Е. А.
 
1 ***
 
Как рассказчик «Норвежского леса»: я чувствовала, что если начну о ней писать, то не смогу остановиться. Однако за эту неделю, нашу единственную неделю вместе на юге, произошло столько всего, что это смешалось в моей голове, и я просто не имела «зацепки» – не знала, с чего начать. Потом решила, что, в таком случае, буду писать хотя бы фрагментарно, упорядочивая записи каким-то внешним ярким образом, вроде этого парашюта. Иначе у меня вообще не останется никакого шанса привести в порядок и более или менее последовательно изложить на бумаге все, что накопилось в моей памяти за эту значимую неделю и позже. А было это даже лучше, чем с Людой в большом южном городе в две тысячи пятом году. Сюда же вспоминается еще разве насыщенное событиями и впечатлениями путешествие на Дальний Восток по железной дороге и через пролив на пароме с Ибрагимом в две тысячи седьмом. Но и Люда, и Ибрагим были просто моими близкими друзьями. С другими людьми – ни до, ни после – мне уже не было так хорошо.
Начав писать, я не особенно торопила себя – позволяла, чтобы это выходило само, по мере формирования, тугими естественными толчками – как грязь из вулкана. Писала между просмотром наших фотографий, в которых для меня теперь заключалось бесценное сокровище. Тем более что таких фото не было больше ни у кого, тогда как у меня имелись и видео. А втайне я иногда даже включала диктофон – просто для себя, чтобы потом, когда все закончится (а то, что все закончится, рано или поздно, я знала с самого начала), переслушивать записи наших разговоров – то веселых и пьяных, то серьезных и откровенных – в их непосредственном виде. Мумифицировать кусочек нашей реальности.
…Ее довольно широкий нос был чем-то похож на мамин. Лишь теперь, в возрасте почти тридцати лет, я неожиданно вспомнила, что у мамы, когда она плакала (прежде, когда я была еще маленькая), краснел нос, и мне становилось ее жалко. Только тут я поняла, откуда у меня этот необоснованный «аффект жалости» по отношению к Елене, у которой – от холода или, наоборот, от солнца – тоже иногда краснел кончик носа…
«Оно» текло само собой, и поначалу я просто записывала то, что требовало выхода, обрывочно, чтобы привести в законченную систему потом, когда оно примерно сложится и даст некую мозаику, красочный витраж, определенную «картину мира», не торопя событий и не пытаясь вмешиваться в этот творческий поток, направлять его русло. В целях как разгрузки подсознания, так и достижения особенной искренности, чистоты, эмоциональной «беспримесности» повествования это казалось мне самым правильным.
Порой увлеченные читатели, мало разделяющие литературу и жизнь, задают мне в каком-то смысле справедливый вопрос, зачем в своих записях я «выставляю напоказ» то изнанку своего болезненного подсознания, то самые интимные моменты совместного времяпровождения с кем-либо, но тут мне не оставалось ничего другого – для меня это был единственный способ отпускать. Ведь если не отпускать – это было бы только иллюзорным освобождением, а на самом деле – просто продолжением прежней боли. Мне требовалось настоящее «разотождествление» с прежней страстью. И поэтому я писала.
 
***
 
В субботу, первого августа две тысячи пятнадцатого года, в 6:13 утра мне позвонила Елена. Я сбросила и перезвонила ей, чтобы сэкономить средства на ее балансе. Она сказала, что выехала из своего маленького серого городка и что через два дня, назавтра вечером, будет в моем городе. Она, кажется, была в смятении, потому что несколько раз повторила, что сама не понимает себя и того, почему она все-таки согласилась на мое (не слишком настойчивое, но достаточно уверенное) предложение отправиться в совместное путешествие – после того, как сорвалась запланированная ею поездка на юг по работе, с группой студентов в качестве сопровождающей. Я спокойно сказала ей, что все будет хорошо, а также попросила прощения на то, что сбила ее с толку и сорвала с места.
После этого разговора с Еленой я встала, выполнила зарядку, позавтракала и поехала в парикмахерскую, где сделала довольно короткую стрижку для удобства в пути; потом зашла в магазин и выбрала себе купальник и кое-что необходимое для путешествия.
Вернувшись домой, я сходила в душ, пообедала, подремала около часа и немного полазила в Сети, чтобы скоротать время ожидания. Потом, уже ближе к вечеру, сказала бабушке, что завтра вечером мне нужно будет уехать, так как подруга по университету пригласила меня пару недель погостить у ее родных в районе. Было стыдно обманывать бабушку, но я не представляла, как сказать ей о том, что на самом деле я намереваюсь совершить неожиданное путешествие на юг с женщиной своей мечты. Кроме того, я сама еще не верила окончательно в то, что Елена действительно согласилась со мной поехать и что сейчас она находится в поезде, постепенно приближающемся к нашему городу.
После ужина до полуночи лазила в Интернете и от нечего делать смотрела лесбийские клипы. Утомив себя как следует, чтобы меньше думать, легла спать и почти сразу уснула.
 
В долгожданное воскресенье, второго августа, я проспала почти до обеда. Весь этот день я потратила на то, что ела, приводила себя в порядок и неторопливо собирала вещи.
В 20:30, попрощавшись со все еще недоверчиво на меня поглядывающей бабушкой, несколько удивленной моей поездке, о которой никогда ранее не заходил разговор, я спокойно, с ощущением закономерности происходящего, вышла из дома с сумкой вещей и на автобусе доехала до железнодорожного вокзала, где была в 22:08. У меня оставалось около получаса, и я расположилась на металлическом сиденье в зале ожидания, где внесла в непременный путевой блокнот краткие записи и немного почитала анекдоты, для разнообразия напечатанные в сборнике сканвордов. А уже в 22:36 прибыл заветный поезд.
Я осторожно подошла к указанному Еленой вагону (у меня был билет в соседний), она столь же недоверчиво огляделась по сторонам, спустившись из тамбура… и на перроне нашего вокзала (сколько уже тут было! словно то прощание с проводником в две тысячи пятом году теперь завершилось этой встречей с Еленой в две тысячи пятнадцатом) мы увиделись с ней! Мне было немного страшно на нее взглянуть, она казалась видением сна.
Я тут же захотела запечатлеть этот драгоценный момент с помощью фотоаппарата, но она почему-то застеснялась и начала отказываться. «Вы весь наш отдых будете так капризничать?» – строго спросила я. «Ну, не знаю», – сказала она и согласилась; мы обратились к праздношатающимся по перрону, рассеянным, изможденным жарой и утомленным дорогой людям, и те сделали несколько наших снимков на фоне вокзала.
 
Поезд отправился по расписанию в 23:11, и мы с Еленой пошли ко мне. Проводником тут оказался молодой паренек по имени Саша, и он не имел ничего против пассажирки из соседнего вагона. Я позвонила бабушке и убедительно сказала, что одногруппница со своим братом на машине уже встретили меня в центре и сейчас мы выезжаем в район, откуда я вернусь через пару недель, а потом мы с Еленой сидели рядом на моей полке и негромко разговаривали до 0:40, вызывая неодобрительное кряхтение попутчицы.
Что припоминается из интересного… Как Елена сказала мне: «Надо подумать, как тебе меня называть. Что, ты так и будешь всю неделю обращаться ко мне по имени-отчеству? И давай без “Вы”». Также, в числе прочего, она рассказала мне о тех местах, в которых преподавала. Оживленно спросила, почему я не поздравляю ее с Днем железнодорожника. Призналась, что с детства (как и мне!) ей нравилась железная дорога. Поделилась своей радостью по поводу того, что завтра исполняется уже тридцать один год их совместной жизни с мужем, за которого вышла в девятнадцать лет «по большой любви» (на этом месте я сильно расстроилась). Потом она еще сказала, что, когда не думаешь, а просто отпускаешь и доверяешься потоку, все складывается наилучшим образом. Что в жизни совершила немало безумных поступков, которые теперь вспоминаются как интересные приключения. К примеру, как в Прибалтике они с подругой однажды познакомились с немцами и гуляли всю ночь… «Как знакомо», – сказала я, припомнив авантюры с Людой.
Заснуть после таких откровений я, разумеется, не смогла; она ушла к себе, а я все была полна ее запахом и близким присутствием. Когда она сидела рядом со мной на полке, я, стыдно признаться, невольно испытывала легкое возбуждение, теплую приливающую снизу волну, сокровенный трепет – то, что называют «бабочками в животе»: «Ее аромат… ее смех… Я хотела ее…» В 5:20 встала попутчица, и я предпочла уткнуться в плеер, дабы избежать ненужных разговоров, и просто лежала, закрыв глаза, слушая музыку ЛГБТ.
 
