю более живописную дорогу. Решила сбежать?

— С каких пор вышка считается бегством?

— Или родителей порадовать? Они уйдут, а ты с этим выбором останешься. Жить.

Кай уставилась в окно. Не видела пейзажа, не различала дорогу. Вся она была в обиде. Некоторое время казалось, что она почти справилась с беспомощностью, ноющей, разрывающей грудь болью, спазмами страха в животе. Сидела: сжимаясь от каждого слова, вцепившись одной рукой в сумку, второй в ручку двери, готовая бежать в любой момент.

— Ты тряпка. Неблагодарная. В тебя люди вкладывались, жизнь на тебя тратили. Кони погибают, хорошо, если всадники остаются целыми. Небо благодарить должна. А она развела тут трагедию.

— Не имеете права! Это все… — Кай не хватало воздуха.

— Из-за меня? Из-за женщины? Из-за погоды? Из-за тебя?

Она прикрыла глаза: когда же они наконец приедут?

— Почти приехали. Ни один вопрос неверен. Хватит играть в жертву и искать виноватых. Ты, я, мы, каждый и в отдельности, могли все изменить. Но никто не сделал этого. Мы выбрали этот путь.

— Я ничего не выбирала. Ничего! Слышите!

— Это тоже выбор.

— Хватит! — Кай дернула за ручку, и машина резко затормозила. Кай повернулась к Скортезе. — Вы последний человек на свете, от кого я буду терпеть такие слова. Преда...

Пощечина оборвала мысль. В голове наступила звенящая тишина. Не больно, не обидно. Она просто не знала, как реагировать на это.

— Приехали, — Скортезе разблокировал дверь и под давлением Кай та распахнулась. — Ты выбираешь, Вельтман.

Скортезе вышел из машины на залитую утренним солнцем парковку у Неаполитанской школы верховой езды.

Кай колебалась — ведь она должна быть на лекции в университете — но недолго. Подхватив вещи, неуверенно пошла за тренером. Они миновали административный корпус, обошли крытый манеж, мимо плаца проскочить незамеченными не удалось. Спортсмены оживились, и Кай чувствовала их любопытствующие взгляды. Раньше ей это льстило — восхищение, зависть, поклонение. Теперь то, как, ей казалось, смотрят на нее — со злорадством, ненавистью, осуждением — угнетало. От этого сверлящего внимания пересыхало в горле, потели ладони и тело словно продиралось сквозь вязкий плотный воздух. Ноги вот-вот дрогнут, и всё — скрючится здесь, посреди двора. Закроет глаза, как в детстве — раз я вас не вижу, то и вы меня. И никуда не пойдет. А может и исчезнет. Зачем она вообще села к нему в машину?

С облегчением скрылась в конюшне: конюхам до нее нет никакого дела. Голос Скортезе оглушил:

— Диего! Я тебе подмастерья привел! Распоряжайся. Спуску не давай. Ставь на две смены. Завтра, если придет, оформишь в административке как положено. А пока дай ей сменку.

Старший конюх Диего и Кай от реплики ведущего тренера уставились друг на друга, словно впервые увидели. Конюхи спортсменов откровенно недолюбливали: те ухаживали только за своей лошадью, иногда снисходя до лошадей друзей-знакомых и часто путали коней. Что касается заносчивой Вельтман, то для нее других лошадей в принципе не существовало. И если у земли было два пупа, то это Кай с Асмодеем. Были.

Первый день Кай не забудет никогда. И дело не в мизерном заработке, который отсчитал Диего бывшей чемпионке. Она все время что-то делала: чистила, вычесывала, седлала, расседлывала, расчищала и отбивала денники, мешала корма, разносила, кормила, помогала ветеринару делать уколы и ингаляции. И все это в конюшне на пятьдесят голов, где каждая в ней нуждалась. К полудню руки, ноги, плечи, спина гудели. Тело наполнилось звенящей дрожью крайней усталости, когда включается автопилот. Диего сдержал обещание: у нее не было времени даже покурить. Когда конюхи ей предложили отобедать вместе, она предпочла помочь ветеринару: и двадцать минут держала ведро с ингаляционным раствором для захворавшей кобылы. Только после позднего ужина, к половине десятого, ей удалось перевести дух.

За сигаретами идти сил не было и Вельтман рухнула прямо на заднем дворе конюшни на тюк сена. Тело отдыхало. В голове не было ни одной мысли. Мир замер в закате солнца. Она смотрела, как гуляют силуэты лошадей в леваде, когда услышала звонкий детский голос:

— А я тебя ланьше не фидела, — на нее смотрели огромные чёрные глаза-блюдца из-под курчавой чёлки. Девочка бесстрашно раскачивалась, сидя на ограде левады. — А я Че. Мне четыле, — она почему-то показала пять пальцев и улыбнулась: передних зубов у нее не было. — Упала Че. Шесть фчела насат. Ты падафа?

Кай неожиданно улыбнулась. И кивнула. Слова застряли в горле.

— Ты катаешся? Папа скасал, если я буду лаботать, мне татут покатафся. Тебе тают? Но мне и лаботать не тают. А я могу их, — она кивнула в сторону лошадей, — столожить. У меня таже хлыстик есть! — Че нырнула с ограды в высокую траву и, пошуршав там, вытащила гладенький гибкий прутик. — Нлафится? — словила восхищенный взгляд Кай, — Я сама стелала. Хочешь, тебе стелаю? Ты покатаеф? — перешла в наступление.

— Че, опять пристаешь к людям!? — возмущенный голос Диего.

Конюх подошел к девочке и взял её на руки.

— Извините, она шустрая, — протянул Кай ключ от раздевалки. — Там можно принять душ и переодеться. Сдашь охране.

Он направился в сторону выхода с территории, как Че, сидящая у Диего на руках, взмахнула "хлыстиком" в воздухе и закричала Кай:

— Зафтла иглать плихоти!

…Горячей водой Кай старалась уничтожить все улики пребывания на конюшне — запах, пот, грязь из-под ногтей. Внутренний голос нашёптывал, что чем позже родители узнают о её выборе, тем лучше. Дома, сославшись на насыщенный событиями день, ушла спать без ужина. Как только голова коснулась подушки, Кай провалилась в крепкий здоровый сон, в котором не было место ни Асмадею, ни родительско-детским переживаниям.

Пришла она на конюшню и на следующий день. На этот раз прихватив из дома удобную сменку. Ей выделили безымянный шкафчик в комнате персонала. И она начала работать наравне с конюхами. Кай открывала для себя лошадей с другой стороны — теперь она была с лошадьми постоянно.

Вёрткая голштинка Марсельеза могла седлаться только на развязках, иначе кобыла бегала по деннику. Порой она поднимала заднюю ногу и плавно наводила прицел. Но била редко, в основном делалось это, чтобы навести страху на новичков. Роскошного вороного фриза Жоржа с вьющейся гривой любили без памяти и безответно, несмотря на хамское поведение мерина. Во время чистки он клал голову Кай на плечо и зависал всей тяжестью лоснящегося тела. Или подсовывал морду под руки и ни чистить, ни сдвинуть его было невозможно. Приходилось договариваться и подкупать лакомством. Рыжий Кипарис, идеальный под седлом, в руках превращался в буйного маньяка убийцу. Ученики до дрожи в коленках боялись его ставить в денник: в конюшню он не заходил, а влетал, срываясь в карьер и разнося всё и всех. Клацал зубами и нервно лупил ногами во все стороны. Каждую неделю плотники вставляли новую доску то в стену, то в дверь его денника. А ещё меланхоличный Опиум, активный молодой Ринальдо, отрешённая Святая Жанна, надменная Кристис (да-да, в честь аукционного дома!), старик Фрэнсис, ревнивица Гера, и многие другие. Училась любить их всех, безусловно, не ожидая спортивных результатов.

После обеда играла с маленькой Че и тайком от Диего сажала девочку на "ба-а-альфых лошаток". Че не доставала ногами даже до подтянутых на последнюю дырку стремян, но уверенно и бесстрашно «управляла». Через месяц Кай позвали на плац. Скортезе подтрунивал: думала отделаться сеном и навозом, Вельтман?! Кто-то из тренеров захворал, кто-то ушел в отпуск, а двух новичков одновременно один тренер в работу не берет. Кай выдали корду и новичка. Началось их обоюдное учение. Движение за движением Кай училась вдумчивости, терпению, поддержке. За последние полгода она не произнесла столько ободряющих слов, сколько сказала за шестьдесят минут занятий на плацу с ребёнком. Неумелая рысь не вызывала раздражения, как ранее, а напротив, рождала волну гордости и ответственности за то, что умеет этот малыш. И Кай старалась, чтобы ему понравилось, чтобы он захотел остаться, научиться, несмотря на неприятные ощущения, неуверенность и страх.

Домой Кай возвращалась воодушевлённая. Не сразу ощутила надвигающуюся бурю. Ураганом разразилось: где она пропадала целый месяц, по каким притонам шастала?! Родителям донесли заботливые коллеги Кристиана из университета: поинтересовались судьбой так и не появившейся студентки. Внутренний голос настаивал на сохранении тайны, но… Кай торжественно заявила, что видала она их университеты, а ей и так неплохо. Пусть и конюхом.

— Моя дочь лгунья! — орал раскрасневшийся Кристиан.

— Не больше вашего! — огрызнулась Кай.

Рука Кристиана взлетела вверх. Кай только оскалилась — ей тогда показалось, что две пощёчины от таких разных мужчин за месяц — это слишком. Ханна выкрикнула заклинание: «Ради памяти сына!», и Кристиан обмяк, отступил, спрятав нервно подёргивающуюся ладонь в кармане брюк.

— Больше у меня нет. Дочери, — глухо произнёс Кристиан.

— Уже как месяц, — и чтобы было больнее. — Племяннице привет.

— Катарина! — Ханна выдохнула в спину дочери.

Кай захлопнула дверь.

Спустя час она стояла на пороге дома Скортезе. Из вещей — только документы. Он разрешил остаться. Через неделю начал обучать её объездке лошадей. И уже через год Кай заезжала молодняк и обучала конников азам верховой езды, успешно сдав экзамен на берейтора и инструктора. С этим дипломом Вельтман и пошла мириться с отцом. Кристиан, к радости Ханны, не выгнал её, пригласил разделить ужин. Когда Кай вручила ему диплом, профессор задумался. Затем, отложив бумажку в сторону, сообщил, что он знал: в этой области дочь и без бумажки хороша. Хотел бы он лучшую профессию для неё и престижнее, да она свой выбор сделала. За это можно уважать. Но простить отказ от помощи, которую он предлагал, до сих пор не может.

Родители предложили дочери вернуться.

Они заключили перемирие, Кай начала паковать чемоданы. А накануне отъезда разбился Скортезе.

 

 

Поминальные гости разошлись. Они с матерью неспешно убрались. Ханна попросила Кай остаться хотя бы на ночь, и дочь уступила. Комната Вельтман — младшей выглядела так, словно она ушла из дома вчера: то же клетчатое покрывало на длинной односпальной кровати слева от стола, белесые обрывки содранного со стены фото-календаря с Асмодеем над кроватью, горка прочитанных книг на полу, даже на столе по-прежнему фото Фридриха. Кай села за стол, и больше интуитивно, по привычке, положила снимок лицом вниз. Достала из сумки сигареты и закурила, откинувшись на спинке кресла. Прикрыла глаза, вслушиваясь в дом. Запахи были те же, и ей казалось, что вот-вот заскрипит кресло в кабинете, щёлкнет включатель, зашелестят листы и заиграет «Гибель богов» Вагнера, а из гостиной ровный спокойный тихий литературный немецкий будет объяснять строение предложений.

— Огня не найдётся? — ровный немецкий Ханны прозвучал над головой.

И Кай обернулась.

Ханна босиком стояла позади, облокотившись о дверь и играла сигаретой в руках. Она все ещё была красива — ярко голубые глаза, светлые волосы, аккуратные руки. Со вкусом подобраное траурное платье-футляр с поднятым кружевным воротником скрадывало лет пять.

Кай напряглась, затем удивилась — Ханна курит?

— Конечно, — подала зажигалку и отвернулась.

За спиной раздалось несколько щелчков.

— Не работает.

— Надо будет заправить, — Кай приняла зажигалку, кинула её на стол и, — кажется, у неё была припрятана одна, — запустила руку в последний ящик.

— Что это? — Кай вытянула стопку цветастых бумаг: ксерокопии, открытки, аккуратно вырезанные новостные статьи и интервью из еженедельной, светской прессы и спортивных изданий. Вся её жизнь с того момента, когда «везунчик» получила Асмодея и до заметки о переквалификации чемпиона в инструктора.

— Что это? — повторила, извлекая оставшиеся вырезки: тренировки, соревнования, кубки, она и ученики на соревнованиях — из последних.

— Ты мне ничего никогда не рассказывала, — Ханна рассеянно смотрела на свои сокровища и пыталась увидеть сердечный отклик дочери. — Никогда… Почему ты ушла в конюхи из спорта? Тогда я попросила синьора Скортезе поддержать тебя в новом начинании. Он единственный, кого ты слушала. Но… он все сделал по-своему. Я хотела сказать… тебе.

Кай подняла руку в защитном жесте.

— Не надо, Ханна.

— …хотела сказать. Я столько лет за тобой наблюдала…

«И трусливо молчала!»

— Но решила поговорить только сейчас? — Кай обхватила себя руками, её знобило. В пальцах тлела сигарета.

— Катарина… Ты талантливая, сильная… Я горжусь тобой. Всегда тобой восхищалась.

Кай запрокинула голову на спинку стула и тихо засмеялась.

— Лучшая?! — смех стал громче и перешёл в безудержный хохот. — Поэтому вы пичкали меня антидепрессантами? Запрещали, оговаривали, стыдились. Где ты раньше была? Освободилась? Или… боишься? Остаться одна, одинокой вдовой в чужой стране при живой дочери. Не бойся, Ханна, — Кай повернулась к матери, глаза её налились кровью. — Я тебя не брошу. Уйди… Пожалуйста.

Отвернулась к столу, подтянула ноги к себе и уставилась в одну точку. Дверь за спиной тихо затворилась. Кай скрутилась калачиком в кресле, обняла себя руками, убаюкивая. Её словно выпотрошили, выскребли внутренности: на месте живота холодная пустота — заполняет её, поглощает клеточка за клеточкой. Нестерпимо захотелось припасть к стене, прислушаться и услышать очищающий всхлип чужой боли.

И куда привели их мечты? Один инвалид, вторая — неудавшаяся спортсменка. Грёбаная неудачница. Чужими слезами тут не поможешь.