2 ***
 
Мой двоюродный брат Дима в детстве был каратистом и собирал цветные картинки со спичечных коробков, и я решила во втором случае последовать его примеру, надеясь хоть таким образом стать немного лучше для бабушки, которая почему-то предпочитала его во всем. Его фото стояло в ее комнате, и однажды я спросила, почему там нет других внуков, и как-то подарила ей свое. Она из вежливости временно поставила его рядом, но оно было маленькое и не портретное, и я сама ощутила, как нелепо оно смотрится в этом шкафу. А еще поняла, что родные, как это ни печально и как ни хотелось бы обратного, далеко не обязательно будут всегда любить тебя всей душой и принимать как есть. А навязываться, даже будучи ребенком, и даже своей родной, кровной бабушке, – глупо и бессмысленно.
Тогда я перестала подражать Диме и решила, что лучше буду писать стихи – это удавалось мне лучше всего, и брат этого не умел. Никто, конечно, не счел это особым достоинством с моей стороны, и все же я решила быть собой, а не пытаться соперничать с кем-то в чем-то чужом, не присущем мне органично. Однако какое-то количество картинок со спичечных коробков у меня тогда собралось и, более того, хранится где-то в родительском доме по сей день, ибо я всегда обожала коллекционировать всякие мелкие безделушки. Среди этих картинок с тех девяти лет мне особенно запомнилась одна: глубокая небесная лазурь и яркие цветные парашюты (ну, или большие воздушные шары для полетов) на этом фоне. Не знаю, почему, но в маленьком сером селе, куда родители привезли меня в шесть с половиной лет, они вызывали во мне мысли и мечтания о другой жизни, которая была пока мне не то что недоступна, а даже незнакома, но манила к себе.
Димина мама, бабушкина сноха, кстати, всегда мечтала о прыжке с парашютом, но поскольку другой ее «манией» было насильственное поддержание патологической «стройности», то для осуществления ее мечты, жестоко требующей располагать весом от шестидесяти килограммов, ей постоянно не хватало массы тела. Пожалуй, кроме того, что она увлекается фен-шуем, ее судорожная и неисполнимая мечта о парашютах была почти единственным эпизодом, что я знала о своей тете, которая жила в большом городе далеко от нас и позже развелась с дядей, так что и видела-то я ее всего единожды в жизни.
 
***
 
В эту ночь на третье августа я не уснула. Елена пришла ко мне около семи часов (она тоже спала мало, долго не могла заснуть), и я сразу вскочила, так ни на минуту и не сомкнув глаза до утра. Погуляли на какой-то мелкой станции (уже начиналась жара), она купила в ларьке сгущенку, и мы пили кофе у меня; ходили к ней, затем опять вернулись ко мне… Около 9:20 она пошла к себе, а я слушала музыку, но в голове был переворот.
Из любопытного… Попутчица, которой с вечера мы мешали спать, понаблюдав за нашим беззаботным общением, строго спросила у Елены: «Это Ваша дочка?» Елена ответила, смешавшись на миг: «Да… дочка». «Похожи», – уже с улыбкой сказала та. Мне было и приятно, и смешно. «Мама сама как дочка», – добавила женщина в качестве комплимента стройности и привлекательности Елены, но мы не поддержали этот разговор, ибо нам обеим было неловко. После этого я чувствовала себя несколько подавленно, осознавая несуразность и бесперспективность моих чувств, и остерегалась при попутчице обращаться к Елене, так как была с ней на «Вы», что выглядело бы странно для мамы и дочери: «Вы, маменька…» Тетка подозрительно ее рассматривала. Елена показывала мне фотки своих детей на телефоне, и я ревновала ее к ее дочери (она с одного года со мной) и думала о том, почему так перепутаны наши места, почему я не она.
Елена то и дело немного меня касалась, а вчера сама обняла при встрече и для фото на вокзале. За двое суток пути она подъела свои запасы и теперь сидела голодая: как я не догадалась взять ничего, кроме воды и фруктов? Жадно рассматривала ее: красивая же (но тут невольно включается «цензура», мешающая описывать). Очень хотелось ее обнять. Остро ощущались ревность к ее семье, друзьям и коллегам, угнетенность от ощущения себя странной, нежелание расставаться; когда она спросила, не пойти ли ей в свой вагон, я ответила: «Я бы Вас не отпускала. А там как хотите», – она засмеялась и осталась.
Когда ходили к ней, их проводница без энтузиазма восприняла гостью из соседнего вагона; к тому же, тот вагон оказался переполнен, а у Елены была неудобная боковая полка. И вообще, я чувствовала себя там крайне неуютно; мне казалось, что я всем мешаю, и постоянно тянуло уйти к себе. На своем месте она относительно мало общалась с попутчиками, что было на нее не очень похоже; всю дорогу до встречи со мной читала взятую из дома толстую «бумажную» книгу – «Доктора Живаго» Б. Пастернака.
Говорили о ее группе (я смущенно призналась, что «провела ревизию» «ВКонтакте» и убедилась в том, что ее все любят); рассказала о том, что еще во время своей учебы в их техникуме после итогового теста по ее предмету я в числе «должников» ходила к ней на дополнительные занятия – но не ради отметки, а ради того, чтобы видеть ее подольше. Порой в этом разговоре ощущала, какая я эгоистичная, «нарцисстичная» и скучная, сплошь сотканная из комплексов. Но мне все равно было ее мало, и я постоянно хотела больше. Она же предупредила, что на юге мы будем мало спать и гулять даже по ночам.
 
Около одиннадцати я решила выйти на остановке, но тут пришла Елена; в отличие от меня, ей удалось немного поспать. После короткой прогулки на мелкой станции пошли ко мне и поели: вода, огурцы, помидоры, ржаные хлебцы – это все, что оказалось в моей «корзинке», ведь летом я по традиции собиралась «сыроедить» для очищения организма и поддержания стройности; правда, ее это немного удручало. Все было довольно сумбурно; попутчица то и дело смотрела на нас продолжительными изучающими взглядами.
Затем мы опять пошли к Елене, говорили о разном. Она спросила, много ли у меня подруг; я сказала: нет. Когда мы смотрели на девчонок, пускающих дым на перроне, я спросила ее: «Вы вообще никогда не курили?»; она ответила: «Курила. Я же нормальный человек. Я пробовала все: пить, курить, гулять – все, кроме наркотиков». После этого я неожиданно сказала, что пойду к себе; не знаю, почему; и резко ушла, оставив ее в полном недоумении. Будучи знакомы около четырнадцати лет, на самом деле мы очень мало знали друг друга. Да, еще она опять спросила, что такое «проработать»; я ответила, что для меня (в терминологии практикуемого мною эзотерического учения) это значит «очистить»: «Я подумаю, как Вам это объяснить, чтобы Вы не сочли меня сумасшедшей. Хотя, по-моему, с Вами этого уже можно не бояться». Она нервно рассмеялась.
 
Около 14:30 она опять пришла ко мне сама и позвала в тамбур. Сказала, что, когда я ушла, она долго сидела и думала, что сказала не так, чем меня обидела. Я ответила, что сама себя не поняла и чтобы она меня простила. Она сказала: хватит извиняться и постоянно винить себя. А перед этим я призналась ей: «Хорошо, что Вы пришли». «У тебя сразу поднялось настроение», – заметила она. Мы долго стояли в тамбуре, потом у окна в малом коридоре. Я указала ей, что моя соседка все время подозрительно на нее смотрит; она ответила: «Я ввела ее в недоумение: сказала, что ты дочка. А ты меня называешь на Вы, я тебе тоже какие-то странные вещи рассказываю. Скажет: кукушка – бросила ребенка, теперь вот нашлись». Я подумала, но не озвучила: «Хорошо еще, если так».
Выходили в Красноярске, сфотографировались с вокзалом. Потом опять ели – чем еще заниматься в поезде? Она чувствовала себя уставшей, тем более что определенности для ночлега в Анапе у нас еще не было, и нужны были силы для решения этой задачи по прибытии. Я предложила ей лечь отдохнуть на моей полке; мне было бы приятно сидеть рядом с ней и оберегать ее сон. Но она смутилась и около 15:40 пошла спать к себе.
 