7. ЧТО ТАКОЕ "НЕ ВЕЗЕТ"
7. Что такое «не везёт»

Что такое «не везёт» Вероника знала не понаслышке. А вот справляться с этим пока не научилась. По жаре умудрилась подцепить ангину и пропустить первые занятия. Когда же в раздевалке услышала, что тренировал сам Реварес, готова была грызть дверцу шкафчика от досады. Девочки быстро переоделись и спешно покинули комнату. Вероника ковырялась с застёжками на накладных кожаных голенищах — крагах, когда услышала едва различимый шорох. Подняла голову: в раздевалке никого. Выглянула в коридор — только лошадиные головы с любопытством и в ожидании лакомства смотрят из денников.

— Новенькая?! Где тебя ветры носят?! — раздался на грубый мужской голос.

Вероника подпрыгнула на месте и суетливо вылетела в коридор. А может это сам Реварес?! Покружив по учебной конюшне — все денники как один! Множество одинаковых денников и лошади в них… похожи!

— Синьорине надо особое приглашение? — в открытом деннике мужчина держал за повод поседланную грациозную кобылку. На табличке красовалось «Марсельеза, голштинская, темно-гнедая». — Диего, старший конюх. В следующий раз будешь сдавать чистку и седловку тренеру. Умеешь? Сегодня у вас ещё замена, синьор Реварес.

Вероника молча кивала не столько в знак согласия, сколько от нетерпения. Загорелый Диего с длинными чёрными волосами, собранными в хвост цветным ярко-красным платком и седой щетиной, напоминал ей средиземноморского пирата. Или цыгана.

— Если занятия в четыре — это значит, что к этому времени ты должна быть уже в седле.

Вместе они вышли на плац, где семеро всадников чинно вышагивали друг за другом, вытаптывая ровную дорожку. Посреди с хозяйским видом расхаживал невысокий плотный мужчина лет пятидесяти. На солнечной лысине блестели капельки пота.

— Новенькая в центр!

Сердце Вероники ухнуло. Осторожно ведя Марсельезу под уздцы, вышла к тренеру. Реварес легко подсадил её и помог затянуть седло.

— Что умеем, спортсменка?

Девочки с любопытством смотрели на неё: кто насторожено краем глаза из-под козырька каски, кто внаглую, повернувшись всем телом.

— Шаг… смена аллюра, — лепетала прочитанные в толстой книге термины.

— Вот и шагай. Остальные — рысь. Чего думаем?! — тренер пошёл к трибунам.

Девочка отчаянно пнула пятками лошадь, но Марсельеза не сдвинулась с места, задумчиво отжёвывая трензель.

— Понимаю, что это не по правилам, — раздался итальянский со странным гортанным призвуком, и все присутствующие как загипнотизированные повернулись в сторону Вероники. Девочка почувствовала, как Марсельеза сделала несколько шагов вперёд и остановилась: лошадь держала под уздцы женщина. И как она её не заметила?

— Спасибо, синьор Реварес за замену. Поблагодарим!

Девочки захлопали в ладоши, а самая мелкая, черноволосая, даже картинно галантно поклонилась мужчине сидя в седле.

— Я так соскучилась по своим спортсменам.

— Отлично, тренер. Рад, что вы вернулись, — Реварес сдержанно кивнул светловолосой женщине, и Веронике показалось, что незнакомка определённо, чем-то не нравится синьору Реваресу. Но тот подыграл девочкам — картинно поклонился в ответ и вышел с плаца.

— Шагаем, разминаемся, — бодро приняла командование на себя женщина. — Санчес, почему без шлема?! — она повернулась к Веронике и та потеряла дар речи: рядом стояла САМА Катарина Вельтман, трижды чемпионка, звезда юношеской сборной, а теперь ушедший в тень спортсмен международного уровня. Веронике показалось, что она снова заболевает, температура возвращается, а все происходящее — бред жара. Она подалась вперёд и уставилась на тренера, опершись о холку лошади.

— И кто так застёгивает краги? Ты замки перепутала, — словно в тумане видела, как Вельтман поправляет ей краги, заново застёгивая. — Где твой хлыстик? С этой красоткой новичкам не всегда получается договориться.

— Я… боялась опоздать.

— Пошагай не спеша за девочками. Я все принесу. Че за старшую! Двигаемся!

Черноволосая девочка энергично встала головным, и, словно скинув с себя оцепение сна, смена бодро зашагала по плацу.

Первую тренировку Вероника не забудет никогда. По окончанию этого позорно мучительного часа ей хотелось сгореть, чтобы и пепла воспоминания не осталось. Единственный аллюр, который получался без травм для неё и окружающих, — шаг. Тренер постоянно её поправляла: «Не падай на лошадь, расправь плечи, не дёргай руками, не поджимай ноги, пятку вниз, пятку вниз, пятку вниз, вниз пятку!» А она подрезала чужую кобылу, которая заканчивала прыжок через брусья, чем спровоцировала драку между лошадьми, во время которой свалилась мешком с Марсельезы. Галоп так и не случился: Веронику отправили рысить па малому внутреннему кругу, и она завистливо смотрела, с какой лёгкостью девочки, почти все сверстницы, управляются с лошадьми. Но больше всех впечатлила мелкая Че. Тренер только кивнула: «Начинай!», и конь в яблоко, огромный широкогрудый першерон, грациозно поднялся в галоп, с каждым кругом наращивая скорость. Серебряная грива развивалась, гипнотизируя. Вероника залюбовалась, и не сразу поняла, что Марсельеза остановилась и задумчиво смотрит по сторонам. Плац Вероника тоже покидала последней. Вельтман помогла ей спешиться.

— Переодевайся и зайди в тренерскую. Кобылу я расседлаю.

Ноги у Вероники стали непослушными. Она хотела сказать в ответ, что непременно и с удовольствием будет там! Но только кивнула и промычала что-то в сторону. Вельтман увела кобылу в конюшни, а Вероника осталась одна на плацу. В раздевалку идти не хотелось: конечно, опытные всадники наверняка хихикают над ней. Видела, какими взглядами обменялись старшие. А та мелкая? Ей всего лишь лет семь-восемь! Но как она движется!

Сколько времени загублено на мольбы и обещания. Вероника осторожно всхлипнула, и, не выдержала, слезы уже было не остановить.

«Как они легко, а я? Ничего не умею! Руки из жопы, ноги из головы. Чудище позорное».

 

 

Бежать было поздно и глупо. Будь, что будет! Глубоко вдохнув, Вероника зашла в тренерскую.

За письменным столом, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза, сидела Вельтман. На столе лежала анкета и разрешение родителей. Веронике показалось, что тренер заснула, и она подняла руку, чтобы постучать, как насмешливый голос произнёс:

— А директриса говорила, что ты из набожной семьи, — Вельтман покосилась из-под полуопущенных ресниц в сторону девочки.

Подалась вперёд, захватив со стола анкету:

— Ты зачем соврала, а Вероника?

— Меня бы иначе не взяли к тренеру, к которому хочу я! — раскрасневшаяся Вероника выхватила лист.

— Очень хитроумный план: быть принятой, чтобы с треском вылететь из группы, — Вельтман постучала ладонью по ручке кресла. — Ты ниже среднего.

Вероника стояла не шелохнувшись. Оказалось, слова не ранили так сильно, как её погодки своим великолепным выступлением.

— Между тобой и группой — пропасть.

— Так переведите меня в другую группу! Я вообще-то учиться пришла. И не обязана показывать чудеса высшей школы верховой езды, сев третий раз на лошадь. У вас же есть другие ученики?

— Не люблю, когда врут.

— Это не ложь.

— Ты указала в анкете неверную информацию. Не продвинутый, не средний, а начинающий. У меня нет групп для новичков.

Вот теперь Вероника испугалась. Пройти такой путь, столкнуться с кумиром детства, чтобы за пятнадцать минут с позором и треском вылететь из клуба.

— Нет-нет, пожалуйста! Мне уже тринадцать! Я семь лет потратила на уговоры, — она указала на разрешение родителей, прикреплённое к анкете. — Знаете, чего мне это стоило?!

— Ты где ездить училась?

— В Будапеште. У папиного знакомого на ферме. Там, конечно, не такие лошади… И вообще… всего один… старенький, — призналась Вероника.

Вельтман молча постукивала пальцами по ручке кресла. Затем буркнув что-то на немецком, достала из ящика стола папку, а оттуда — чистую анкету, и протянула её Веронике.

— Заполняй как есть. Уровень — начинающий. В примечании: в группу Катарины Вельтман на условиях тренера. Дата как в старом варианте и подпись.

Быстро, опасаясь, что тренер передумает, Вероника заполнила анкету. Тренер приняла лист, пробежалась глазами, довольно кивнула.

— А теперь мои условия..., — Кай педантично разрывала старую анкету. — Во сколько начинаются занятия в школе?

— В девять. Но по вторникам у меня физкультура первая.

— Три дня в неделю по вечерам занятия с группой. Остаётся нам с тобой утро выходных и вторника. Можно начать с восьми. Завтра в семь я за тобой заеду, будь готова, чтобы не терять время на переодевание. Каждый триместр у нас показательные соревнования внутри школы. Иногда приглашаются соперники со стороны. И три раза в год мы выезжаем. Кажется, все рассказала. Чего ждём, теоретик? Беги домой, завтра приступим к практике!

Вероника была согласна на все, но предложение тренера затмило даже самые смелые фантазии.

— Ага! — и выбежала из тренерской.

Вельтман бережно приложила новую анкету к разрешению родителей и объединила их степлером — как будто всё так и было. Юная авантюристка снова показалась в дверях и, оглянувшись по сторонам, едва слышно произнесла «Спасибо». Ещё Веронике хотелось сказать, что она везунчик, что она восхищается Вельтман и много других глупостей, но девочка подумала, что непременно скажет их когда-нибудь. Потом.

 

 

Вельтман пунктуально заезжала за ней по утрам. С собой у тренера всегда было два вкуснейших сэндвича и кофе. Когда из дома не удавалось выскользнуть одетой по форме — а это было по вторникам — Вероника впопыхах переодевалась на заднем сидении машины. Если для отсутствия на физкультуре было достаточно официального письма из клуба, то по поводу замены утренней воскресной службы на вечернюю с матерью пришлось поторговаться. В итоге Элеонора настояла, чтобы Вероника каждый вечер приносила ей с собора программку на неделю, которые бесплатно распространялись на входе. Будто сама не могла взять утром!

Как дети учатся ходить, Вероника училась ездить. Уже после первых занятий с группой стало проще. Теперь она сносно держалась на рыси и, глядя на блестящих одногруппниц, шептала как мантру слова тренера — «Не сравнивай себя с другими. Сравнения уместным только с самим собой: где ты был вчера, и где сейчас». А не сравнивать себя с девчонками было ох как сложно!

— Как мне сесть, чтобы ничего не болело? Может есть какие хитрости, приёмы, специальное седло, посадка? — допытывалась она у Вельтман: с болью во время и от тренировок появилась мысль, что она делает что-то не так.

— Болеть будет. Будет натирать. Это неизбежное зло, — тренер шла рядом с вышагивающей на Марсельезе Вероникой.

В отличие от других тренеров, Вельтман никогда не сидела на трибунах. От её взгляда было невозможно укрыться — чаще всего тренер шла по внутреннему кругу, сопровождала ученика, следила за его посадкой, сбором и ходом лошади.

— Пока мышцы не натренируешь будет боль.

Тренироваться было интересно. С каждым занятием Вероника узнавала и умела всё больше и больше, обучалась азам верховой езды и уходу за лошадью — чистке, седловке, содержанию амуниции. А она раньше не знала, что лошадь реагирует даже на эмоции человека! Училась управлять лошадью, управляя собой — руками, ногами, эмоциями, дыханием. Училась понимать, что они единый организм, который должен работать слажено.

Но когда Вельтман вывела на плац Геру без седла, Вероника опять занервничала.

После тренировки присохшее кровавыми полосками к нежной коже нижнее белье пришлось дома отдирать с усилием и через слезы. На хлопковой ткани красовались коричневатые разводы. Вероника задумчиво отмокала в горячей ванной, кривясь на жжение в промежности. К такому повороту событий она готова не была. Красотка: вывалянная в грунте, с кровавыми ссадинами на заднице и конской гривой под ногтями. Бедная кобыла, как она только удержала такую истеричку — Вероника истошно просила тренера прекратить мучения — страшно упасть, страшно… но Вельтман, подбодрив отдышавшуюся девочку, настояла на втором круге галопа. И они «закончили на позитиве». У Вероники все получилось!

Шла третья неделя занятий. Группа по-прежнему относилась к новенькой прохладно-настороженно и получить от девчонок небрежный «Привет!» было равносильно папскому благословению. Девочки игнорировали Веронику, и имена одногруппниц она узнала подслушав в разговорах. Казалось, между собой девчонки тоже не сильно ладили. Самопровозглашенной королевой была Исабель, чья младшая сестра Лючия и слова поперёк не могла сказать, всегда была на подхвате и в услужении. С ними общалась Нанда, но по амуниции и одежде семья Нанды была богаче. Молчаливая замкнутая Симона вообще не вступала ни с кем в разговоры и оставалась для Вероники девочкой-загадкой. Но больше всего Вероника тянулась к маленькой Че. Та бесстрашно общалась с любыми лошадьми, и любила не себя на лошади, чем грешили Иса и компания, а ощущения от езды и тренировки. Пусть в технике Че уступала Исе, зато именно ей доставались самые непростые и интересные кони.

На жеребьёвке лошадей в волнующей тишине Вельтман объявила:

— Санчес — Герцог!

Вельтман считала, что хороший всадник должен уметь ездить на любой лошади, поэтому не была сторонником прикрепления ученика к одной лошади.

— Санчес чемпиона?! — это встряла Иса и тут же пожалела.

— Исабель — Марсельеза. Через десять минут на плацу, — Вельтман отпустила учеников.

Многие призовые розетки и кубки в тренерской принадлежали Герцогу. Английский чистокровный жеребец никогда не закидывался на препятствиях. Честно брал любой маршрут. Таких завистники называют «самовозами», и единственная задача всадника — удержаться. Потому что Герцог в любом случае пройдет маршрут — со всадником или без. И, конечно, сорвёт аплодисменты восхищенной публики.

Второй особенностью был его резкий высокий ход, к которому привыкали долго. Но Веронике ритм Герцога пришёлся по душе. Даже его манера резко опускать шею, выдёргивая повод у новичков, показались ей безболезненными. До галопа. На втором круге, когда она упустила момент сдержать жеребца, Герцог упёрся всей массой ей в руки, разгоняясь. Тряхнул головой и Вероника «пошла за поводом». Резкая боль в шее, из глаз посыпались искры. В тумане слышала указания тренера. А конь все разгонялся.

— Держи повод ровно. Не перетягивай. Не бросай коня. Сопровождай его, поддерживай в повороте.

Ещё один фирменный кивок от Герцога и по ладонями растёкся жар. Повод заскользил между пальцами.… Удержала.

— На вольт его, — направляла тренер.

Герцог и не думал сворачивать, пролетая мимо кобыл, заводился.

— Не тяни, не перетянешь. Он сильнее. Только разозлишь. Аккуратнее.

Веронике удалось свернуть Герцого на малый внутренний круг, сбавить скорость и по команде тренера перейти на рысь, а затем на шаг. Вельтман довольно кивнула:

— Молодец! Похвали коня. Шагаем.

Вероника отпустила повод и провела ладонью по плюшевой на ощупь шее. Неприятно липли пальцы: ладони были залитые кровью. Вместе с увиденным пришла боль.

— Что у тебя?

Вероника подняла руки. На лице — беспомощность и озадаченность. К пальцам возвращалась чувствительность, но, разодранные в кровь, они не сгибались.

— Для этого и придумали перчатки. Отшагаешь — в медпункт.

Медсестры не оказалось на месте, и раны обрабатывал Диего. Когда руки промыли Вероника мужественно отвела взгляд в сторону. Повод словно наждачкой снял эпидермис. Стёртая кожа скатывалась по краям ран клоками.

— Недельку перерыв, — подытожил конюх.

Дверь кабинета распахнулась и к ним заглянула черноволосая голова посла доброй воли.

— Ну как ты? — на Веронику с любопытством смотрела самая мелкая из группы. — Я, кстати, Че, помнишь? — девочка подпёрла косяк и сверкнула фирменной белозубой улыбкой старшего конюха. — Как она, пап?

Глаза Вероники удивлённо расширились.

— За неделю заживёт.

— Вот и отлично! Она на Герцоге ездила, — и перевела взгляд на Веронику. — Ты не переживай, на Герцога просто без перчаток нельзя.

— А почему тренер не предупредила?

— Понимаешь, — Че забавно постучала себя ладонью по голове, — некоторые истины мы должны прочувствовать сами. И потом, конник должен быть готов ко всему! Зато ты хорошо держалась. И не упала! Принцип поняла? — Че присела рядом с Вероникой. — Герцог конь добрый. И беззлобный. Он не сбрасывает всадника, не козлит, не подставляет, не проверяет. Только быстрый. Иногда порывистый. И здесь надо удержаться. И договориться. Так что, приходи в себя, спортсменка!

От обращения Че у Вероники глаза засияли. Внутри стало тепло и уютно. А ещё эта маленькая чемпионка, лучшая в их группе, верит в неё.

— На следующей неделе соревнования. Не раскисай! — это Че выкрикнула уже с порога.

…В раздевалке, наедине с собой, Вероника дала волю чувствам. Опять вляпалась! На следующей неделе соревнования, а она в бинтах. Звонко захлопнула металлическую дверцу шкафчика. Сзади послышался шорох. Обернулась. Окинула взглядом длинную раздевалку — шкафчики выстроились в одну линию и в естественном свете заходящего солнца нависали зловещими тенями. Глухо запиликал телефон за одной из металлических дверей. Вероника насторожилась: «Это не её звонок! Может девочки забыли? Но в той стороне у нашей группы нет шкафчика!»

Вероника подобрала хлыстик. Без обуви она двигалась бесшумно. Даже боль в руке перестала беспокоить. Она почти подобралась к источнику звука, как мелодия смолкла. Теперь определить, откуда шёл звук, было практически невозможно. А если распахнуть все шкафчики? Это же не воровство. Она только посмотрит.

Звонок раздался с другой стороны раздевалки. Вероника чуть не закричала от ужаса. Понадобилось секунды две, чтобы понять: звонит её телефон.

Прошлёпав по дощатому полу, Вероника вытащила орущий телефон и ответила на звонок. Никогда ещё она так не радовалась матери.

— Я тебя уже минут пятнадцать жду на стоянке. Надеюсь, ты не забыла про ужин у кузины?

О Мадонна! Конечно, она забыла. Эта кузина с непроизносимой фамилией появилась у неё не так давно. Но ужин этот имел для матери какое-то безумное значение. И это настораживало. Обычно значимые для родителей мероприятия оборачивались для Вероники катастрофой.

— Уже выбегаю, — соврала Вероника.

Сбросила звонок и начала собираться.

Конечно, она не хотела врать. Да и нет такой заповеди — «Не соври». И подкрепляла свои мысли пятой заповедью: «Почитай отца твоего и мать твою», трактуя её — не расстраивай отца твоего и мать твою. Поскольку ложь её была порывистой и искренней, то раскрываемость спонтанных врушек приводила Элеонору в глубокую печаль. Ей казалось, что её дочь лгунья. А Вероника в свою очередь делала всё возможное, чтобы уберечь мать от малейшего беспокойства. Потому что нет ничего страшнее обеспокоенной матери. И делала все в точности до наоборот.

Вероника провернула ключ в замке шкафчика и прикусила губу: надо придумать максимально безобидную историю про бинты на руках. Конечно, правда не подходит ни в коем случае.


8. СУМАСШЕДШАЯ ПЯТНИЦА
8. Сумасшедшая пятница

Эрнесто Серра

Кому: Доминика Морицетти

Копия: <список адресатов, который уходит в бесконечную даль строки>

 

 

Дорогая Доминик,

Мы ознакомились с вашим проектом. Он, несомненно, имеет ценность для компании, но колы вряд ли сумеют присоединиться. Все силы брошены на открытие аграрной выставки. Что касается финансирования, бюджет распределён в начале года. Вы можете подготовить презентацию и выступить с предложением проекта на предстоящем цикловом совещании, чтобы ходатайствовать о финансировании в следующем году.

 

 

Доминик ещё раз пробежалась по письму. «Бла-бла-бла бюджет распилен и некогда нам заниматься такими пустышками» — читалось между строк. Конечно, сосланному из Милана северянину выгодно оставить все как есть и не ворошить болото. Аграрная выставка? Именно в эти даты, в другие проект просто потеряет свою значимость. Этот сукин сын знает, что она проводится раз в три года. Почти как Олимпийские игры для сельскохозяйственников. А цикловое совещание топов после. И никто не будет финансировать мероприятие вхолостую. Но у неё нет времени ждать четыре года! Глубокий вдох.

 

Эрнесто,

бесспорно, значение этого мероприятия для нашей компании велико. Но я хочу обратить внимание на значимость проекта в национальном и культурно-историческом контексте Италии.

Мы предложим не просто продукт — одноразовое мероприятие, но зародим идею, создадим провокацию. Я говорю об изменении мировоззрения, зарождении новых традиций. И государственных дотациях.

 

 

Письмо улетело. Глянула на часы. Она даст ему двадцать минут, а потом пойдёт тяжёлая артиллерия.

Удивительно, но миром сейчас управляют письма. Порой до восьмидесяти процентов работы — это письма. Бесконечная переписка, круглосуточная доступность под мерцание оповещения электронной почты. И покрытие почти по всему миру. Эдакая иллюзия всевластия и всеобъемлющего присутствия. Иногда это даже срабатывает.

В дверь легонько постучали и вошёл Марко-очаровашка, её помощник, планнинг, жилетка, советчик и разносчик сплетен. На стеклянном подносе с посеребряными ручками и окантовкой стояла чашка дымящегося кофе с упаковкой. Марко осторожно и демонстративно поставил ношу на стол. Доминика в задумчивости взяла чашку в руки. В предвкушении ответа Эрнесто сделала глоток кофе. И переменилась в лице. Эта мерзкая нефтяная жижа застряла на полпути: дальше она глотать не могла из-за самосохранения, плевать — из соображений корпоративного этикета. На подносе также красовался конверт от Эрнесто: личное обязательное задание. Марко, заметив замешательство Доминик, вскрыл конверт и зачитал вслух:

— Кофе "Инжой". Не похоже на счастливый лотерейный билет. Или Эрнесто думает, что ты сможешь сотворить чудо?

Доминик всё-таки выплюнула содержимое в чашку.

— Мискузи, — открыла последний ящик стола, достала бумажную салфетку и промочила губы.

— Можно воды?

— Конечно. Как закончим, — Марко очаровательно улыбнулся и открыл ежедневник. — Кого мы завтра ожидаем из компании Худший кофейный напиток тысячелетия?

— Технолога.

— А серьёзно?

— Принеси мне голову технолога.

Марио пометил в ежедневнике.

— Технолог и владелец?

Замигало оповещение в углу экрана.

 

Эрнесто,

мне нравится идея Доминик. Она жизнеспособна и плодовита. Что мы можем сделать?

Глава подразделения Марчелло Скарзи

 

Мировой чувак! Личностная характеристика Мариссы. Наверное, они слишком много времени проводят вместе. Может быть, она хотя бы заговорит по-итальянски! Должен же быть равноценный обмен.

— Но сначала я поговорю с Эрнесто, — Доминик подхватила конверт и вышла из кабинета.

Эрнесто был не один. На узком «пыточном» диване темного дерева в стиле колючей готики сидела юная Сабрина Шеон. Сабрина отличалась от корпоративных итальянок — «неряшливостью», как шептались коллеги. Марисса же определила это как наличие собственного стиля — девочка-колибри. Невысокая, с ассиметричным каре мандаринового цвета, зелёными глазами и в непременно ярких одеждах. Коллеги за спиной называли её выскочкой, цифрой (конечно, ведь самое интересное для Сабрины были цифры) и всезнайкой. Сабрина себя постоянно отстаивала. Марко, говорил, что у нее это, видимо, вошло в привычку. За ней не было богатых родителей, именитых родственников или знаменитого мужчины — ни брата, ни отца. Но жила она в мужском мире и пыталась играть по мужским правилам. Сабрина уже пять лет работала в корпорации, но её продвижение затерялось где-то на полпути. Слишком молода. Очень вызывающая. Поднаберись-ка опыта, а через годик посмотрим. Руководящие позиции отдавали менее талантливым, а ей втихомолку поднимали зарплату — пусть порадуется. И она радовалась.

Воздух между этими двумя искрился. Сабрина ровно сидела на краю дизайнерского недоразумения — хороший символ мизантропии Эрнесто. Уши и щёки молодой женщины горели. Эрнесто сидел за столом, сцепив руки в замок.

— Почему без предупреждения? — рявкнул Эрнесто Доминик, но та даже и не думала ретироваться.

— Спешу поделиться радостью назначения, — Доминик прошла через комнату и вручила Эрнесто конверт.

Он нехотя принял его, кинув взгляд на Сабрину — та сжимала в руках аналогичный конверт.

— Вы знаете правила, госзаказ не обсуждается.

— Вы видели их бюджет? — выпалила Сабрина. — Да установленного процента не хватит, даже чтобы покрыть мою страховку. Я не увиливаю от работы. Дайте рыбу покрупнее!

— Что у тебя? — заинтересовалась Доминик.

— Начинающая фарм-компания выходящая на рынок с какой-то мутью по желудку.

— А что ты знаешь об «Инжой»?

— За ценой не постоят. А у тебя? — запнулась и перевела взгляд на Эрнесто. — Вы же их мне обещали!

— А ты тоже на гонорар жаловаться пришла?! — Эрнесто посмотрел на Доминик.

— Нет. Я хочу сняться с проекта «Инжой».

— Вы же к нему даже не приступили.

— Мне хватило познакомиться с их продуктом поближе. Эта муть кофе называться не может.

— Надеюсь, вы не сказали это их маркетинговому директору.

— Не представилась возможность. Пока. Только встречу назначила.

— Принцесса не хочет замараться? — услышала в спину.

— Простите? — обернулась. — Может быть, хотите махнуться? — Доминик протянула ладонь и Сабрина вложила ей её проект, — вчиталась в текст.

— Непротив. Думаю, если мы придём к обоюдному соглашению, у руководства не будет повода для беспокойства. Что скажите? — женщины посмотрели на Эрнесто.

— Как пожелаете. Но я вам убедительно рекомендую остаться при своих проектах, — он задержался на Морицетти.

— Решено, — Доминик передала конверт Сабрине. — Удачи! Марко передаст «образцы», — и в спину уходящей Сабрине. — Только не забудьте закупить, — взгляд на бумажку с проектом, — «неорсирол».

— В смысле?

— Если у вас все получится, то язвенная хроника подскачет и… прибыль наших фармацевтов вырастет. Как и мои проценты!

Ответом ей был сдержаный смешок Сабрины.

Дверь задумчиво затворилась, и Доминик довольно обернулась к Эрнесто.

— Чтобы "неорсирол" принес прибыль должно пройти время. Хотя бы год, — спустил он ее с небес на землю.

— Я терпеливая.

— Отличное качество.

— Письмо о проекте получили?

— Да. Вот и терпите теперь, синьора. Вы только что упустили свое финансирование. В бюджете средств нет, я сделал со своей стороны все возможное, чтобы вам негласно помочь. Но… принципы! Может быть, чтобы сотворить что-то значимое, иногда стоит замараться?

— Вы не поддерживаете проект?

— Мы всей компаний за него ратуем. Но денег свободных нет.

— Хотя бы десять процентов.

— У вас были все семьдесят. "Инжой" делает предоплату вознаграждения и условия сотрудничества выгодные. Теперь, не знаю даже, — Эрнесто наигранно пожал плечами, — одолжите у папского банка что ли.

— А вот это было лишнее, — Доминик смерила его высокомерным взглядом. — Это ваше последнее слово?

— Последнее было за вами. Когда вы отдали этой «девочке» свой бюджет. На этом предлагаю закончить. Жду отчёт по первой встрече с фарм-компанией.

Говорить больше было не о чём. Доминик сдержанно, по-королевски вышла.

Эрнесто злобно воткнул ручку в стаканчик к канцелярским приборам, представляя на его месте куклу-вуду Морицетти. Переманил перспективную фамилию на свою голову. Это он лично, своим поганым языком, полгода тому назад на выставке в США сделал ей «предложение, от которого невозможно отказаться». Когда Доминик представляла их интересы удалённо, все было просто отлично. Но зачем предлагать переезд и приглашать в офис? Ему же просто престижно иметь в штате такую фамилию. Ему даже не надо, чтобы она работала. Ну зачем ей работать? Зачем ей все это с её-то возможностями? Связями? Нет, на все у неё есть точка зрения. И неплохая. Уже и Марчелло на свою сторону перетянула. И с каждым проектом становится все сложнее. Даже фотографа с собой притащила на полставки. И Марко между ними, как маятник. Да так ловко, что порой непонятно: на чьей же он стороне?

Эрнесто потёр виски: нестерпимо разболелась голова.

Доминик засатала Марко в кабинете. Он группировал бумажную корреспонденцию.

— Забегала Сабрина. Сказала, чтобы я передал ей все по «Инжой». У тебя получилось?

— Избавиться от возможности. Ты ей все отдал?

— Хотел угостить «кофе». Но она сказала, что у неё на это нет времени. А передавать детали — только после твоей письменной резолюции.

— Чертов бюрократ! — Доминик наигранно скривилась.