Избегая разговоров с попутчиками (молодой парень с верхней полки над теткой постоянно пытался вовлечь меня в общение), я тоже легла, накрылась простыней и даже задремала на какие-то пару минут, но уже около 16:30 проснулась, и вскоре пришла Елена (я реагировала на ее приходы, вскакивая всякий раз, как от электрического разряда).
Потом была станция Крымская, перед этим (к нашей общей радости), наконец, вышла тетка из моего полукупе (дед и парень вышли еще раньше, а на боковых полках людей и без того не было – там лежали мешки с грязным бельем), и мы пошли гулять.
Далее Елена сходила к себе (сдала белье, забрала вещи), и мы были у меня уже до самого прибытия в Анапу в 19:05. Хотели было остаться ночевать в вагоне, даже спросили разрешения у Саши (он удивился, но не отказал), однако потом сочли это сложным и вышли в Анапе. Перед выходом опрокинули еще по чашке кофе с фруктами и печеньем, чтобы освежить голову, взбодриться и хоть что-то соображать на новом временном месте.
 
Прямо на перроне договорились с одним подвернувшимся мужиком: машина туда, номер со всеми удобствами внутри на ночь, такси на автовокзал завтра в 6:30 утра. Приехали к нему – там оказалась вполне нормальная, хотя и недешевая комната. Приняли душ и пошли гулять по Анапе: парк, пляж, центр, набережная… Делали много снимков, заходили в темную прохладную воду (при этом она немного боялась и осторожно держала меня за руку), сфотографировались для разнообразия с совами у проходящих мальчишек.
При этом Елена постоянно рассказывала о себе какие-нибудь незначительные мелкие подробности, которые я бережно собирала и аккуратно укладывала в своей голове, постепенно проясняя для себя ее неоднозначный образ. Например, как в детстве она страстно мечтала научиться играть на фортепиано, но в музыкальной школе сказали, проверив ее способности, что взяли бы ее только на баян, а этого она не хотела, так что отказалась от всего. Как она сначала хотела стать модельером (вкус, чувство стиля у нее, и правда, отменные), а потом начиталась о микробиологии и какое-то время бредила этим занятием; как, наконец, стала учителем биологии и химии; преподаванием-то она и занимается с удовольствием уже много лет своей жизни. Похвасталась, как в прошлом учебном году ее сфотографировали на Доску Почета Университета путей сообщения. Она была такая простая, смелая и общительная, с ней мне все было легко и интересно.
К позднему вечеру нам уже очень хотелось есть, так что мы зашли в попавшийся по пути магазин и купили кое-что, чем подкрепились прямо на скамейке в парке: фрукты, легкие бутерброды, кефир с печеньем. Когда же, нагулявшись вдоволь, вернулись обратно в комнату, я предоставила ей удобную широкую двухместную кровать, а сама разместилась на узкой. Она, кажется, немного нервничала от того, что предстояло провести первую ночь в далеком городе наедине с малознакомой влюбленной в нее девушкой. Но я заставила себя даже не смотреть в ее сторону и, пожелав ей спокойной ночи, принялась неторопливо вносить в блокнот краткие записи, растянувшись на своей кровати. Мало-помалу она успокоилась и заснула, ибо сильная усталость взяла свое.
 
Теперь я вспоминаю тот волнительный вечер как испытание себя на прочность, что ли. Неожиданно поднялся ветер, и собрались густые тучи (явление на юге бурное, но скоро преходящее), у нас на столе стояли какие-то ароматные цветы, и я до сих пор отчетливо помню краски, звуки, запахи, свежие струи прохладной воды в душе, нежно обещающие прикосновения простыней… Несмотря на утомление, от переизбытка впечатлений я не сразу смогла заснуть, так что какое-то время лежала на своем месте и думала о ней.
Конечно, я была живым человеком, и мне естественным образом хотелось физической близости с этой женщиной, которую я тогда любила. Но, боюсь, секс имеет смысл, лишь когда есть чувства, и они взаимны. В отличие от некоторых моих лирических героинь (так часто смешиваемых некоторыми читателями с собственно автором), лично мне никогда не было интересно «соблазнять» людей или «покупать» их. Так что я просто лежала, слушая ее дыхание, ощущая ее едва заметные движения и стараясь ни о чем не думать.
Я заснула, изнемогая от желаний, и не помню больше ничего до сигнала будильника в шесть утра. Елена рассказывала потом, что когда началась гроза, она вскочила от ужаса (также расстроившись, что выбралась на юг – и попала на такую погоду), и я тут же села на своей кровати; она говорила со мной, и я успокоительно отвечала ей. Странно, но я действительно не помню ничего этого: никакого ночного разговора, никакой грозы.
 
3 ***
 
Мой первый мужчина, в которого я непредсказуемо вляпалась в свои наивные светлые восемнадцать, был старше меня на девять с половиной лет. Мы встречались и, по сути, взаимно мучились около полутора лет. Мы жили в маленьком сером провинциальном городе, и мне помнится, как Алексей часто говорил, что мечта его жизни – совершить прыжок с парашютом. Когда я однажды заметила, что это вполне достижимая цель, он ответил, что, может быть, потому ее и не исполняет – иначе у него совсем не останется того, о чем можно мечтать, точно зная, что при желании этого всегда можно достичь.
Потом был Олег… Что я помню из того периода? Лиловый халат, ванная, кухня, бабушка, его звонок в одиннадцать вечера, пирожки с капустой, «последний романтик прошедшего века» – так он себя называл. А еще он постоянно завидовал своему старшему брату, который жил где-то близ Самары (в Тольятти?) и владел собственным парапланом.
Параплан имел также один не знакомый мне человек, который постоянно летал на нем над «Чистым полем» за нашим поселком, где жили два моих школьных учителя, когда я сама еще обитала в родительском городе и доме. Это было диковинкой в тех диких краях.
Когда в две тысячи четырнадцатом году, после окончания второго вуза, в возрасте двадцати восьми лет я впервые приехала на Черное море, то помню, как зачарованно любовалась этими парапланами в Анапе: так они выглядели многочисленно, ярко и легко. Но тогда я еще не думала, что это вообще когда-нибудь возможно для меня – летать. Да и желания, честно сказать, особого не испытывала, ибо не задумывалась об этом никогда.
Но в ту неделю Елена сказала мне, что сын давно уговаривал ее полетать на парашюте, а она постоянно отказывалась, потому что, как и я, по Знаку Зодиака относясь к стихии Воздуха, тем не менее, как и я же, жутко боится высоты. Не могу сказать, что у меня сразу возникло осознанное желание, за неимением возможности воплотить другие свои грезы, склонить ее к полету, однако где-то в подсознании все же мелькнула подобная мысль.
 
***
 
В шесть утра четвертого августа в Анапе сработал заведенный мною будильник, хотя я, кажется, проснулась сама прямо перед ним. Как ни странно, проспав всего около четырех или пяти часов, я чувствовала себя относительно отдохнувшей. Елена лежала на своей кровати на животе, не торопясь просыпаться и «ожидая, что я буду делать»; я позвала ее, и мне было приятно начать новый день с ее имени. «Надо вставать», – ласково сказала я, когда она не без труда подняла голову от подушки; на этот раз не выспалась она (наверное, всю ночь невольно ожидала с моей стороны лесбийских посягательств).
Мы встали, умылись, собрались и вышли из домика в 6:30. Сын хозяина жилья отвез нас на автовокзал (я заметила, что нам все время попадались «странные» люди, и я даже подумала, что это Елена притягивает всякий «неадекват»: их проводница с такими же, как у меня, именем и отчеством и какими-то пустыми ненормальными глазами, соседка Елены в поезде Света – стрелок с Севера – и ее нездоровый сын Дима, похожая на привидение худая и болезненная жена хозяина жилья Дина и так далее), и мы сразу купили на улице в кассе билет (и потом внутри минеральную воду с надписью «Люблю» на этикетке; мы еще разливали ее тогда на две разные бутылочки – потом-то, достаточно сблизившись, пили из одной, без заморочек). Ждали в здании времени отправления автобуса на Геленджик, где у нас был оплачен номер в пансионате. Тут-то Елена и сказала мне, что ночью была гроза; что она села на кровати, и я сделала это тоже; она спросила: «Ты слышала?» – я сказала «Да» и легла опять. Я заметила тут, что не помню ничего этого: «Наверное, среагировала на Вас». На всякий случай уточнила: «А больше я ничего не делала и не говорила?» Она сказала: нет. Я пояснила в шутку: «А то может, я лунатик, просто не знаю об этом?»
 
Автобус отправился  в 7:23. Ехали через Новороссийск. Я предложила ей вздремнуть по пути (мне было бы приятно, если бы она положила свою голову мне на плечо), но ей не спалось. По пути говорили о психоанализе, о человеческих взаимоотношениях и на более «конкретные» темы, вроде биохимической завивки волос и прочего. Я осмелилась и как бы невзначай потрогала ее мягкие волосы – типа чтобы сравнить на ощупь со своими.
Да, она еще в поезде сказала, а тут мимоходом заметила снова (кажется, как раз когда мы проезжали красивый пленительный «замок» на крутом горном повороте и потом ряд санаториев с пицундскими соснами), что на медкомиссии у нее уже обнаружили проблему – склеивание пузырьков в левом легком из-за недолеченной когда-то простуды; меня это очень обеспокоило. Потом рассказывала, как занималась йогой (там есть и дыхательные упражнения), но «по семейным обстоятельствам» бросила год назад. А сегодня с утра у нее из-за недосыпа болела голова, и мне не хотелось, чтобы она злоупотребляла таблетками. Сегодня, впрочем, мне было уже как-то легче, немного привычнее с ней, а то вчера перед сном (полагаю, из-за ее плохо скрываемых опасений) опять думала исчезнуть.
 
В Геленджике были в 10:30. На маршрутке добрались до оказавшегося недалеко пансионата, посидели во дворе (где на нас назойливо лез какой-то жук) и зашли около 11:30, но номер был еще занят. Нас оформили, и мы дождались двенадцати в прохладном холле, а потом, оставив вещи, пошли в столовую. Это было кстати, так как завтракать пришлось лишь водой, фруктами и мороженым. В пансионате же благополучно оказался «шведский стол», и я тоже поела, так как выбор и для вегетарианца здесь был хороший: кисель, сливы, кабачковое лечо, вкусная цветная капуста с карри, отварная гречка.
Потом пошли на пляж, где до семнадцати часов купались (окунались раза четыре) и  загорали. По дороге туда купили мороженое; я, как обычно, выбрала «фруктовый лед». Далее вернулись в пансионат и поужинали: какао, кабачковое лечо, капуста по-корейски, картофель и манник со сметаной с сахаром. Да, разгулялась я там по еде на славу…
 
Мы еще не придумали, чем займемся, так что спросили насчет канатной дороги «Олимп» у представителя турфирмы Константина, который случайно попался нам на диване в коридоре по пути в номер из столовой; чтобы не коротать вечер скучно, мы, недолго думая, тут же купили у него билеты, вызвали такси и поехали туда.
Поднялись наверх на «канатке» (было интересно, хотя и немного страшновато), потом погуляли там, прокатились на колесе обозрения (я все-таки уговорила опасавшуюся Елену сделать это) и какое-то время смотрели «Пивную вечеринку» (пить пиво и отплясывать среди дикой толпы как-то не решились, хотя хотелось): танцы, конкурсы, ростовые куклы, «балет», «файер-шоу» и так далее. Эта песня – «Женщина, я не танцую», которая играла там, – стала потом моим наваждением в тот отдых на юге, когда Елена уехала домой.
Вниз спустились по канатной же дороге (уже было темно, и повсюду зажгли огни; стало прохладно, и я отдала ей свою ветровку). Много фоткались, делали видео (снимать нас двоих, впрочем, я все-таки еще не решалась). Если я правильно запомнила, там шестьсот метров над уровнем моря и высота колеса – двадцать пять. Было красиво и экстремально. Это ее «любовь» – «море и горы». Но с ней вообще все для меня – счастье.
 
Затем, также на такси, вернулись в пансионат. Было всего около двадцати трех часов, и спать не хотелось, так что мы еще посидели с ней во дворе, погуляли по нему; из интересного попались нам кот, заросли винограда и ежик. Зашли в номер около полуночи.
Ели фрукты, смотрели фото, много смеялись (особенно над ее фразой «Мы должны сидеть в противовес», которую она с уверенным видом выдвинула от страха, когда я встала на движущемся колесе обзора и попыталась переместиться по кабинке, чтобы удобнее было снимать город). Правда, я была счастлива с ней и любила ее очень.
Набрали в графин минеральной воды, посмотрели в коридоре предлагаемые туры, по очереди сходили в душ. Затем она легла спать, а я еще до 1:20 вносила свои записи, которые настоятельно требовались, чтобы не упустить ничего из нашего насыщенного путешествия. Уснула почти сразу, хотя Елена еще не спала. Она, по-видимому, до сих пор опасалась меня и, выбрав постель справа, возле окна (кровати стояли совсем рядом, номер был небольшим), от напряжения какое-то время «вертелась» на ней, а потом (что выглядело довольно странным) легла головой вниз и лишь после этого погрузилась в сон.
 
4 ***
 
Пятого августа две тысячи пятнадцатого года (мне еще не исполнилось тридцати) мы с Еленой (которую я любила «в три приема» с пятнадцати лет), позавтракав в пансионате со «шведским столом» (освежающий зеленый чай, кабачковое лечо, винегрет, рис и кекс с изюмом), около девяти часов утра уже пришли на центральный песчаный пляж. Солнце припекало вовсю, так что Елена все-таки смазала мои плечи и спину защитным кремом, и я, наконец, позволила ей сделать это, хотя сначала сопротивлялась.
Перед этим мы купили в палатке по пути на пляж розовый надувной круг, потому что я неважно держалась на воде и постоянно нуждалась в «точке опоры». Благодаря кругу, мы с Еленой сплавали довольно далеко, до самых буйков. И потом я еще одна сплавала до этих буйков, но касаться их не стала, потому что большой оранжевый был нашим общим «буйком желаний», а маленький белый напоминал мне человеческий череп и вызывал чувства брезгливости, ужаса и отвращения. Меня долго не было, потому что мне было тяжело рядом с ней от массы моих подавленных желаний и хотелось побыть одной, а Елена все это время стояла на берегу у самой воды, старательно расчерчивая влажный песок пальцем ноги и независимо делая вид, что загорает, однако сама не без напряжения постоянно смотрела на меня и не отходила к нашим вещам. Еще потом, в третий заход в море, она учила меня плавать на спине, и я плыла к ней и на животе уже без круга, потому что с ней я чувствовала в себе странную силу и ничего не боялась. Мы болтали о разном, и я искренне радовалась нашему совпадению как в значимом (например, мы обе верили в Бога), так и в мелочах: так, обе мы были когда-то влюблены в «кумира девушек конца восьмидесятых» Юру Шатунова, нам обеим нравились петрушка и кукурузная каша.
Наплававшись вдоволь, от нечего делать на берегу мы придумали закапываться в чистый горячий песок. Мимо проходил какой-то мальчик, который дал нам визитку, где было написано насчет парашютов. Тогда я спросила у Елены – спокойно, как будто это было чем-то само собой разумеющимся: «Хотите, полетаем после обеда?» Она посмотрела на меня и так же уверенно сказала: «Давай». Больше мы об этом не говорили.
 
К обеду мы вернулись в пансионат, по дороге купив огромный спелый арбуз. Полакомившись им, приняли душ и немного отдохнули в номере. Затем сходили в столовую (эти подробности тогда казались мне важными и дорогими, но теперь уже не помню, что я там брала, – наверное, как обычно, какой-то гарнир или овощное блюдо, пару салатов, из которых один непременно свежий, и выпечку с напитком), оставили лишние вещи и снова отправились на пляж, уже без круга, ибо с другим намерением.
Я помню ненароком оставленные ею в кабине для переодевания трусики – свежо и прекрасно пахнущие бежевые ажурные стринги. Помню ее тонкую ночную сорочку нежно-голубого цвета на узких лямочках, которую, как сумасшедшая, целовала тем утром в душевой. Помню ее рыжие волнистые волосы, разбросанные по подушке, когда она спала, которых так хотелось, но было страшно коснуться… Все это было неполным, странным исполнением моих мечтаний юношеского возраста. Но нет, я сейчас не об этом.
Переодевшись, мы наскоро искупались, а потом спросили у работника пляжа, где узнать о полете на парашютах. Он объяснил нам дорогу, и мы отправились туда. «Мы хотели бы полетать», – сказала я парню, который встретил нас в указанной точке. «Вы знаете, сколько это стоит?» – привычно и вяло спросил он, и Елена немного напряглась, а я вдруг осмелилась и зачем-то (мне давно этого хотелось) пару раз погладила ее по шейке успокоительно, с болезненной жалостью, нежно и ласково, как котенка; она позволила мне сделать это. Парень назвал цену, какие-то несколько тысяч; «Не вопрос», – ответила я ему, заказав заодно с полетом и профессиональную фотосъемку с катера на «зеркалку», чтобы потом всегда иметь под рукой неоспоримые доказательства нашего безумства.
 