— Бедняжка, она ещё не в курсе, что «всё» означает лишь пять видов пачек псевдокофейного напитка.

— У нас не будет денег на проект. И… он сказал, чтобы я искала средства у папского банка.

— Эрнесто любит читать газеты. Особенно жёлтые.

Доминик оторвалась от окна и посмотрела часы: половина пятого. Если уйдёт сейчас, успеет заскочить в магазин и купить Джо их любимое супервредное мороженое.

— Предлагаю домой. Пятница ведь!

 

 

Это была сумасшедшая пятница! Доминик отвыкла от родного города, с его праздной сиестой и эмоциональными шумными вечерами.

От снующего и толкающегося народа рябило в глазах. Поиски и охота на тележку на десятисантиметровых каблуках, и вот она бодро катит перед собой трофей. Надо закупиться впрок.

Спохватилась в молочном отделе: позиционирование йогурта на этикетке, конечно, интересное, но если она с точки зрения пиара будет смотреть на каждый продукт, то никуда не успеет. Не глядя нащупала рукой тележку, поставила в неё йогурт и двинулась дальше.

— Извините, синьора. Это моя тележка.

— О, нет-нет. Это моя тележка! — обернулась к говорящему и застыла. Уголок рта нервно дёрнулся в подобии улыбки: перед ней стояла девочка, девушка с фотографии — Вельтман.

В руках она держала такой же йогурт.

— Хороший выбор! — Кай кивнула в сторону Доминик.

Доминик обернулась в поисках своей тележки. Народ деловито сновал взад-вперёд, возвращаться назад? Нет уж, только домой.

— Исчезла!

— Неаполитанцы любят это словечко. Здесь ничего не крадут, но все исчезает, — Кай улыбнулась. — Можем разделить мою.

— Спасибо. Вы не спешите? Ведь мне надо добрать исчезнувшие позиции, — Доминик с интересом рассматривала содержимое тележки Вельтман. — Я вас не задержу?

— Нисколько, — Кай толкнула тележку вперёд, и они пошли к овощам.

Доминик украдкой наблюдала за Кай. Могла её рассмотреть поближе. Познакомиться. В их первую встречу и не заметила, какие у неё необычно яркие голубые глаза, и если смотреть в лицо обязательно попадёшь в эту лазурную ловушку. Кожа такая светлая.

— А вы хорошо ориентируетесь. Давно в Италии? — включила любопытную дурочку Доминик.

«А то ты не знаешь! — съязвил внутренний голос. — Небось все медиа о ней перелопатила. Не все… И надо же с чего-то начинать. Не могу же сказать: Привет, Вельтман! Это я, Морицетти, которая отдала тебе Асмодея…»

— Достаточно. Овощи здесь! — Кай вкатила тележку в зелёную зону., и у неё зазвонил телефон.

— Идите, — Кай уступила тележку Доминик. — Я буду за вами, — и сняла трубку.

Краем уха Доминик слышала, как Вельтман на немецком отчитывается о покупках. Вот она чуть задержалась сзади, нагнала её и положила в корзинку бутылку оливкового масла.

Происходящее казалось фарсом. Захотелось скрыться поскорее, и от людей, и от Вельтман, которая, по-видимому была занята только своей персоной и говорящим. Доминик положила мороженое и решительно повернула в сторону касс. Она отчётливо поняла, что больше всего хочет, чтобы этот день побыстрее закончился.

На кассе покупки разделили на две группы — гора Вельтман впечатляла и ассортиментом и качеством. Расплатившись, двинулись в сторону стоянки. На правах «хозяйки» тележки Вельтман настояла проводить Доминик до машины. Она сдержанно согласилась. Наверняка у Вельтман кто-то есть. Это даже интересно. И пусть таблоиды не кричали о замужестве Вельтман, она что-то заметила о связи с тренером, в которой была замешана какая-то греческая миллионерша.

Они вышли на парковку и Доминик отчаянно выдохнула:

— Porca miseria!

Машина покосилась на левую сторону — колесо спущено.

Вельтман поставила пакеты и присела напротив колеса.

— Проколото в нескольких местах. Не ваш день.

— Я… вызову техпомощь… — Доминик взяла телефон и начала разыскивать номер ремонтной бригады.

Гаджет завибрировал, беспомощно хрюкнул первыми нотами прощальной мелодии и разрядился.

«Это глава в мемуарах будет называться, "Как я осталась без налички, машины и телефона". Домник стояла посреди стоянки, в деловом костюме, на шпильках, между двух огромных пакетов из торгового центра, с разрядившимся телефоном и покалеченной машиной — беспомощная в своём современном могуществе.

— Идёмте, — Вельтман подхватила пакеты.

Протестовать не было моральных сил.

Доминик ожидала увидеть какой-нибудь внедорожник, но… это был мотоцикл! Вельтман вытащила из боковые контейнеров два шлема, на их место ловко разместила все пакеты, и протянула шлем Доминик.

— Куда едем? — Кай оседлала железного коня.

Доминик с сомнением потопталась на месте. Будь что будет. Надела шлем и по-девичьи села на край (иначе не позволяла офисная юбка-карандаш) цепко обхватив Кай за поясницу.

Назвала адрес. Первый, что пришёл в голову. Не хотелось добивать вечер ненужными воспоминаниями. Или воспоминания остались только у неё?

Тяжёлый BMW заурчал, и они неспешно тронулись с места.

— Мы с вами раньше не встречались? Ваше лицо мне кажется знакомым, — донеслось через шум ветра и мотора.

«Не в бровь, а в глаз!»

— Я бы запомнила!

— Как вас зовут? — прокричала Кай.

— Мика!

— Кай! Приехали!

Мотоцикл плавно остановился у ворот, и Доминик благодарно кивнула. Вельтман помогла достать пакеты, донесла их до порога. Когда она собиралась отчалить, Доминик решилась.

— Спасибо. Зайдёте на чашечку… кофе? Чая? Должна же я отблагодарить вас.

— Нет… Разве что в следующий раз, — Вельтман достала из джинсов телефон, — Ваш номер?

От наглости Доминик опешила. Зря она себя накрутила. Если у Морицетти с Вельтман ничего не получится, то, может быть, у Мики с Кай что-нибудь выйдет? Надиктовала номер. Ещё несколько минут постояла у порога, глядя, на отъезжающую Вельтман.

С облегчением выдохнула: блеф удался. Нажала звонок.

К удивлению и счастью дверь распахнулась тут же.

— Доминик! Вот так сюрприз, — прошепелявила Сара, собирая копну рыжих волос. Во рту она держала карандаш.

— Я на пять минут. Только такси вызову. Можно воспользоваться телефоном? — не дожидаясь приглашения Доминик прошла в гостиную.


9. СЁСТРЫ
9. Сёстры

Сара никогда не задавала вопросов. Она знала: на все есть своя причина. И Доминик, неожиданно возникшая у двери, её нисколько не смутила. Безотказный друг.

Доминик посмотрела в окно: дорога стояла. Близких о возможной задержке она предупредила, но чтобы так увязнуть! Мысли возвращались к проекту. Как реализовать проект с наименьшим бюджетом? Как привлечь спонсоров? Как воплотить задуманное? В какую сторону двигаться? Что такое Италия для неё? А для других? Как она планирует объединить экспрессивный Юг и снобистский Север?

Машина плавно остановилась у будки охраны. Опоздание было безнадёжным. В её распоряжении оставался десерт и чашечка хорошего кофе. Родной дом — единственное место, где можно доверять еде. И даже если у кого-то и возникнет желание её отравить, они, по крайне мере, сделают это вкусно.

У входа в «семейную» столовую Доминик чуть помешкала, осторожно заглянув внутрь, оценивая позиции на боевом поле.

 

За полированным круглым столом с вертящейся второй столешницей для блюд собрались представители двух кланов: с одной стороны — Альфредо, с другой — сестра матери. Видимо, дядя был в очередной затяжной командировке, раз не смог поприсутствовать лично. Ведь последний раз семья в таком составе собиралась ещё до отъезда Доминик в пансион для благородных девиц. Кстати, тётина идея! «Чтобы усмирить нрав и укрепить волю,» — кажется так она в те годы изъяснялась.

В отличие от блистающей Лауры её сестра-близнец была подобна картинам старых мастеров: с налётом архаизма, одетая в костюм серо-голубого цвета с нехарактерным для Юга Италии длинными рукавами и закрытым воротником. Чёрные волосы с серебристой полосой седины, собраны в старомодную причёску начала XX века. На ухоженных руках из украшений — лишь обручальное кольцо. Пробирающим до костей холодком отозвалось присутствие этой женщины.

Рядом с ней сидела девочка лет одиннадцати, одетая также скромно и непритязательно: чёрная форменная юбка ниже колена, блузка с рукавом в три четверти, жилетка с эмблемой католической школы имени Пресвятой девы, длинные волосы собраны в тугую косу. Несмотря на внешнее соответствие тётушке было в ней что-то бунтарское, а обе кисти перевязаны свежим бинтом. Доминик подумалось, что это бедное дитя — очередная заблудшая душа, над которой тётушка взяла шефство. Как в своё время над ней. Один раз она даже уговорила родителей позволить провести летние каникулы у неё. Те согласились. О чём обе стороны негласно жалели до сих пор: неумелая попытка настроить дочь против отца и привести в лоно истиной церкви привела к затяжному конфликту.

 

Начавшийся с неловкостей семейный ужин с каждым блюдом становился непринуждённее. И вот сестры уже наперебой вспоминали детские шалости, стараясь не касаться острых тем — смерти матери, болезни отца, скоропостижного замужества Лауры и причин возвращения Эл в Неаполь. Они радовались встрече, и даже если искусно притворялись, то уже не могли отличить возникшую лёгкость и радость от наиграности. Как будто все стояли на пороге прощения. Вероника с интересом наблюдала за матерью: раскрасневшаяся от тёплого приёма, глаза блестели озорным юным блеском, как будто Эл и была не здесь, а жила воспоминаниями. И Веронике не верилось, что у её матери тоже когда-то было детство. И судя по разговорам — намного счастливее, чем её.

Лёд двинулся, холод равнодушия треснул, и река времени стала уносить тяжёлые глыбы обиды и недоверия.

Элеонора тепло посмотрела на сестру, совсем как тогда, когда они были ещё девочками и делили одни секреты на двоих. Отчуждение плавилось под теплом семейных улыбок. И Эл впервые за несколько лет почувствовала себя здесь снова дома.

— Неизменной, кажется, остаётся только родительская комната, — улыбнулась Лаура.

— Мы ничего там не меняли, — поддержал Альфредо.

— Совсем как папа ничего не трогал, — Эл подняла бокал.

— За традиции.

Гостья оттаяла. Ужин обещал новый виток в развитии семейных отношений.

Альфредо смотрел на Эл и не узнавал в ней лёгкую, наивную и невинную девушку, что летала в облаках, поджидала его как будто случайно у кабинета отца, а когда он с ней здоровался, то не решалась не то, чтобы глаза на него поднять, но даже ответить. Бормотала что-то непонятное и убегала.

Строгая, замурованная в одеяния, монументальная. Лёгкость черт уступила место резкости. Или выбраный стиль, или действительно, она стала излишне худой. Только глаза горели как два чёрных угля. Они приковывали к себе. Эл словила его взгляд. Впервые не отвела взгляд. Только было в нём что-то болезненное, отчаянное. Он как будто выжигал изнутри.

Они с Лаурой надеялись, что брак пойдёт ей на пользу, но, похоже, лучшее, что вынесла Эл оттуда — это дочь. А что произошло, стань он её супругом? Удалось бы ему сохранить ту юную невинную девочку?

Альфредо разрезал стейк и опустил глаза: неприятным мыслям не место за столом.

— Мама говорила, что ты любишь лошадей, — обратился Альфредо к девочке, и та восторженно затараторила в ответ.

С такой страстью, которой ему не хватало в Джо.

И тут зазвенел голос Доминик:

— Добрый вечер, тётя! С назначением, папочка! — с удовольствием поприветствовала отца дочерним поцелуем в щёку. — Мама, с замечательным супругом тебя! — нежно обнялась с матерью, что сидела напротив сестры-близнеца.

— С назначением? — заинтересовалась тётушка, сдержанно кивнув на приветствие.

— Да, все газеты трубят об этом! — Доминик села на место подле брата и расстелила на коленях салфетку. — Отца официально пригласили возглавить папский банк! За тебя папочка! — Доминик подняла бокал и, отсалютовав отцу, пригубила.

Вдруг она почувствовала, как Джордано предостерегающе наступил ей на ногу под столом.

Тётушка только и смогла выдохнуть многозначительное «О!» и, выдержав почти театральную паузу, продолжила:

— Я далека от мирской прессы. Не склонна ни тратить на них время ни доверять им. Но, поскольку эта информация от близкого круга — взгляд укоризненно коснулся Лауры — поздравляю!

Лаура заинтересованно кивнула, и посмотрела на мужа:

— Кажется, не только я приятно удивлена. Это окончательно?

— Спасибо Элеонора. Для меня самого это предложение стало сюрпризом.

— Такая честь! — Элеонора вспыхнула и Доминик показалась, что девочка рядом с ней закатила глаза и одновременно облегчённо приступила к десерту. — Вы собираетесь переезжать в Ватикан?

— Надеюсь, до этого не дойдёт.

— Думала, на такие должности берут только истинных католиков, — озвучила вслух свои претензии тётушка.

— Тётя, я вас умоляю! Иногда профессионализм побеждает веру, — парировала Доминик, за что на её ногу болезненно наступил Джордано: ох уж это невербальное общение.

— Кстати, — Джордано решил спасти положение, — когда ты пришла, Доминик, мы обсуждали будущее нашей юной кузины — верно, Вероника?

Девочка застыла так и не донеся до себя пирожное. Больше всего на свете она хотела оставаться на этом ужине невидимкой. Благодаря Доминик ей это почти удалось, потому что в начале вечера все только и делали, что говори о ней без её участия. Тема папского банка отвлекла мать как нельзя кстати.

— Угу… — Вероника разглядывала кузину и та казалась ей знакомой.

— Вероника совсем недавно вернулась из Будапешта. Она там родилась. Ты же помнишь нашего дядю? — не унимался миротворец Джо.

— Его перевели в Неаполь? — Доминик нахмурилась: она даже лица его не помнила.

Личность синьора Санчес была для неё скорее мифической, чем реально существущим человеком из крови и плоти, способного дать потомство.

— Нет, он все ещё в Будапеште. Но… мы решили, что для Вероники будет лучше в Италии.

— Понимаю. Но почему в Неаполь? Север, мне кажется, более подходящее место.

— Я тоже так думаю, — в кои-то веки они сошлись с тётушкой во мнении, — но Вероника настояла, а отец её поддержал. В начинании — она выбрала себе школу, и настояла. И потом, здесь семья и поддержка.

— Вероника у нас будущая чемпионка, — подмигнул Альфредо и девочка покраснела.

Она настойчиво смотрела на Доминик, чтобы та обратила внимание.

— В каком спорте?

— Верховая езда. Я занимаюсь в неаполитанской школе верховой езды, — оживилась неожиданно молчаливая Вероника. — И я вас вспомнила!

— Её тренирует европейский чемпион, мастер спорта международного уровня! На следующей неделе будут первые соревнования, но она неудачно прищемила руки, — Элеонора укоризненно покачала головой. — Надеюсь, она от меня ничего не скрывает и это не юношеские разборки и избавление от конкурентов.

— Мам, ты перепутала. Синьор Реварес только заменял, — и к Доминик. — Наш тренер та самая Кай Вельтман!

Детское радостное признание прозвучало как гром среди безоблачного неба. Доминик уловила краем глаза замешательство и уклончивую улыбку отца (он всегда так улыбался, когда кто-то или что-то причиняли ему дискомфорт), лёгкую обеспокоенность матери. Лаура нежно коснулась взглядом дочери, и она согласно опустила глаза, разглядывая рисунок на блюдце.

А тем временем младенец продолжал вещать истину:

— Мы с вами виделись в аэропорту, помните, Доминик? Она действительно классная! И как тренер и как человек.

— Она согласилась на дополнительные занятия с Вероникой и не взяла с неё денег, — поддержала дочь Элеонора.

— А она знает, что вы Морицеттти? — неожиданно спросил Альфредо.

— Не думаю, у Вероники фамилия отца. Да и с нашей женской линией она познакомилась только сегодня.

— Что ж, остаётся только порадоваться за Веронику, — подытожила Лаура. — На кого бы ты хотела обучаться? Мама просила нас с Доминик помочь тебе сориентироваться. Что тебе интересно?

Остаток ужина обсуждали Веронику и её планы на будущее. К ужасу Элеоноры оказалось, что Веронику интересуют только кони. Когда переходили в гостиную, Лаура вязала под руку сестру и они с Элеонорой удалились. Вероника подождала, когда из столовой выйдут брат с сестрой и попросила Джордано дать им с Доминик несколько минут наедине.

— И руки тебе не дверью прищемили, — улыбнулась Доминик младшей.

— Ну да, только «тссс», а то век конюшни не видать, — взмолилась кузина. — А почему мне лучше не рассказывать, что я ваша родственница?

— С чего ты взяла?

— Я не тупая, чтобы не понять таких многозначительных взглядов и покойницкой тишины за столом.

— Странно, что ты так хорошо осведомлена о Вельтман и так плохо о происхождении её чемпиона.

— Асмодей?

— Наша семья подарила синьоре Вельтман Асмодея. Вместе эта пара раскрыла свой потенциал. Думаю, для нас эта история не менее болезненна, чем для твоего тренера. И потом, многие люди завистливы и мнительны, а фамилия Морицетти порой прибавляет проблем, чем бонусов. Поэтому просто будь собой и получай удовольствие от тренировок.

— Поняла, о чём ты. Ой, — девочка смутилась, — ничего, что мы на «Ты».

— Все Ок, мы же сестры, — Доминик подмигнула Веронике.

— И у нас есть тайна!

 

***

 

В окна спальни заглядывала полная луна, обмакивая комнату в ультрамарин полночи.

Случайности не случайные, подпел внутренний голос Доминик. Подумаешь, отказали в финансировании! Она сможет привлечь ресурсы извне. На создание ролика уйдёт не больше двух месяцев. С понедельника Марисса запустит совместный проект с Сарой, план и предварительная раскадровка у них есть. Юрист свой, идейный…

В теле росло беспокойство зарождающейся идеи. Доминик сделал первый шаг, мысли её подхватили, и она закружила по комнате, как тигрица в клетке. Достигнув в сознании ясности, больше не волновалась за проект. Пазл сложился. Здесь она своего добьётся. Оставалась одна выпирающая деталь.

Она навязчиво маячила в сознании: когда Доминик просматривала контакты Вельтман, когда наблюдала за ней в магазине, когда имя немки прозвучало за ужином.

Вельтман как никто лучше подходит для съёмок. Узнаваемый персонаж с характерными чертами. Она расскажет их историю. Она сможет.

«Да неужели?» — встрял внутренний голос.

Но попробовать стоит.

И Доминик набрала телефонный номер.

Через несколько протяжных гудков послышался бодрый голос:

— У какого неблаговерного надо отсудить имущество, подруга?

— Франческа, мне жаль тебя расстраивать… Но, мне нужен контракт.

— Всего лишь.

— Не просто контракт.

— И чего ты хочешь?

— Всего лишь душу, — рука невольно потянулась к одну из писем в коробке.


10. ЗАЛОЖНИЦА
10. Заложница

 

Джордано вызывался проводить гостей. Вероника уже клевала носом, а Элеонора с племянником вели непринуждённые светские беседы, как будто и не выходили из-за стола. Из драчливого задиры вырос истиный Морицетти — обаятельный, остроумный, перспективный. Сравнение не в пользу сестры: Доминик как была заносчивой в детстве, так и осталась.

К дому подъезжали неспешно, как будто крались, словно в каменных джунглях их поджидает хищник, готовый в любой момент на них наброситься.

Дом Элеоноры и был похож на архаического хищника. Громадной сгорбленной тенью он навис над улочкой, обхватывая внутренний дворик в кольцо мощных лап-пристроек. Фары мазнули по пожелтевшим морщинистым стенам, исписанными граффити, высокие зарешеченные окна первого этажа поприветствовали бликом. Ни одно не горело.

У ворот сработал датчик движения и включился свет. Желтизна здания казалось болезненной.

— Вау, говорят это были владения монахов? — Джордано с восхищением посмотрел на тёмную громадину.

— Были, — Элеонора разделяла его восторг.

Хлопнула дверь машины, и Вероника выскочила. Ей до смерти надоела вся эта светская муть. А восхищаться их домом может только тот, кто внутри никогда не был.

— Старше виллы?

— Прилично, — Элеонора словно застыла, всматриваясь в стены.

Нахлынули воспоминания: Константин привозит её с закрытыми глазами — вот его свадебный подарок. Он знает, как Элеонора ценит историю. И дом её не уступит сестре ни в чём, и будет полная чаша. Так ей думалось. Или мечталось?

— А правда, что «Святая Вероника» там?

— Мам! Ты долго там? — окликнула живая и далеко не святая Вероника, и Элеонора заторопилась:

— Конечно. Где же ей ещё быть. Спасибо, что подвезли.

Растерянно вышла из машины и пошла к тоненькой фигурке, что дожидалась мать по ту сторону ограды в свете фар. Мать обняла дочь за плечи, притянула к себе, и они вместе шагнули в лапы зверя. Даже если они включат свет, он их все равно не увидит: ничего в этом доме не предназначено для чужих глаз.

 

Дома попыталась поговорить с Вероникой, но она, сказавшись на вечернюю усталость и утреннюю тренировку, громыхая на лестнице, ушла наверх.

Одна в тихой пустой гостиной Элеонора рассматривала своё отражение в большом венецианском зеркале. На неё смотрела Лаура и насмехалась над ней: она обвела всех вокруг пальца, выскочив замуж по залёту за находчивого помощника отца. Он наверняка прикарманил себе часть их наследства и обвёл всех вокруг пальца. Это змея на груди, нанеся удар по которой теперь невозможно не задеть честь их фамилии. И он — руководитель папского банка! Кто бы мог подумать. А он как будто не изменился. Как мотылёк, застывший в смоле. Только волосы благородно посеребрило. Вот это мимикрия!

Звякнуло стекло, в бокал плеснули золотистую жидкость: никому не уйти от Его суда. Элеонора сделала жадный глоток — горечь обжигала горло, гася эмоции, которые сжирали душу с того момента, когда обаятельный безродный американец Альфред Вудс переступил порог их дома.

Но… Элеонора всмотрелась в зеркало: в ярких, наполненных светом и музыкой воспоминаниях — это сейчас мир стал немым кино в оттенках сепии — за её спиной висела «Святая Вероника».

Малоизвестное полотно Караваджо. Сострадательная Вероника подаёт обрез ткани Христу, во время его пути на Галгофу. Простачков картина умиляла: Вероника на картине была как две капли воды похожа на сестёр-близнецов. Успешный купец Морицетти попросил художника так запечатлеть супругу. И женская линия Морицетти всё больше брала от этой женщины, словно черпая из картины невидимую силу. Только вот — Элеонора посмотрела на стену гостиной, что хранила едва заметный выцветший рисунок очертания рамы на обоях, — картины не было.

В бешеной карусели последнего месяца ей было не до неё. Переезд — всегда стресс.

Пригубила коньяк, пытаясь восстановить цепочку событий: готова поклясться, пока они жили с мужем в Неаполе, картина была на месте. Скорый переезд в Будапешт, и она ходила среди белых саванов, которыми наспех укутали мебель и предметы интерьера. Часть таких же саванов грузили рабочие. Было шумно, людно, громко и беспорядочно.

А потом, в Будапеште, эти саваны так и стояли нераскованными. Элеонора узнала, что беременна, и все дела и мысли посвятила маленькой Веронике.

Но где же полотно теперь? Его же можно неплохо продать. Дом требует ремонта. Переоборудовать его в гостиницу: им с Вероникой не надо такое количество комнат. Лаура, конечно, будет против. Если ей что-то не нравится, она всегда может её выкупить.

Голова затуманилась от возможностей, алкоголь нежно убаюкивал, обещал, что все будет хорошо.

«Только найти полотно!” — настаивал рассудок.

«Кстати, думаешь, только Вудс тебя обобрал?” — паясничало пьяное сознание, намекая на супруга.

Константин Санчес, сын испанского посла из древнего рода, который по историческим регалиям и гербовой значимости стоял выше Морицетти, что предпочитали звонкую монету громкому имени. Элеонора сделала ставку на имя.

Константин знает ответ. У него есть ответ на любой вопрос.

Элеонора гипнотизировала телефон, качая в руках бокал. Ещё один глоток для смелости, и…

— Добрый вечер, — откликнулся глубокий голос.

На том конце играла музыка, шумели люди, наверняка горели огни. Видимо, на очередном супер-важном посольском приёме, подумала Элеонора и скривилась, окинув взглядом полутемную гостиную, из углов которой на неё лезли кошмары.

— Я вас слушаю…

Кажется, он начинал раздражаться.

— Добрый вечер, Константин, — выдохнула Элеонора.

— Эл? Боже, Эл, хорошо, что ты позвонила! Я места себе не находил.

Стало тише.

— Давай не будем об этом.

— Хорошо. А о чём ты хочешь поговорить?

Элеонора усмехнулась. Их разговор напоминал переговоры с террористом.

— Полотно с Вероникой у тебя?

— Ах, вот в чём дело, милая. Конечно

— Я просто… Не помню, что мы его перевозили.

— Вместе с Амуром. Для него не нашлось места, чтобы гармонично вписать в интерьер. Я заказал новую раму в багетной мастерской… А почему ты спрашиваешь?

— Хочу прислать за ним своим людей.

— Нет, — резко отрезал Константин.

— Эта картина принадлежит мне, — зашипела Элеонора, — и если ты думаешь…

— Милая, я не оспариваю твоё право, но без тебя я картину никому не отдам. Хочешь полотно? Пожалуйста. Приезжай за ним лично.

— Чтобы ты опять попытался сдать меня в психушку?

— Эл, не в психушку. Тебе нужна помощь.

— Со мной все отлично.

— Правда? Поэтому ты забираешь дочь и сбегаешь? Неаполь не самое лучшее место для ребёнка. Ты думала об этом, когда сажала её на самолёт?

— Я знаю, что делаю. Ей здесь будет лучше.

— Наверное.

— Ты не сможешь отобрать у меня и Веронику.

— Милая Эл, единственное, чего я хочу, чтобы ты пришла наконец в себя.

— И поэтому хотел сдать меня?

— Я хотел, чтобы тебе было лучше.

— Я этого не заметила, — Эл осеклась, прежде чем наговорить гадостей.

— Милая, ты не справляешься. Ты не сможешь дать Веронике даже необходиго. Но ты хотела от меня уйти? Я не препятствовал. Ты хотела забрать Веронику с собой? Я позволил. Не надо держать меня за идиота. Думаешь, я ничего не подозревал, когда подписывал документы на путешествие в сопровождении одного родителя? Но я в любой момент могу апротестовать это. И что ты будешь делать, Эл?

— Чего ты хочешь?

— Я напишу.

Константин отключился. Последнее слово, как всегда, осталось за ним.


11. ПЕРЕМЕНЫ
11. Перемены

Елена то вытягивалась на простыне, подложив руки под живот, то скручивалась калачиком, подтягивая ноги к подбородку, обхватывала живот руками. На несколько минут замирала, прислушиваясь к ощущениям. Проваливалась в сон. И выныривала из него толчком боли, который разливался по низу живота...

Комната наполнена приторной сладостью гиацинтов. Ночь, гудящая цикадами в распахнутые окна, душная до липких простыней. Море застыло в зное. Только угрожающий штиль.

Елена осторожно повернулась на другой бок, поджав под себя ноги. Потёрлась ногой о горячую простыню, чтобы отвлечь внимание. Назидательно напомнила, что терпеть боль — плохая привычка. С трудом высвободилась от простыни, пошла в ванную. Выпила обезболивающее. Вдруг почувствовала себя измученной и грязной. Захотелось очиститься.

Скинула ночную футболку и нижнее белье с прилепленной использованной прокладкой и залезла в огромную ванную. Включила прохладный душ и присела, поджав под себя ноги и обхватив руками. Длинные чёрные волосы растеклись по спине и плечам. Вода охлаждала и очищала. Елена как загипнотизированная смотрела на бледно красную полосу, которая тянулась от её к стоку. Смотрела, как из неё вытекает ее кровь. Это так увлекло, что она забыла о боли. Или таблетки помогли?

Бесплодные попытки возобновить отношения с человеком, который этого не хочет, изрядно её истощили. Эмоционально. Грядущие выходные это лишь ожидание со вкусом разочарования. Опять мчаться за ним на край города, света… Какая глупость. Пусть у неё и было только двое близких мужчины, один — умер, второй — отказался от неё. Славой Богу у неё есть силы, чтобы это осознать!

Елена встала в полный рост. Капли скользили по телу, смывая пот. Елена представляла, что вместе с ними в стоке исчезает и обида.

Но это не повод ставить крест на попытке устроить личную жизнь.