***
 
Потом мы плыли на катере, и, когда собиравшиеся в полет парочки целовались напоказ, а подружки визжали и крепко брались за руки, я чувствовала себя неловко. Мне тоже хотелось хотя бы взять за руку Елену, но я не решилась сделать даже этого, потому что это был всего второй наш день в Геленджике; мы еще не успели сблизиться, и я не желала ее напугать, вызвать неприязненное чувство. Когда посторонние люди случайно делали такие кадры, на которых была видна моя нежность к ней, нам обеим было немного не по себе. Так же, как и когда попутчики праздно любопытствовали, кем мы друг другу приходимся (когда-то то же было с Ибрагимом, которого принимали то за моего отца, то за старшего брата). В конце концов, Елене надоело смущаться, и она решила принимать любую высказанную кем-то версию: «Мама так мама. Подружка так подружка».
Я пыталась не забыть от волнения, что, если что не так, нужно будет скрестить ноги и поднять правую руку. Было страшновато, потому что до нас слабо пристегнутый парень чуть не выпал из сиденья, а на другом катере как раз в то же время «утопили» парашют.
Дальше был полет. Серо-серебристое (мы поняли, почему его называют Черным, увидев с высоты) море с пеной, простирающееся далеко внизу и залитое солнцем, – как один эпизод, одна картинка на киноленте. Я смотрела без эмоций, только напряженно держалась за лямки; позже поняла, что мои руки свело судорогой, – уже когда разжала их на катере. Ее жизнеутверждающий смех и восхищенно восклицающий голос: «Маша, ты посмотри, как красиво!.. Маш, тебе страшно, что ли? Ну, смотри тогда на меня, что ли». А мне не было страшно. Я всего лишь пыталась переждать эти пятнадцать минут и банально сохранять равновесие, потому что непрочно уселась на своем подвесном брезентовом кресле, напоминавшем гамак и крепившемся к парашюту узкими ремнями.
Примерно так же я чувствовала себя, когда мы с Людой за десять лет до того впервые катались на аттракционе «Камикадзе», где людей переворачивали вниз головой. Мне тогда нравился наш проводник из поезда по пути туда, и утром этого дня я еще судорожно обнимала его на прощание на перроне, а вечером мы с Людой выпили немало пива, иначе я вряд ли решилась бы на это «приключение»; это рядом с Еленой почему-то все было легко. Дядина подруга Света тогда даже испугалась, внимательно и напряженно наблюдая за мной: она тоже решила, что мне страшно или плохо, раз я не смеюсь и не кричу. А я просто ушла в себя и наблюдала за тем, что происходит внутри меня; старалась понять, жива ли я еще, – такие это были необычные ощущения, что жаль было тратить время на то, чтобы орать, хохотать и глазеть по сторонам. Ну, вот такой я человек. Интроверт.
А упасть с парашюта мне было совсем не страшно, потому что в этом случае мы с Еленой упали бы вместе. Может, так было бы и лучше – по крайней мере, мне не пришлось бы переживать всего того, что неизбежно предстояло дальше, после разлуки. А может, так и не было бы лучше, но на этой мысли я окончательно успокоилась.
 
Я вообще не задавала хода своих тогдашних мыслей, хотя за весь отдых мне ни разу так и не удалось отпустить все переживания и расслабиться полностью. Ведь я постоянно знала, что все это скоро закончится. В две тысячи пятом году для спасения от пустоты, серости, тоски, внутреннего ощущения «черной дыры» и склонности к зависимостям я задумала бежать из провинции в большой город к случайно мелькнувшему проводнику. Теперь, по возвращении с юга, – я решила ехать обратно в провинцию к Елене. Однако при этом постоянно очищалась и ждала, не выветрится ли из меня эта блажь. Ведь глупо же в ущерб себе «грести через океан» ради кого-то, если ты ему не нужна. Хотя Елена не раз сама говорила, что я нужна ей. И в ту неделю я просто воспринимала, стараясь не размышлять; сплошным потоком пропускала через себя – все, что ни приходило. Так было со мной только десять лет назад в том поезде в большой город рядом с проводником и Людой. Но там близкая подруга и объект влюбленности были еще разными людьми. А здесь оба этих качества зачем-то соединились для меня в одном человеке – в Елене.
Пока мы летали, поднялся ветер, так что, можно сказать, мы остались практически без обещанного гидромассажа, а, возвращая на борт наш парашют, мною довольно сильно ударили о катер. Не пойму только, зачем испуганные работники долго извинялись передо мной за это – ведь я была предупреждена о том, как себя вести, но сама не поджала ноги, забыла об этом. Да и не почувствовала я этого удара – просто услышала стук, глухой и легкий, как будто прозвучало что-то порожнее, и поняла умом, что вот так получилось.
Елена потом, отходя от стресса и восторга, не раз повторила, что без меня ни с кем, ни за что не полетела бы. Что у нее такое было в первый раз в жизни. Как и гремящая переходная площадка между вагонами в поезде (трудно поверить!), канатная дорога и, позже, водопады, дольмены, грязевой вулкан и многое другое («Что ты скажешь об этом бабушке?» – как-то спросила Елена. «Ну, скажу, что мы с подругой хорошо отдохнули на природе, а также посещали музей и библиотеку», – ответила я). «Спасибо, что ты есть. И за то, что ты подарила мне эту сказку. Я никогда в жизни этого не забуду», – сказала она мне на прощание. И мне было приятно хоть в чем-то быть первой для этой женщины.
 
Чуть позже, дожидаясь фотографий с полета, мы гуляли по пирсу и, прочтя очередное красочное рекламное объявление, разговорились о дайвинге. «Почему нас так тянет делать то, чего мы отчаянно боимся?» – спросила меня Елена. «Потому что страхи – это подавленные желания», – спокойно и убежденно процитировала я из Фрейда.
В тот насыщенный эмоциями день мы так устали от событий и переживаний, что вечером, отправившись на прогулку («терренкур») вдоль моря к Тонкому мысу (налево от пансионата, до маяка на самом краю города), чуть не уснули на пляже, расположившись ненадолго отдохнуть в попавшихся по пути лежаках под соломенными крышами. Точнее, Елена уснула буквально, а меня останавливало чувство ответственности за нее; кроме того, мне было морально довольно плохо, и я опять собиралась «исчезнуть», потому что понимала, что она никогда не сможет воспринимать меня так, как мне этого хотелось, что превращало мои чувства и желания в неуместные, нелепые и даже болезненные.
Когда, наконец, мы вернулись в номер, я сходила в душ и вскоре «отключилась», а она снова спала плохо, так как ночью был еще и сильный ветер, которого я, разумеется, не заметила. Из-за ветра у нее с балкона улетели плавки от старого купальника, но меня (стыдно сознаваться) это только порадовало, потому что купальник когда-то принадлежал ее дочери, что было мне неприятно, да и вообще он казался мне некрасивым и серым.
 
5 ***
 
С другими людьми мы жили размеренно, тихо, мирно и как-то не совершали несуразностей и безумств. Это имело место разве что с Алексеем (автомобильные путешествия без плана и карты, только появившиеся тогда в нашем городке «американские горки», «запретные» и сладкие чувственные эксперименты и прочее), с Людой (спасаясь от нахлынувших шквалом, незнакомых, неизведанных, пугающих эмоций нашей бурной юности) и с Еленой. Что-то кипело внутри, и оставаться наедине мы боялись. А притяжение требовало выхода наружу (иного мотива в моих поступках не было), вот мы и «лечили (как говорит Наташа) сдвиг реальности шокотерапией».
 
Что это был за разговор, когда Наташа так это назвала? Ах да, в том же августе две тысячи пятнадцатого года, когда я выложила на «Одноклассниках» яркие фотки с моря. Мы списались, и я мельком сказала, что опять видела Лану, в которую была влюблена в прошлом году. Что, наверное, окончательно я до сих пор не могу ее отпустить, раз она по-прежнему попадается мне на глаза. Наташа списала все на избирательность восприятия, зацикленного на конкретном объекте, и я ответила, что, в принципе, понимаю, что это психический эффект «фиксации либидо», токсичная программа, маятник (смотря какую терминологию использовать). «Так ты думаешь, что смысла вообще никакого за этим не стоит? Ну, возвышенного смысла. Кроме стресса и гормонов», – спросила я далее у подруги. И тут Наташа сказала, что «это надо лечить шокотерапией: залезаешь на самые страшные американские горки – и никаких программ. Никакого смысла. Я уверена. Я раньше тоже везде смысл искала. Но это шизофрения. Смысла нигде и ни в чем нет».
Вот тогда-то я и решила поделиться с подругой своими недавними странными впечатлениями и немного не к месту сказала: «Наташ. Мы с Еленой недавно летали над морем на парашюте». «С кем?» – не поняла Наташа. «Ты как-то просила телепортировать мохнатого пива, – с иронией заметила я, припоминая нашу «бредовую и пьяную» зимнюю сессию за третий семестр. – С моей бывшей классной руководительницей, которая много лет являлась мне в лесбийских снах». «Занятно, – ответила Наташа, ничуть, впрочем, не удивившись моему признанию. – А где вы море взяли?» «Ну, случайно так вышло, что мы вдвоем оказались на море. Пошли купаться и на пляже нечаянно погрузились в кризис неопределенности. Инстинктивно решили попробовать, как ты советуешь, «лечить сдвиг реальности шокотерапией» и отправились полетать на парашюте… И вот там наверху я как-то ощутила, что ничего нет. Внутри была какая-то пустота, а все вокруг казалось просто картинкой. Я смотрела на нее, на море под нами, и, как говорил герой Мураками, “мне было как-то не по себе от того, что я живу в этом странном мире”». Наташа помолчала, потом на всякий случай уточнила: «Так вы вместе на море ездили?» «Да, – ответила я и продолжила описывать свои чувства. – Не слишком-то приятное ощущение, надо заметить. И дальше ничего особенного не происходило. Земля не разверзлась, небо не опрокинулось. Но ведь хочется же, чтобы во всем был смысл, правда? А теперь я приехала домой, и мне на глаза опять полезли Лана и ее двойники. Что мне делать?..»
 