Одела новое белье, просушила волосы полотенцем, обновлённая вышла в спальню. На кровати среди молочно белых сбитых простыней в лунном свете темнело пятно её боли. Раньше подобные «утечки» приводили Елену в печаль: недосмотрела, работу горничной задача, неудобно. Сейчас она спокойно стянула белье с кровати — это вещь поправимая, и — скомкав помеченную простынь — бросила на пол. Часы показывали без пяти три. Скоро рассвет. Из окон потянуло слабым ветерком. Захотелось кофе. Запахнула халат, подхватила книгу, и пошла на кухню готовить себе напиток богов.

Чтение так увлекло, что она не заметила, как стрелка настенных часов на кухне неспешно подползла к шестёрке. Сигналом к пробуждению были голоса работников, которые спешили в сердце дома — на кухню.

— Сколько я всего с ним перепробовала, — сетовала на непутёвого супруга молодая кухарка старшей подруге. — Все одно за своё. Скольких заступников просила.

— А ты к Николасу сходи.

— Он и с этим справится?

— Николасу все по плечу, и стихии и люди: моряков спасал, паралитиков излечивал. Он любимейший среди прочих, оттого и силой владеет.

На кухне потемнело: тучи заволокли небо, с моря расскатисто прорычал гром, предвестник шторма.

— Синьора! — вспыхнула новенькая младшая работница и засуетилась. — Чем мы можем быть вам полезны? — а глаза косят на часы: не опоздали ли?

Елена давно хотела себя обнаружить, да простодушные разговоры о всемогущем Николасе её забавляли.

— Елена, вы сегодня дома завтракаете? — на правах старшей поинтересовалась пожилая экономка, которая ещё помнила и отца Елены, и супруга.

— Пожалуй да, Маргарита. Не лётная сегодня погода, — Елена поднялась и скрылась за дверью.

— Ты смотри, что творится?! Первую субботу за столько времени! — провела хитрющими глазами хозяйку экономка. — Говорю же, сила у Николаса есть, — и размашисто перекрестилась, закатив огромные чёрные очи. — Спасибо тебе, святой Николас.

 

В загородном клубе было пусто. Тяжёлые капли били по периллам веранды, заливали столы у края, прибивали к земле пышные пионы.

— Может пересядете внутрь? — аккуратно поинтересовалась официантка у Освальдо.

— Нет.

— Ещё кофе?

— Пожалуй.

Освальдо отодвинул пустую чашечку и достал мобильный. Елена никогда не опаздывала. При любой погоде и невыносимых обстоятельствах она не пропускала их завтраки. Поначалу эти встречи были для него болезненными, потом он стал считать её чудачкой, а сейчас её не хватало до саднящей навязчивой пустоты в грудной клетке. И кто из них чудак?

Он торчит всем на смех почти полтора часа. Но ведь они ничего друг другу не обещали. Никогда.

Ещё раз нажал вызов, вглядываясь в дорогу за маревом дождя.

Безответные гудки.

Официантка поставила свежий кофе, поправила салфетки, задержалась рядом чуть больше необходимого: явно вынюхивает. Через несколько секунд звонок сбросился. И Освальдо набрал Елену снова.

Тишина. Пять непринятых. И погода ни к черту. Оттолкнулся от стола и направил коляску внутрь бара. Освальдо сноровисто подтянулся о стойку и сел на барный стул.

— Сегодня заканчиваете курс? — поприветствовал Эджидио судью, поставив напротив бокал.

— Финальный зачёт и разлетимся.

— Вернётесь в город?

Освальдо пожал плечами. Он старался не думать о возвращении. Время преподавания в судейской школе хоть и не было лучшим в его жизни, но на фоне последних событий могло считаться безоблачным и даже… счастливым. Дождь барабанил по стёклам. В баре пахло деревом и кожей.

— Нам вас будет нехватать.

Задребезжал колокольчик входной двери. В бар ввалился мокрый до нитки сезонный рабочий. Он добирался в клуб на велосипеде.

— Думал переждать, но это попахивает вторым потопом, — начал оправдываться за поздний приезд. И тут же добавил, чтобы переключить внимание. — Там такая авария на пути, машина всмятку!

Освальдо вздрогнул.

— Что за марка?

— Не было мне времени машину рассматривать. Псих какой-то гнал, мало их что ли! — рабочий кашлянул и присел за стойку. Эджидио тут же услужливо налил ему «для согрева».

— Где именно это произошло? — Освальдо соскользнул со стула в инвалидное кресло.

— Ты чё туда собрался? Не дури мужик, — рабочий глотнул из бокала.

— ГДЕ?

— На втором повороте.

— Спасибо, — Освальдо крутанул колёса, и кресло покатилось к выходу. Когда за ним медленно затворялась дверь, услышал:

— Супер-мен нашёлся. От таких только проблем ещё больше!

Дверь захлопнулась, и Освальдо не мог видеть, как тяжёлая рука Эджидио сомкнулась на вороте футболки рабочего, бармен притянул мужчину к себе, встряхнул и дыхнул в лицо перегаром:

— Слышь ты, примадонна! Ещё раз вякнешь подобное, — Эджидио резко толкнул его вперёд, и рабочий повис спиной над деревянным начищенным до блеска полом, хватаясь за руку бармена, — и тебе здесь будут не рады.

Эджидио вернул рабочего в исходное положение, и тот закашлялся. Вытер полотенцем руки и вышел из-за стойки. Рабочий настороженно скосил в сторону высокой фигуры бармена. Но второго раунда не последовало. Бармен, припадая на правую ногу, которая не разгибалась при ходьбе, вышел вслед за колясочником.

— Поедешь? — Эджидио всмотрелся в пелену дождя.

— Уже нет, — Освальдо спрятал телефон в карман.

— Может оно и к лучшему…

Эджидио докурил и ушёл в бар. Рабочего словно ветром сдуло. Только пустой стакан и плата за выпивку напоминали о его присутствии.

СМС расставило все на свои места. С Еленой все просто отлично. А о её новой привычке не ставить никого в известность он непременно поговорит. Она уже не девочка, а он не юнец, чтобы сидеть полдня цепным псом в ожидании хозяйской ласки. И с чего он взял, что в той машине может быть она? Травма сделала его мнительным. Елена аккуратный водитель. И не выехать сегодня — это единственно верное решение.

 

 

***

 

Дворники едва успевали расчищать лобовое стекло. Кай подумалось, что лучшее занятие в такую погоду — сладкий сон, но договорённости имели над ней почти магическую силу и она не посмела отменить обещаную Веронике тренировку.

Вместо того, чтобы ожидать тренера под козырьком остановки, Вероника стояла опустив голову, у самой дороги, под бодрящим природным душем. Она быстро заскочила в машину и затихла.

— Это первый и последний раз, когда я пускают тебя в салон в таком виде, — Кай изучающе посмотрела на отражение пассажирки в лобовом стекле. Длинная мокрая чёлка скрывала глаза.

Ответом был молчаливый кивок.

— Сэндвичи в сумке. На, глотни, — протянула Веронике горячий термо-стакан.

Девочка благодарно отхлебнула, а после закашлялась.

— Это же перец!

— Масава. Второе средство после глинтвейна. У тебя даже голос появился.

Вероника улыбнулась и сделала ещё глоток.

— С кем бы ты хотела сегодня поработать? — закинула крючок Кай.

— А можно выбрать?

— Бьюсь об заклад, сегодня почти вся клубная конюшня в твоём распоряжении.

Щёки у Вероники порозовели в предвкушении, она убрала чёлку набок, и Кай рассмотрела в отражении красные опухшие глаза.

— Локи. Можно его?

— Только если не сильно нагружать: он вчера пытался саботировать табун во время выпаса, за что и получил.

— А Марсельезу?

— Что ж, давай попробуем, — нехотя согласилась Кай.

О таких, как Марсельеза, говорят: научишься ездить на ней — справишься с любой лошадью. У неё был свой, неповторимый, стиль поведения, который сводился к основному принципу — «подставь всадника». Она била задом, виртуозно владела техникой полицейских разворотов. При этом с лёгкостью брала препятствия, отличалась плавным мягким ходом на рыси без седла и могла развивать нереальную скорость. С ней не работали договорные отношения кнута и пряника, её можно было только перехитрить. Всадник должен был принимать решения быстрее. Вероника же была все ещё новичком, который несмотря на огромное желание и видимые успехи все ещё тратила много времени в седле на то, чтобы в нём удержаться.

И финальным аккордом на галопе с фирменным разворотом Марсельезы на галопе на сто восемьдесят градусов, стало падение Вероники.

— Это не лошадь, а испытание на прочность, — Кай подсадила Веронику в седло.

В седло Вероника села уже не такая воодушевлённая, как в первый раз. На втором подъёме в галоп кобыла утянула её на противоположную сторону плаца.

По окончанию занятия Вероника шагала Вероника опустив голову. Ныли плечи, горели под повязкой руки. Она казалась себе безнадёжной. Когда спрыгнула с лошади, ноги тряслись, её водило от перенапряжения. Обиднее всего было, что за её позором внимательно наблюдал, вальяжно опершись об изгородь, черноглазый Диего. Когда она вывела Марсельезу с плаца, Диего, несмотря на протесты, забрал лошадь.

— Нет мерси у Марси, — подмигнул Диего раскрасневшейся Веронике.

— Я помогу! — едва передвигая напряжённые ноги, Вероника поплелась за Диего.

Из денника она вышла нагруженная до переносицы, пряча за седлом опухшие, полные слёз, глаза. Она тащила лошадиную амуницию — вальтрап, тяжёлое кожаное конкурное седло, уздечка свисала поводьями вниз, и Вероника кружила заплетающимися ногами, чтобы не наступить и не споткнуться со всем этим скарбом, на руке болтался бесполезный хлыстик.

 

Амуничник, небольшая комнатка на огромную конюшню, вмещала в себе столько всевозможных приспособлений и названий, что первое время у Вероники голова шла кругом, а на то, чтобы самой собрать к тренировке лошадь уходило столько же, сколько и на занятие. Без Че она бы в жизнь не разобралась.

По периметру деревянных стен были прикреплены кронштейны для сёдел, сухие вальтрапы клались поверху. В высоту размещалось до трёх сёдел. И чтобы достать верхнее надо было быть либо очень высоким, либо пользоваться небольшой скамеечкой. Посреди комнаты стоял высокий узкий металлический шкафчик, которыми была уставлена раздевалка. Только этот был ярко-красного цвета. Раньше Вероника его здесь не видела.

В амуничнике никого не было. Тяжело опустив седло на кронштейн, Вероника нервно разгладила вальтрап и повесила его на сушилку, трензель промыла от лошадиных слюней в небольшой колонке у амуничника и, собрав поводья, вернула их на крючок под седло.

Когда с механическими действиями было покончено, чувство жалости напомнило о себе, по-сестринский обняв девочку за плечи.

Какое же она бревно!

Всхлипнула в тишине.

Да и Марси… Шумно втянула носом воздух, из последних сил держась, чтобы не разрыдаться. Да и какой псих захочет сесть ещё раз на лошадь, которая пытается тебя убить?!

— Я хочу! — вырвалось упрямое заявление, и Вероника ударила рукой по дверце шкафчика. Тот скрипнул и распахнулся. На неё смотрели любопытные живые огромные чёрные глаза.

— А-а-а-а-а! — Вероника отпрыгнула. Дверца захлопнулась.

Вероника успокоилась — там же просто мальчишка. На психа-извращенца не похож.

— Что у тебя? — в дверях появился Диего.

— Н-н-ничего. Седло чуть не уронила.

Диего кивнул и крикнул кому-то:

— Забирайте его!

В амуничник ввалилось два огромных амбала, они подхватили ящик. И...

— А-а-а-а… Зачем вы его уносите?

Кричать о том, что в ящике сидит мальчишка, показалось плохой идеей. Тут тренера и лошади так изведут горе-учеников, что скрыться в ящике — гениальная идея.

— К частникам поставим. Лошадь новая прибыл.

У частников была отдельная раздевалка. Вероника не была там ни разу, да и не очень то и хотелось. А вот незнакомец, кажется, скоро там побывает.

Вероника смотрела вслед красному ящику, который уносили конюхи.

… Артур, покачивался в ящике и думал о том, что он её непременно нарисует — этот горящий упрямый взгляд, мокрые полосы слёз и обиды на щеках. Только бы ничего не забыть.

 

Вероника застала Кай в тренерской. Она что-то шумно обсуждала с иппотрапевтом Терезой.

— Это безумие!

— Зато как весело! Почти как в старые времена, — Кай сидела на краю стола, а Тереза рассматривала какие-то распечатки. — Мы одним махом убьём двух зайцев: войдём в пятёрку лучших на соревнованиях, принесём Матильде диплом действующего спортсмена для её виртуальной аллеи славы, и избежим групп повышения квалификации. Одной победы ей на полгода хватит? Ты как думаешь?

— Что было, то прошло. И не для всех хорошо, — подставила шпильку Тереза.

— Так ты не участвуешь? — Кай сложила руки на груди, и Вероника видела как натянулась рубашка на спине тренера.

— Я — нет. Слава Януарию, Матильде хватило ума не распространять это на иппотерапевтов. Я уточнила.

— Вот оно что, — голос тренера показался Веронике уязвлённым.

— А ты участвуешь?

— У меня есть выбор?

— Кай, это будут не соревнования, а избиение младенцев. Где ты, а где они?

— Должен же быть и на их улице праздник. Зря я что ли искала такие изумительные соревнования? Для тебя, между прочим.

— Это все равно не справедливо! Неспортивно.

— Я тебя умоляю, — Кай потянулась. — Относись к этому проще. Как… к практике. Ты же не хочешь со мной расстаться?

— Да Матильда придёт в себя.

— Когда святые спустятся?

— Это смешно. Я так и представляю заголовки: Вельтман посетила сельские старты, чтобы отобрать у любителей приз.

— А кто сказал, что будет легко? Да и не все равно Матильде из какого говна растут её цветы?

— Конский навоз, — Тереза невозмутимо перелистнула страницу.

— Ты уточняла?

— Да.

— Может подождёшь?

— Я уже все решила.

— Украсть старты?

— Мне нравится твоё название. Оно интригующее.

Вероника решила, что услышала достаточно. Стук о дверной косяк привлёк внимание Кай.

— Уже расседлалась?

— Мне Диего помог, — кинула взгляд на распечатку регламента. — А на следующей неделе занятий не будет?

— Будут, конечно, — улыбнулась Кай. — Никакой передышки!

Тереза только хмыкнула: и как интересно, Кай будет в двух местах одновременно?

Телефон Кай зажужжал СМС, она пробежалась глазами и хищно оскалилась. Вероника с Терезой многое бы отдали, чтобы узнать, что было в сообщении. А было это приглашение на игру закрытого карточного клуба.



12. ИСКУШЕНИЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕМ

Джордано ждал её в стеклянном видовом ресторане башни Enel. Как всегда занял лучшие места — у окна в центре. Хотя вид его нисколько не интересовал: он увлечённо читал «Республику». Доминик невольно улыбнулась. Скажи ей лет десять тому назад, что она будет любоваться и гордиться своим несносным братцем, она бы не восприняла этого шутника всерьёз.

Как мило с его стороны разделить время ланча на её территории: всего каких-то пять этажей ниже офиса. Доминик бесшумно подошла сзади и, обняв брата за плечи, поцеловала в висок.

— Бонджорно, милый, — нараспев, подражая матери, произнесла Доминик.

— Бонджорно, дорогая, — брат подарил ей свою лучшую из улыбок: искреннюю, слегка детсткую, и сложил газетную простыню.

Стол был накрыт на три персоны.

— К нам присоединится кто-то ещё? — Доминик ревностно повела бровью и села напротив

— Я хочу тебя кое с кем познакомить, — Джордано налил сестре воды в бокал, — и хрустнул пальцами.

“Волнуется?”

— Какой ты подозрительно обходительный, братец.

— Мы с тобой редко видимся. Хотя и живем в одном доме.

— Тогда подождём твоего гостя. Или гостью?

— Спасибо. Как твой проект? — Джордано скосил взгляд на часы.

— На стадии согласования.

— Моя помощь нужна? — взгляд его блуждал в направлении входа, и Доминик сделала над собой усилие, чтобы не посмотреть, кого же он там так высматривает.

— Будет день, будет пища.

Она болтала о жизни, новостях, рабочих моментах. Джордано искренне веселился, когда Доминик рассказала о своём финансовом «провале» и чудо-лекартсве, которое в будущем сведёт на нет последствия рекламной акции Сабрины. Только вот больше говорила она, а Джордано, первый балагур, растерянно слушал.

Неожиданно он поинтересовался:

— У тебя есть знакомый юрист?

Доминик чуть помедлила с ответом, мысленно перебирая кандидатур.

— Никого, кто мог бы тебе подойти. Лучше обратись к отцу. Или… как насчёт Луиджи?

— Не хочу их загружать, — Джордано резко махнул рукой сминая разговор. — Забудь. Плохая идея.

— О чем ты? — Доминик встревожилась.

Завибрировал телефон. Джордано пробежался глазами и подозвал официанта:

— — Заберите лишние приборы, пожалуйста. Мы готовы сделать заказ.

Доминик лишних вопросов задавать не стала: впервые видела брата таким задумчивым. А может и на ланч он не ради нее приехал? Все интереснее и интереснее.

 

 

***

 

— Заставь её почувствовать нужду, — Доминик опустила жалюзи на стены кабинета аквариума. Один раз в неделю она может себе это позволить: любопытствующие взгляды коллег начинали действовать на нервы. Ничего, когда-нибудь она научится быть на виду.

— Она так нужна тебе? — Марко поиграл серебряной ручкой и ещё раз глянул на исписанный лист бумаги на столе.

Дано: контакты некой Вельтман, на ролики с которой он убил час рабочего времени, благотворительно-утопическая социальная идея-фикс Морицетти, контракт и предложение. Сейчас он чувствовал себя как в юности, когда во время учёбы в университете пытался подрабатывать на холодных звонках.

— Начинаем? — Доминик села рядом.

Марко набрал номер и вывел телефон на громкую связь.

Первая попытка оборвалась гудками. Вторая также осталась без ответа. Третья, когда пальцы потянулись нажать сброс, отозвалась низким размеренным приятным голосом.

— Вельтман.

Доминика ободряюще кивнула Марко и придвинулась ближе к динамику.

— Добрый день, Катарина. Меня зовут Марко Руссо, компания «Унита». Мы бы хотели предложить вам сотрудничество, которое может оказаться полезным обоим сторонам.

Доминик одобрительно кивнула.

— Вам удобно сейчас разговаривать?

Вопрос застал врасплох. Кай стояла у привязанной на развязки кобылы в проходе конюшни. В руках — ведро с ингаляцией. Морда Марсельезы была погружена в ведро и дышала лечебными парами.

— Конечно, — она прижала телефон плечом и поудобнее перехватила ведро. — Что за предложение?

— Мы бы хотели пригласить вас в съёмки ролика.

— Исключено.

Доминик посмотрела на Марко: неужели придётся все брать в свои руки?

— Это не совсем то, о чём вы подумали. Наш ролик не предполагает рекламу товаров и услуг.

— То есть никаких дядей Бенсов, стиральных порошков, жевательной резинки, энергетических напитков, спортивных трусов, лекарств, автомобилей, программ страхования и кредитования...

От перечислений бровь Марко поползла вверх, а Доминик чуть не прыснула от смеха в микрофон.

—… вы неплохо осведомлены о рекламном рынке. Нет. Ничего такого.

— Что же мы будем рекламировать?

Действительно, что? Как донести рекламу идеи, чтобы на неё клюнули, согласились. Одна идея вмещает в себя множество оттенков и каждый участник команды вкладывает в неё свой сокровенный смысл.

— Конкретно вы — здоровый образ жизни.

— Звучит размыто. Что конкретно от меня требуется?

— Вы когда-нибудь принимали участие в съёмках?

— Не приходилось.

— Понятно. Значит это будет ваш первый раз.

— Я ещё не давала своего согласия, — плечи у Кай затекли.

— Конечно. Если вам будет не интересно, просто скажите "нет". Надо будет на камеру проехать галопом по полю, кое-где перепрыгнуть через препятствия. Без седла.

— Сколько предлагаете?

— Я укажу стоимость в письме.

— Сколько это займёт времени?

— Думаю, два — три дня съёмок.

— Даты уже есть?

— На согласовании.

— Место?

— Пока не разглашается. Коммерческая тайна. О ней вы узнаете по подписании контракта, — импровизировал Марко на ходу проклинаю Доминик за отсутствие информации: что нелепый эксперимент!

— А если это будет в Калькутте?

— Значит поедем в Калькутту.

— Так не пойдёт. У меня нет на это времени.

— Даже за приличный гонорар? — сблефовал Марко.

Повисла тишина, и Марко уточнил:

— Сумма будет прописана в контракте. Вам же останется только согласиться или нет. Что скажите?

— Когда я увижу контракт?

— Диктуйте электронный адрес. Можете ответ дать к 17:00?

— Без проблем. Записывайте.

— Отлично. Тогда до связи.

Марко нажал сброс и довольно посмотрел на босса:

— Это почти да!

— «Почти» хуже «нет». Держи на контроле, — Доминик встала и резким движением отпустила жалюзи ввех, впуская в кабинет рой посторонних любопытных глаз.

«Бедный Марко, теперь ему романчик с руководством гарантирован».

— И во сколько мы оцениваем её услуги?

Доминик размашисто нарисовала на жёлтом стикере внушительную сумму и тут же скомкала листок. Марко опешил:

— Она даже не звезда футбола… Где ты возьмёшь такую сумму?

— Может быть, позаимствую у папского банка.

— Ради чего? Это же социальный проект. Он должен не затратным.

— Иногда, чтобы что-то получить надо хорошенько инвестировать.

— Тогда инвестируй в меня сэндвич, пожалуйста.

— С расчётом на положительный исход сделки? С удовольствием, — Доминик выпорхнула из кабинета, прижимая к сердцу папку с контрактом.

 

***

 

Вручив Марсельезу конюху, Кай попыталась проникнуть в кабинет директора. Там был единственный на всю школу, выделенный департаментом образования, компьютер. Матильда, как назло, оказалась на месте: поливала свои джунгли, и крякнув потревоженной птицей — видеть Вельтман у себя в кабинете было в новинку — загорелась нездоровым любопытством.

Ещё бы, ведь Кай до сих пор не поведала о том, как прошли похороны.

— Тренер, что-то случилось?

— Мне надо отлучиться. Кажется, я забыла выключить утюг из сети, — сымпровизировала Кай.

Утюг Матильду впечатлил, и через четверть часа Кай влетела в узкую прихожую колодец и, громыхая, перепрыгивая ступени кованой лестницы, помчалась на второй этаж.

Где-то полтора года как Освальдо обрёл дом и самостоятельность, а она — независимость. Эти двухэтажные апартаменты Кай снимала потому что из этой точки было одинаково удобно добираться и в школу на машине, и к Освальдо за город, и к матери.

Прихожая с деревянной дверью представляла собой высоки колодец, вымощенный плиткой и с выходом в заросший сад. Винтовая чугунная лестница вела на жилой этаж где размещались — столовая с кухней и спальня-кабинет с распахнутым окном на крохотный балкон над внутренним двориком.

Кай считала, что обходятся ей эти апартаменты неоправданно дорого, и хотела было отказаться от квартиры, но Освальдо понравилась идея дома: наконец-то у Кай будет место, куда он ну никак не доберётся. И Кай уступила. За что кляла себя каждое утро — двадцать три бессмысленные ступени утром и вечером. Восторженные девицы сравнивали её квартиру с башней. А в каждой башне должна обитать принцесса. Кай же досталась роль не очень сурового дракона, а за принцессу у неё в этот раз была теннисистка Анна, её соотечественница. И, что радовало Кай больше всего, Анна дорожила своей репутацией и не болтала лишнее.

У Анны был выходной и она с самого утра зависала здесь. Кай так и застала свою деву в неглиже за столом. На голове у неё были огромные наушники — Анна приволокла их с собой. Из «тарелок» доносился клубный микс, заглушая все вокруг. В такт музыке Анна частилась с кем-то в фейсбуке на страничке очередной тусовки выходного дня.

Факт того, что Анна в квартире, да ещё и за компьютером, Кай разозлил. Ей сейчас вообще не хотелось никого видеть. Тем более отстаивать свою территорию.

Кай подошла к столу и облокотилась о него, посмотрев на Анну:

— Привет! — произнесла губами: её вряд ли услышат.

— О, сюрприз какой! С возвращением! — Анна оглушила радостью, перекрикивая ди-джея.

На письменном столе стояла пепельница с тлящей сигаретой и недопитая чашка холодного кофе. Кай взяла мышку и отключила звук на компьютере.

— Я почту проверю. Это недолго, — Кай вбила страницу почты.

Анна убавила звук, спустила наушники, и проворная рука пырнула под поло и заскользила вверх, по спине. Это могло быть приятным, если бы не тренировка на жаре и получасовое стояние в пробке с накрывшимся кондиционером. Кай не шелохнулась. Анна посчитала это за приглашение — и вторая рука нырнула под поло, обхватив поясницу, лаская живот. А Кай казалось, что она видит, как пальцы размазывают выступившие капельки пота.

Кликнула мышкой на скаченном документе «Распечатать». Как только зажужжал принтер, ловко вывернулась из лап принцессы, поцеловала её в забавный курносый нос, со словами «Мне надо бежать» надела Анне наушники и врубила громкость.

Когда летела через ступени, слышала возмущённый крик Анны. И примиряющее предложение вдогонку:

— Ты же будешь на празднике?!

— Постараюсь! — ничего не обещающий ответ перед тем, как захлопнуть дверь:

В кафе через дорогу заказала свежевыжатый сок со льдом и бегло ознакомилась с договором. Пусть звонок и показался ей чудачеством, но сделка сулила неплохой куш.


13. ПОДАРОК СУДЬБЫ
13. Подарок судьбы

Развлекательная яхта «Оникс» отчаливала в половину десятого вечера и сулила гостям танцы до рассвета под миксы зажигательного диджея, путешествие, расцвеченное огнями прибрежных городов. В конце всех ждало самое удивительное — рассвет. Лишь после встречи с розовощёкой Эос яхта направлялась в Неаполитанский порт, и сонные таксисты развозили гуляк по домам.

Такого опыта у Кай ещё не было: игры длились часа четыре, а после участники расходились, словно и знать не знали друг друга до следующей встречи за зелёным сукном. В этот раз предсказывали игры в яхт-клубе «Семи морей», но Хозяин превзошёл все ожидания.

Кай прибыла на зов СМС за пять минут до отправления.

«Проигравших скормят акулам?”

Уголок рта дрогнул. Кай приняла бокал с соком у стюарда и поправила бабочку. В хаотичной толпе различала знакомые фигуры, которые сойдутся сегодня за столом. Никто не здоровался. Время тянулось жевательной резинкой. Наконец, стюард подошёл к Кай и шепнул заветное: «Начало через пять минут». Стараясь скрыть нетерпение, немногие избранные потянулись в сторону широких видовых дверей кают-компании, что смотрела на безлюдную носовую палубу, отсекая вип-гостей от любопытных глаз.

Когда в кают-компании появился мужчина в инвалидной коляске, Кай почтительно поднялась.

— Давно тебе не было видно, — Освальдо поприветствовал Кай неформальным итальянским поцелуем.

— Надеюсь, ничего интересного за две игры не пропустила, — Кай села напротив Освальдо.

В последний раз они виделись месяц тому назад.

Подтягивались и другие игроки: был здесь и Орман Гурсо, которому слухи приписывали руководство мафиозной группировкой, и портовый грузчик Арсен Путье, и Карлос Альпаччо, и многие другие. «Стол» был почти в сборе, но Хозяина, который должен был открыть игру, все ещё не было и Арсен пытался разрядить ситуацию морскими шутками и прибаутками.

Но только дурак мог сердиться на Елену. Когда она появилась, кают-компания оглушили приветствия, восхищенный свист и комплименты. Хозяйка была неотразима — чёрное платье в пол струилось по фигуре, поблескивали серебром влажные глаза, руки плавно и нежно касались присутствующих в приветствии, словно благословляя на подвиги.

— Прошу минуту, — объявила Елена, когда буря восторга стихла. — У меня Гость.

Дверь каюты распахнулась. К ним вышел невысокий плотно сложенный мужчина со светлыми волосами и приятной улыбкой.

— Позвольте представить моего хорошего друга. Густав Аппель, — Елена приобняла новоприбывшего и ритуально коснулась губами его щёк в двойном поцелуе приветствия.

Освальдо отвёл взгляд. В утро завтрака вместо объяснения — молчание. Невинная извиняющаяся СМС «Проспала» принимала другой смысл.

«Не с ним ли? И избегала его. Не для того ли, чтобы представить нового фаворита? Ха… Не этого ли ты хотел? ”

Итальянцы приветственно закурлыкали, но из всего этого Густав выловил только родное «Добрый вечер!» от хорошенькой голубоглазой блондинки с бабочкой. Ей, как соотечественнице, досталась самая длинная и искренняя улыбка новичка.

— Приступим? — не выдержал Освальдо.

Елена снисходительно кивнула и села во главе стола.

Началась игра. Ставили сначала по мелочи, через два круга ставки дошли до знаковых вещиц, навыков, услуг и умений. Несколько раз Кай пасовала: её занимал процесс, а не ставка. Как и её соотечественника: Густав только улыбался, пасовал и с любопытством наблюдал за игроками.