Когда-то с Людой подобное ощущение у нас было вместе по поводу других людей. А с Еленой… не знаю. У меня-то точно по ее поводу; а вот у нее – может, по моему, а может, и по любому другому. Но «совпадали» мы в это путешествие конкретно. Это не со всеми раскроется. Я так не смеялась, наверное, года с две тысячи восьмого, когда мы с Людой от скуки залезли в кабину к машинистам в ответ на их шуточное предложение и всерьез незапланированно уехали в соседний город, – то есть лет семь (безудержное и бредовое «веселье» наше продолжалось, пока Люда не вышла замуж). Но и тогда мы «веселились» от безнадежности, и питала наши безумства явно застоявшаяся сексуальная энергия.
У Елены внутри тоже явно что-то кипит. У большинства моих «нормальных» знакомых этого нет. У меня есть. Я сразу почувствовала это в ее взгляде, в тот первый день, когда в начале одиннадцатого класса пришла в новую школу и впервые увидела ее в темном коридоре. Чуть позже (о себе) я выразила это ощущение мучительного и непрерывного внутреннего напряжения строками: «В моей Душе томится конь, перебирающий ногами». Я хорошо это понимаю. Она и спать спокойно не может – «вертится», все ищет себе более удобного места; и сны каждую ночь видит хаотичные, цветные, сюжетные (билеты на железную дорогу, лестницы; ее дети, еще маленькими; работа – все сплошь в движении, с символикой времени). И «общительность» ее конвульсивная отсюда же. И тяга рисовать – прямо руками, смешанными красками, огромного размера непредсказуемые картины.
 
***
 
Шестое августа. Она проснулась около 7:15, и я проснулась тоже, но сегодня лучше, чем от телефона. Вчера не делала записей – не было сил, хотя впечатлений – масса. Пока я умывалась, она позвонила домой и вернулась чем-то расстроенная. Мы поели арбуз и пошли в столовую, где я взяла рисовую кашу с маслом, манник со сметаной и кофе с молоком. Там она мельком сказала о причине своего настроения что-то типа: «Кидаем парня», – и я поняла, что она опечалилась из-за оставленного на их попечение внука; потом она немного плакала («У ребенка должна быть мама, а деньги ничего не значат»), и я вместе с ней, вспоминая свои детские переживания, когда родители уехали на другое место жительства, почти на целый год оставив пятилетнюю меня с бабушкой и дедом.
Потом мы пошли на пляж – на этот раз направо, на камни. По дороге ей позвонили из ДПС и сказали, что требуется экспертиза по поводу надуманной аварии с участием ее авто; тут я насторожилась, и потом мы рассуждали об очищении и тому подобном. Купались (я на круге), затем на берегу говорили о том, «как же я Вас нашла», в каком качестве я ее воспринимаю. «Может, я пытаюсь саму себя любить через Вас? – спросила я. – Потому что не умею непосредственно, а Вы кажетесь мне похожей». «Вряд ли, – ответила она. – Мы не очень похожи, лишь в чем-то»… Потом она заметила, что это я забочусь о ней как мама, и я позже в воде сказала, что это как через приемного ребенка снять кармический долг – забота о ней («Как маму я Вас точно не воспринимаю») и что с этим может быть связано иметь детей у меня. Она добавила, что чувствует, что это не случайно («Вам тоже так кажется?»): «Ты нужна мне, и я нужна тебе». Еще она говорила о своей семье, детях, также о религии. В общем, после этой беседы мне стало лучше.
 
Затем пошли в пансионат, на обратном пути купили маску для ныряния. Да, еще приобрели в будке на улице два билета на субботу на грязевой вулкан Тамани (Азовское море). Пообедали (перловка, маринованная капуста, салат свежий овощной, чай).
После обеда подошли к Косте из турфирмы и взяли билеты в «Сафари-парк» (еще более длиная, но невысокая канатная дорога). Когда собирались (я единственный раз накрасилась и надела все взятые с собой украшения), по какому-то наитию отдала ей свой (дорогой для меня) привезенный пару лет назад из Средней Азии красный браслет-оберег.
Доехали туда на маршрутке, полакомились мороженым, отдохнули на скамейке в тени. Сначала ходили внизу (первый и второй ярусы) и смотрели зверей, кормили их, все фоткали (на заборах были таблички: «Осторожно, дикие звери», – и мы шутили, что на самом деле это предупреждение для зверей – чтобы они были осторожны с буйными туристами вроде нас). Затем поднялись по канатной дороге на третий ярус (с выставками насекомых), взяли красивое фото с нее. Погуляли наверху, где видели один перенесенный сюда из другого места дольмен, и спустились опять же по канатке, торопились на ужин.
До города добрались на маршрутке. В пансионат прибыли в 19:50, сразу пошли в столовую (овощной гарнир, салат из свежих огурцов, помидоров и капусты, морковно-творожная запеканка со сметаной, зеленый чай). Все успели, поэтому были довольны.
 
Вечером отправились гулять. Сначала хотели только искупаться, однако, наткнувшись на кассы, решили (несмотря на ощущение явного «перебора») прокатиться на большом теплоходе с диско-баром (одеты мы были очень просто, так что Елена шутила о «костюме уборщицы») и даже взяли билеты на морскую прогулку, но тут объявили «штормовое предупреждение», так что она просто искупалась, а я не стала, поскольку было холодно и поднялся ветер. Затем еще погуляли, прошли направо (посмотрели набережную и улицы города), вернулись в 23:30 усталые. Поели арбуз, сходили в душ. Потом она уснула (слава Богу, а то у нее неважный сон), а я легла не сразу, вносила записи и думала обо всем.
 
 «Мне до сих пор не верится, что Вы рядом», – с пугающей откровенностью сказала я ей на пляже. «Это значит, что я не такая, да?» – она как-то с тревогой, с беспокойством это спросила. «Нет – это значит как будто Вы всегда и были рядом», – утешила я ее.
«Но мы же не случайно встретились, – сказала она потом. – Может быть, мы вместе должны что-то “проработать”?» – «Так Вы хотите, чтобы это закончилось?» – «Нет…»
«Знаете, Вы до сих пор у меня перед глазами стоите такой, какой я Вас увидела в первый раз, в школе», – призналась я чуть позже. «А какая я была?» – спросила она, задумавшись. «Хорошая», – неопределенно ответила я. «А теперь?» –  это прозвучало опять же с тревогой. «И теперь хорошая… Трудно объяснить, но, когда я Вас впервые увидела, через меня как будто заряд прошел: вот, я нашла человека, который мне нужен». «Что это значит? В каком смысле – “который мне нужен”?» – снова забеспокоилась она. «Человека, которого искала», – объяснила я довольно просто. «А ты искала?» – «Подсознательно – наверное. В юности мне всегда не хватало близкого взрослого».
Вообще, там много было откровений и забавных моментов. Например, Елена сказала, что, пока студенты, волнуясь, пишут свои самостоятельные, она, не мешая им списывать, «с умным видом» смотрит на компьютере фото и вспоминает приятные моменты своей жизни, заряжается энергией… Всего мне все равно было не зафиксировать, я легла спать.
 
6 ***
 
А тогда мне так хотелось, чтобы она обняла меня. И вот, в предпоследний наш день на юге, перед ее отъездом (мы только что договорились с таксистом на автовокзале забрать нас назавтра утром из пансионата и отвести на железнодорожный вокзал Анапы и зашли в продуктовый супермаркет за продуктами в дорогу), я чуть не расплакалась от бессилия неопределенности, постоянного напряжения и тоски («Я нужна Вам?»), и она, наконец, обняла («Нужна!») меня – обеими руками за плечи, сбоку справа; тогда и я дала себе право обнять ее в ответ – крепко, также обеими руками, за шею и раз пять подряд залпом прошептать ей в ухо: «Люблю Вас, люблю Вас, люблю Вас, люблю Вас, люблю Вас!»
В этот заключительный день нашего пребывания в Геленджике во время дневной прогулки мы сфотографировались на весьма впечатляющем фоне: глубокое, насыщенное, праздничное лазурное небо, дельфины слева и разноцветные воздушные шары справа.
Мы смеялись и беззаботно держали друг друга за руки, и уже потом, глядя на фото, я смутно ощутила, что где-то видела подобную картинку. Но не сразу вспомнила, что почти такая была наклеена на том самом спичечном коробке, которым в девятилетнем возрасте я начала свою коллекцию в подражание двоюродному брату. И также не сразу я осознала, почему в этот момент у меня защемило сердце и вдруг нестерпимо захотелось курить.
 
***
 
Седьмого августа Елена снова проснулась рано, около 7:15, и разбудила этим меня (тогда как я и без того за эту ночью вставала раза два). И я расстроилась уже утром, когда она долго разговаривала по телефону с мужем. Мы поели арбуз, а потом, спустя некоторое время, пошли в столовую, где нас ждали пшенная каша с маслом, картофельное пюре со свежими огурцами, манник со сметаной, зеленый чай – от своей тоски в это утро я «мела» все, что попадалось под руку. Затем опять подошли к Косте (меня уже заметно напрягало то, что она постоянно беззаботно и весело болтала с этим мужчиной, которого я, наверное, подсознательно воспринимала как соперника, хоть это и было глупо) и купили билет на Пшадские водопады (давно хотели, все равно в Геленджике в этот день было штормовое), собрались и к 9:20 пришли на место отправления, но автобус задержала ГАИ, и мы ждали его до аж до десяти часов, а во время остановки на трассе я ударилась головой о ветку.
Экскурсоводом оказалась общительная энергичная женщина по имени Лариса, но в автобусе нам с Еленой пришлось сидеть раздельно, так как рядом не было свободных мест – он шел не из Геленджика. По пути останавливались на роднике «Наташа» (вода, часовня). Фоткались везде. Затем пересели на грузовики (их было два) и поехали в горы, в том числе по воде. Правда, удовольствия я особо не получала, так как еще до поездки сцепилась из-за места с одной мамашкой с сыном. После ее вопроса «У Вас дети есть?» у меня резко ухудшилось настроение, к тому же Елена не захотела разместиться передо мной (совсем немного так посидела, потом всю дорогу провела сбоку слева), и я сидела одна на центральной лавке сзади (место малокомфортное и даже довольно опасное). По прибытии на место пешком шли до водопада «Богатырь» (по пути было еще три водопада поменьше), где искупались, и обратно, где поели (в кафе «Светлана» – «хороший знак», с самоиронией подумала я, ибо еще не окончательно забыла о своей Лане, которая сильно нравилась мне до этой третьей встречи с Еленой): я – овощи (помидор, огурец, непременная петрушка) и два куска белого хлеба с их хваленым травяным чаем; она – то же и шашлык (правда, не одолела весь и оставшийся на стоянке автобусов отдала собаке).
Далее были грузовики и дольмены (штуки три-четыре), опять грузовики, затем вновь автобус (сувенирную кружку брать не стала, так как фото на ней было со мной одной, без Елены, а без нее я словно ощущала себя какой-то «неполноценной») и дегустация в уютном прохладном кафе. Я не рассчитывала, что Елена станет пить, так как она еще в поезде предупредила меня фразой «Мы и без спиртного веселиться умеем», так что я и не думала настаивать. Но тут она сама захотела попробовать предлагаемые напитки, и мы шумно и весело продегустировали весь ряд: вино белое полусладкое, красное полусладкое, шампанское (точнее, газированный винный напиток) двух видов – с персиком и японской сливой и даже чачу. Елена, как я поняла, не особенно разбиралась в алкоголе, а мне ничего не понравилось так чтоб очень, ибо я предпочитала сухие напитки.
Тут с нами произошел забавный случай. Еще в машине один пожилой мужик заботливо посоветовал мне, чтобы я села поближе «к маме» (на обратном пути Елена расположилась все же передо мной, убедившись, что я не собираюсь вкладывать в свои скромные объятия явного эротического смысла), на что она негромко шепнула мне: «Скажи ему: у нас наоборот», – и я сказала: «Это не мама», – но он уже отвлекся и меня не услышал. И мы потом еще шутили насчет «обороны Брестской крепости» (в ту ночь мне приснилось, что я должна спасти Елену). А на дегустации тот же мужик возмущенно спросил обо мне: «Она тоже будет пить (чачу)?» – на что его жена сказала: «А ты что, ее долю хотел выпить?» Дальше моя спутница учила меня, как правильно ее пить, так что в результате мужик с удивлением и осуждением заключил: «Да, ну у нее и мама!» И я добавила: «Спасибо, что хоть не оставили меня на веранде с детьми смотреть “Машу и медведя”».
 Потом я еще купила на местном рынке на пробу пару килограммов спелых персиков четырех видов. И затем мы поехали в город (по дороге Лариса рассказывала о тайнах воды; было интересно, но Елена, к сожалению, уснула), где были около восемнадцати.
Придя в пансионат, мы доели арбуз, компенсируя обезвоживание от жаркого трудного дня. Я сильно устала и хотела спать, так что никуда больше не пошла и просто лежала, но рядом с Еленой никак не засыпалось, да и вообще снова было тяжело. Когда она вышла из душа, я ушла мыть голову, лишь бы не находиться в непосредственной близости от нее. Затем мы отправились в столовую, где были морковь со сметаной, маринованные огурцы, овощное рагу, пшеничный гарнир, перчик, морковно-творожная запеканка и зеленый чай.
Она еще хотела гулять, а я нет – слишком утомилась. В результате около 19:40 она пошла в город одна, а я приняла душ и вносила записи. Около 20:40 она вернулась: билеты на дискотеку не сдала, так как касса была закрыта; зато сняла с карты денег и накупила подарков родным, а мне преподнесла памятную статуэтку в виде двух сов со знаменательными словами: «Вот, это мы с тобой»; меня это немного смутило: мне нравилось отдавать, делиться, а получать я не привыкла. Посмотрели с ней сегодняшние фото и видео; стало легче. Потом я дописала, а она сходила в душ, и мы легли спать.
 
7 ***
 
Теперь еще вспоминается мне, как ни за что ее осуждали люди (в поезде, на водопадах, даже на этих дегустациях вин в кафе), а она словно не понимала (уж такова была специфика наших необычных отношений). Хотя, может быть, все она понимала, просто слишком страшно было вытаскивать это наружу и казалось проще, чтобы все оставалось на глубине… В любом случае, она чиста. Ничего физического между нами не было.
И сейчас, в процессе изложения, некоторое время спустя, мне, по большому счету, интересен только собственный ракурс видения. А с другой стороны, этот «свой ракурс» у меня только с ней и был возможен: даже понимая, что так неправильно, я на мир тогда способна была смотреть только как будто сквозь нее, ее глазами. Быть восторженной ее радостью, спокойной ее счастьем, удовлетворенной ее эмоциями. Не знаю, почему так. Мне всегда, с раннего детства, требовался этот «магический кристалл», чтобы в принципе как-то воспринимать недоступную и непонятную иначе «окружающую реальность».
Спустя четыре недели после нашего расставания на анапском перроне у меня отросли волосы, коротко подстриженные перед этой поездкой, и я снова обрела способность писать. До этого ходила с сухим сердцем, временно заблокировавшим ощущения боли.
За неделю нашего с Еленой отдыха на юге я сделала примерно пятьсот ее фотографий. Из такого количества можно же выбрать несколько «подходящих», правда?
Как-то в поезде попутчик рассказал о человеке, который вел альбом своих бывших симпатий. Мне тогда показалось это циничным. Но что-то меня «зацепило» в его рассказе, и теперь я сама скрытно вела тетрадь «значимых» некогда людей, проиллюстрированную их фотографиями. Большей частью, всегда можно было точно сказать, когда это началось и когда закончилось. Взять листок и написать: такого-то числа – тот-то, такого-то – тот-то и так далее. Чтобы такой вот осенью, вроде этой трудной осени две тысячи пятнадцатого, когда будет особенно тяжело, открыть эту тетрадь, перечитать свои записи и осознать, подобно мудрому царю Соломону, насколько преходяще все, даже самое сильное, казавшееся вечным. И далее внести еще одну запись: сегодня – Елена; я в три стадии рецидивов страдала ею аж с пятнадцати лет. Как будто от этого кому-нибудь станет легче.
Не к месту вспомнилось, как мне постоянно хотелось погладить ее по спине на пляже, но я так и не решилась явно осуществить это свое «нездоровое» желание, ведь мы были «просто подругами». Я очень отчетливо помню ее мягкие на ощупь (я все же потрогала их в автобусе по пути из Анапы в Геленджик во второй день нашего пребывания на юге) тонкие вьющиеся волосы, крашеный в рыжий цвет. Она еще сказала как-то, что отрастила и стала красить их так после увольнения из школы, через год после моего ухода оттуда.
 