Елена — спокойна и игрива. Его соотечественница — увлечённо и порой слишком горячо комментировала ходы противников. Нетерпеливый инвалид внимательно следил колючим взглядом за происходящим. Не ускользнуло, что более всего он останавливался на Елене, цепляясь за неё, словно рыба за крючок с наживкой. Похоже, Адель не лукавила.

На третьем часу игры, когда внимание и инстинкты притупились, Карлос объявил свою ставку — Ахалтекинец Эль Хазар.

— Хорошо, если его хотя бы на мясо возьмут. И то вряд ли: тощ настолько, что даже мне за ним не скрыться. А про дочку вы его слышали? Карлос, что не договариваешь? — Арсен хохотнул и затолкал в рот несколько цветных драже. — Из одного гипса в другой. Нет уж, я пас! — и он отбросил карты.

Над столом нависла задумчивая тишина: игроки оценивали предложение Карлоса.

— Предложение раз…, — озвучил крупье.

— В игре, — откликнулась Кай.

Освальдо выпрямился и ошарашенно посмотрел на Кай.

— В игре! — откликнулся Рауль. Ему показалось забавным заиметь неукротимое животное да ещё, по словам, очевидцев с жаждой к убийству.

Его поддержала Елена. Отдавать победу Раулю не планировала.

— В игре! — опередил начало игры Освальдо.

Больше к ним никто не присоединился: неуправляемая лошадь — удовольствие не из дешёвых, бессмысленное и беспощадное.

Карлос спасовал первым, избавляясь от ненавистной скотины. Вторым вылетел скрипя зубами и испепеляя взглядом Кай и Елену Освальдо. Словно сговорившись, дамы вытеснили Рауля. Освальдо молча и напряжённо ждал последнего круга.

— Пас! — Елена небрежно сдала карты рубашкой вверх.

— Поздравляем с победой, синьора! — обратился к Кай крупье.

Кай сидела неподвижно, не веря в происходящее. Осознание последствий нежданного выигрыша начали доходить до неё. В кают компании раздались редкие хлопки.

Освальдо подался вперёд и на глазах возмущённой публики приподнял карты Елены, чтобы масть была видна только ему.

— Что вы себе позволяете? — возмутились присутствующие.

Освальдо брезгливо сбросил карты в отбой не сводя глаз с Елены.

— Мы думали, вы умеете проигрывать, — прервал тишину Карлос. — Теперь по правилам…

Освальдо сверлил взглядом Елену, и от этого ей становилось жарко. Впервые после возобновления их отношений (пусть и дружеских), его взгляд был красноречивым, эмоциональным и небезразличным. Елена ответила вызывающей улыбкой.

— Оказывается, друг, не умею, — Освальдо почувствовал себя лишним. — Понимаю. По правилам я должен уйти, — он коснулся руками колёс коляски и двинулся на выход. — Извините за испорченный вечер.

— Раздавайте, — услышал в спину приказ Хозяйки.

Дальше игра не клеилась. Все понимали, что как прежде не будет: путь в клуб Скортезе заказан. По итогам ночи победителем стал Рауль, что чуть подсластило кислое настроение после проигрыша. За конём он видел человеческую драму, а всегда приятно быть обладателем истории, а не безликого трофея.

Кай первой встала из-за стола.

На палубе свежий ветер ударил в лицо Кай словами:

— Давай прогуляемся, — Освальдо поджидал её у кают-компании.

Не дожидаясь ответа, он развернул кресло и уверено направился к носу палубы. Здесь было безлюдно, но музыка доносилась и сюда: танцевальные ритмы сменились джазовыми композициями тоски и декаданса. Кай вдохнула, пробуя на вкус солёный морской воздух, и пошла рядом с Освальдо.

Некоторое молчали.

— Ты давно на себя смотрела в зеркало? — неожиданно спросил Освальдо.

— Это имеет значение?

— Хорошо. Мне все равно, — Освальдо дёрнулся вперёд, зло крутя колёса. Кай плелась вслед за Освальдо.

— Нет, я, пожалуй, выговорюсь, — коляска резко развернулась. — Чтобы впредь не мучиться угрызениями совести. Не для этого я в тебя вкалывал. Ты не должна ни своим гребаным пафосным родителям, в которых гонору выше крыши, ни школе… Ты мне должна.

Кай поёжилась.

— Зачем тебе ЭТА скотина?

— Ну я не знаю, у каждого есть свои ммм… пристрастия.

— Пристрастия? Посмотри на меня, Вельтман. Ты этого хочешь? Иногда надо думать головой. У тебя даже нет человека, который бы о тебе позаботился!

— Много ты знаешь, — Кай отвернулась.

Достала сигарету. Похлопала себя по карманам. И застыла. Проигралась.

Освальдо протянул ей её зажигалку:

— В подарок.

Кай недоверчиво покосилась, затем аккуратно приняла зажигалку из рук тренера. Прикурила. И обернулась, облокотившись о поручни спиной:

— Всегда ценила твои подарки. И уроки… Он мне нужен, Освальдо, — произнесла задумчиво глядя куда-то вдаль выдавила. — И у нас все получится.

— Да из него даже колбасы хорошей не будет!

— Ты мне поможешь? — словила хмурый взгляд Освальдо.

— Я подумаю.

Кай выпустила дым и окинула взглядом палубу. В тени, на выходе из каюты, маячила знакомая фигура. Елена. Кай коснулась плеча Освальдо и шепнула на ухо: «Спасибо!» он по-отцовски сжал её тонкую холодную кисть, и Кай удалилась на звук музыки. До рассвета оставалось чуть меньше получаса.

— Доволен? — Елена хищно подкрадывалась к Освальдо.

Он напрягся и отстранился. Не прыгать же в воду, ей-богу, что за ребячество.

— Зачем, Елена?

Елена с грациозностью кошки облокотилась о перила рядом.

— Думал, все должно быть по-твоему?

— К чему весь этот спектакль? Победить должна была ты.

— Считай, я вернула Кай долг.

— Полоумного жеребца который свёл в могилу двух человек и покалечил с десяток?

— Она уже взрослая девочка и в сама знает, чего хочет. Да и ей такие нравятся, — она посмотрела на мигающие огни берега.

— Дальше разговаривать бессмысленно, — Освальдо оттолкнулся от перил и поехал прочь.

Елена наклонила голову, и ветер подхватил кудри, закрывая лицо.

— Ей такие нравятся, — упрямо проговорила и тихо-тихо добавила:

— — И мне…

— Извините, — донеслось на немецком.

Елена стёрла рукой предательскую влажную полоску и подняла голову. Густав.

— Как вам игра? — вложила в голос весёлость и заинтересованность.

— Увлекательно, — Густав непринуждённо облокотился о перила рядом с Еленой и затих. На их глазах рождался прохладный рассвет. На мгновение Елене стало спокойно.

— Какие у вас планы на следующие выходные?

— Ничего определённого.

— А поехали со мной в Бари?

— Бари?

— Это небольшой городок на противоположной стороне Италии. Я хочу навестить старого друга.

— Я не буду лишним?

— Мой друг рад каждому.

 

 

 

Завтра приедет Хазар! Кай не находила себе места. Ещё не наступил обед, дел было сделано на тысячу, а осталось — на миллион. Она ещё раз уточнила Карлоса, не передумал ли он, договорилась с водителем коневоза, заказала пропуска на территорию, проверила денник, забронировала тренировочную леваду на вечер… Но все равно не покидало ощущение, что она что-то забыла. Что-то ускользнуло.

Со стороны могло показаться, что Кай влюбилась: воодушевлённая, улыбчивая… Её же охватило странное ощущение. Совсем не такое, как с Асмодеем. Там все было быстро, спонтанно, она даже толком и осознать ничего не успела, да и все расходы взяли на себя Морицетти. Этот «подарок судьбы» тоже был спонтанным, но в отличие от юношеской нервозности в его принятии появилась осознанность. И немножко мечтательности, что вообще было не свойственно Кай. Хотя когда-то она мечтала об Асмодее, что будет, если…

Если этот конь будет её.Они бы непременно побеждали.

И побеждали же.

От этих мыслей становилось тоскливо, и Кай переключалась на реальность, вдалбливала её в себя, проговаривая свои действия на немецком. Она выбирала во временное пользование снаряжение в амуничнике, пока они не притрутся с Хазаром друг к другу, пока не поймёт, что ему на самом деле надо. Кай отобрала уздечку, повод и стремена. Своё седло она привезёт завтра и попробует на Хазаре, но вряд ли оно ему сядет, он мальчик стройный. Скорее всего придётся искать. Или делать на заказ. Новое брать не хотелось: мороки много, пока обомнётся, уляжется — можно спину набить.

— Зелёный или красный? — она перебирала стопку разноцветных стёганных вальтрапов.

— Мне больше нравится красный, — ответили на немецком из-за спины.

Кай застыла. На конюшне никто не говорил по-немецки. И голос был подозрительно знакомый. Обернулась.

Эту гостью здесь увидеть она не ожидала. Рука лежала на дверном косяке и пальчики с французским маникюром легонько постукивали по дереву. Узкая облегающая серая юбка ниже колена эффектно подчёркивала фигуру, тонкая шелковая рубашка с бледно-голубым принтом огурцов подпоясана тонким ярким красным кожаным пояском, и ненавязчиво выделяла все прелести хозяйки, цепочка на шее показалась Кай очень тоненькой и такой короткой, что золотой крестик лежал в яремной впадине. Каштановые волосы собраны в деловой пучок. Открытый высокий лоб, смешливый глаза, и улыбка в которой один уголок рта чуть приподнят.

Та самая знакомка из супермаркета.

— Привет, — продолжила на немецком Кай и вытащила из стопки красный вальтрап. — Хороший выбор. Ты приехала позаниматься?

Самое рациональное объяснение. Кого здесь иногда только не встретишь!

— Ты всегда так затягиваешь с решением? — ошарашила Доминик.

— — Не поняла?

— Приехала узнать, что ты думаешь о контракте на рекламу?

— А как? Откуда ты знаешь об этом? — Кай удивлённо хлопала ресницами, глядя на новую знакомую, которая, кажется, была отлично осведомлена о её жизни. А о контракте ещё не знала ни одна живая душа. Ну кроме этого… Маттиаса? Марко?

— Я его составляла с одним замечательным юристом. Подумала, что будет лучше, если ты все узнаешь от меня. Так будет проще работать.

— В смысле?

— Не узнала?

— Почему же, мы встречались в супермаркете.

— И ещё лет десять тому назад.

Кай напряглась, пытаясь вспомнить. Неуверенно мотнула головой.

— Я бы запомнила.

— Асмодей, Доминика Морицетти. Веду этот рекламный проект. Лучше тебя всадника я не знаю, — умолчала, что пока и не искала. — Извини, что напоминаю.

Кай будто кто-то ударил в солнечное сплетение. Даже выдохнуть не мога.

— Ничего. И когда надо дать ответ? — выдавила из себя.

— К концу этой недели. У нас мало времени.

Кай криво усмехнулась. Точно она! Та самая Морицетти. Сразу к делу.

— И ты меня даже не поцелуешь? — стресс вырвался нервным смешком: столько лет прошло!

— Если заслужишь, — Доминик хлопнула рукой по дереву и повернулась на выход.

— Это все? — не выдержала Кай. Про письма сейчас было спрашивать бесполезно. Да и стыдно.

— Конечно. Ты даёшь ответ, и мы или работаем дальше, или…

Договорить «расходимся» не успела, Кай перебила:

— В супермаркете, ты знала? Знала, кто я?

Доминик равнодушно пожала плечами:

— Это ничего не меняет. Я всегда стараюсь знать чуть больше других. Это моя обязанность.

И она вышла из амуничника. Равномерный стук каблучков по дощатому настилу конюшни ещё долго звучал в голове Кай, отстукивая и возвращая рефреном злополучное слово — «сделка».

А ведь она так её и не отблагодарила. И даже не выполнила свою часть условий, а что если Доминик снова появилась в её жизни за этим. Опять её застали врасплох, опять горят уши, а по телу расползается непонятная дрожь. Опять все повторяется?

— Да никогда больше! — Кай швырнула вальтрап на место.

 

 

На следующий день только Кай отпустила группу и вышла за ворота плаца, как к ней подскочил один из молоденьких конюхов — бледный и встревоженный. Тот самый, с которым она договорилась, что он примет Хазара. Он пыхтел, потел, и так заикался, что понять его было сложно.

— С-синьора т-трен-нер… вас ищут синьора д-директор.

— Что-то случилось?

— Я сделал все, как вы сказали, но они…

— Хазара привезли? — Кай закрыла ворота опустевшего плаца.

— Уже ч-час к-как.

— Вот прохвост! — ругнулась Кай на водителя коневоза, который даже СМС ее предупредил.

— О-он ссказал, что у него изменилось расписание. Спешить надо.

— Ты его поставил, как мы договаривались?

— Да, но директриса… Кричит.

— Почему кричит?

— Там вещи его на проходе, и…

— С вещами привезли? Отлично! Вещи сейчас уберем, чего панику-то разводить?

— Говорит, что вы заняли, чужой денник.

— Как это чужой? — искренне удивилась Кай.

Сколько себя помнила, денники в той части конюшни отдавались в безвозмездное пользование тренерам школы. Этот когда-то был записан на Кай, но за неимением у нее коня пустовал, а потом на время был сдан в аренду. Но арендатор давно перебрался в конюшню за городом, где дышалось вольнее, да и поля рядом.

— Сейчас разберемся, — и Кай побежала в частные конюшни, оставив позади растерянного конюха.

Кай легко вошла в поворот, и влетела в конюшню. Матильда шумно распекала Диего. Тот покачивал головой и задумчиво разжевывал травинку, что торчала из уголка рта.

— Уберите этого коня! — верещала директриса.

— Я не имею права трогать чужое имущество, — невозмутимо парировал Диего. — Пусть тот, кто его ставил, тот и убирает.

— Где он?

— Не знаю.

— Чье это животное? У меня нет на него ни карточки, ни документов, ни договора аренды.

— Это мой конь, Матильда, — Кай встала рядом с Диего, напротив директрисы, и засунула руки в карманы.

Матильда смерила Кай негодующим вглядом.

— Отлично. Рада, что хозяин коня и этого барахла — взвизгнула директор — нашелся, — она ткнула в сторону вороха вещей, сваленных у денника.

Похоже, Хазара передали со всем имуществом — седло к радости Кай, уздечка, несколько штук вальтрапов, ногавки, бич, хлыст, чомбур и даже — видимо бонусом — перчатки, шлем и новенькие, похоже всего раз ношеные сапоги. Что ж, это экономит, время, силы и деньги. Надо будет отправить синьору благодарственное письмо, а пока…

— Сколько он уже стоит? — вызывающе спросила Матильда у Диего.

— Только сегодня поставили.

— Аха, конечно. У меня нет времени на препирательства, денник надо освободить сейчас же.

— Не буду.