***
 
Восьмое августа. Банальная истина, но как же быстро летит время, когда его хочешь остановить! Елена проснулась рано, около 6:45; я «сова» и предпочла бы хотя бы летом поспать подольше, но, как обычно, проснулась с ней. Оделись, умылись, поели персиков и пошли в столовую. При этом с утра у меня наметилась простуда от вчерашнего купания в холодном водопаде, и в этом я нашла повод немного пореветь (причина моих слез была, разумеется, глубже). Далее не хотела никуда идти «с такой мордой», на что она ответила: «У тебя не морда, а лицо, причем приятное». На завтрак были кукурузная каша с маслом, творог, манник со сметаной, пирог с картофелем, традиционно в жару –  зеленый чай.
Потом собирались в номере (предстояла поездка на Тамань) до 8:30, говорили немного. «Жаль, что мы не родственники, – сказала я. – Тогда бы мы хоть могли общаться нормально». «А так – мы не можем общаться нормально? – спросила она. – И, кстати, мы с тобой почти родственники, ты же мне объяснила свое отношение ко мне». «Но я хочу с Вами не так… – сказала я почти с отчаянием. – А так мне тяжело». «Как же ты хочешь?» – с некоторой робостью уточнила она. «Я хочу вот так… знаете, – я сомкнула руки в круг, делая ими жест, выражающий крепкое, тесно, продолжительное объятие, причем на ее лице тут отобразилось некоторое недоумение. – И никуда не отпускать. И никому не отдавать». «Ясно», –  тревожно кивнула она, и мы вышли в узкий коридор. «Это мне надо переехать к тебе в город, найти работу, – полушутя-полусерьезно сказала она потом, уже на улице. – Кто знает, может, когда-нибудь мне пригодится твое желание. Вот выйду на пенсию…» – «А куда Вы денете своих родных?» – «Действительно. Куда я их дену?»…
Дальше ездили на Тамань. В автобусе Елена показала мне серебряные серьги, которые купила по сертификату, подаренному ей мною на Новый год. Я уже начинала ощущать ее как утрату. При выходе из автобуса на остановке она сказала: «Что ты на меня так смотришь?» «Как?» – уточнила я. «Как-то строго… странно». Я ничего не ответила – что я могла ей сказать, если она ничего не хотела знать и никогда бы не смогла мне ответить так, как я этого желала? В том поселении располагались страусиная ферма и гончарная мастерская, но мы туда не попали за неимением времени. На обед я съела взятые с собой в качестве скромной компенсации пансионатского обеда яблоко, огурец, помидор и два тонких кусочка белого хлеба. Елена опять пыталась кормить какую-то собаку, совсем не голодную, довольно ухоженную, ленивую. В этот день мы посетили грязевой вулкан Тиздар и искупались в Азовском море, несмотря на прохладу и довольно сильные волны.
На обратном пути снова была дегустация, где мы, уже не стесняясь друг друга и остальных, весело и шумно пили наливку и коньяк, вино не стали: «Не наша тема», – заметила Елена, как обычно, вызвав в нашу сторону всеобщие взгляды («У тебя тоже постоянно так?» – однажды с чувством солидарности спросила она меня по этому поводу); понравившуюся ей довольно крепкую наливку (из вишен и чего-то еще) я купила нам с собой.  На рынке я приобрела для нее также две баночки варенья из грецких орехов (которое полезно для щитовидной железы, по вдохновенным словам нашего сегодняшнего экскурсовода Марии), отправившись прогуляться, пока она лопала свой шашлык. Далее останавливались еще на бахче, где купили дыню, причем за этим занятием нас засняли для краснодарского телеканала. Всем этим мы занимались примерно с девяти до 20:30, и на ужин благополучно опоздали, поели дыню. Зато на обратном пути общались уже легче.
Вечером гуляли по набережной, сидели рядом на камнях у моря, говорили немного. «Вы верная? – спросила я ее. – В любых отношениях. Или легко меняете людей?» Тут она с горечью рассказала мне грустную историю о ее спившейся подруге, которой она отказала в общении: «И я до сих пор жалею… А может, и правильно поступила». Кроме того, я призналась ей в своем впечатлении: «На кого из родителей Вы похожи? Вы очень красивая. Как произведение искусства». Она смутилась. И еще мы беседовали о сложном: «Я воспринимаю людей как души». – «А что такое душа, в твоем понимании?» – «Это наша сущность». Ну, и так далее. Посидели во дворе пансионата. Домой пришли около часа. Съели по персику (на прогулке было мороженое, по четыре шарика: шоколад, киви, персик и что-то еще). Она пошла спать сразу, а я сходила в душ и вносила записи до 1:52.
 
8 ***
 
Так, что еще некоторое время спустя вспоминается мне из этой поездки? Пожалуй, среди особенных воспоминаний нашего путешествия следует назвать просторное звездное небо, на которое однажды вечером мы смотрели в Геленджике, стоя рядом возле белого забора, отгораживающего набережную от линии пляжей. Елена еще сказала тогда, что она любит смотреть на звезды, лежа на земле так, чтобы не было видно ничего, кроме неба, ощущая абсолютное единство со Вселенной, и потом спросила меня, не испытываю ли страха от этой безбрежности. Я ответила, что нет и что я могу смотреть на небо так же, как и она, но почему-то на этом месте припомнила услышанный как-то в детстве жутковатый рассказ о том, как хорошо видно звезды днем, если смотреть на небо со дна глубокого узкого колодца; после этого, помнится, я довольно долго опасалась даже безобидных сельских колодцев и постоянно боялась однажды увидеть звезды днем. А также я тогда вспомнила пасмурный сентябрь две тысячи шестого года, когда мы с Еленой встретились во второй раз и, дабы защититься от властно овладевшего мною снова чувства к ней, я стала встречаться с нелюбимым парнем. В ту ночь мы были у него на даче, я вышла из бани вдохнуть воздуха и увидела высокое темно-синее небо и яркие звезды на нем, представила Елену, а потом вернулась к парню и сказала, что не смогу выйти за него замуж, хотя наша предполагаемая свадьбы уже была назначена на ноябрь.
Помню уютные, прогретые на солнце, кое-где растрескавшиеся от времени дольмены – эзотерические сооружения древних поселенцев, располагающиеся на энергетически усиленных местах, вроде стыков тектонических пластов или разломов земной коры (кажется, что-то такое рассказывала экскурсовод). Елена тогда ушла от группы туристов и долго стояла, прислонившись к теплому могучему камню (она верила во всяческие приметы), шептала про себя что-то неведомое мне, загадывая свое сокровенное желание.
 
Теперь, здесь, на даче, в душевном одиночестве и осеннем природном запустении, я пью кофе со сливочным ликером под названием «Любовная история» и думаю о том, что на самом деле у меня еще никогда не было настоящей «лав-стори». Да, с двенадцати лет я годами мечтала о ней, глядя на фотографии людей, отмечавших юбилеи совместной жизни, или читая книги со счастливым концом, а такая любовь все ко мне не приходила… И тогда я ее придумала. Ты не была моей реальностью Елена, – все это лишь плоды моей извращенной фантазии, издержки моего больного воображения. Но, моя Королева, не смейся над искусным вымыслом – страдания психической реальности не менее жестоки.
Я думала также о том, что скоро мне будет тридцать и что теперь я хочу жить честно. Я хочу, не скрываясь, любить прекрасную женщину. Я хочу полноценно встречаться со своей любимой. Я больше не желаю лгать себе и другим, изворачиваться и прятаться; пытаться быть другой, но не становиться ею. И пусть кто-то из окружающих меня близких людей уйдет, узнав обо мне «такое», зато те, кто останутся, будут настоящими.
Возвращаясь душой и мыслями в тот странный август и бегло набирая теперь свой сумбурный текст (этот кусок напоминает Набокова), я слышу и хорошо узнаю этот звук – быстрый стук длинных ломких ногтей о буквы на клавиатуре моего ноутбука: он звучит всякий раз, когда я «расписываюсь», с головой погружаюсь в творческий процесс, – вот только прежде я его особенно не замечала. Не обращала почему-то внимания.
 
***
 
Девятое августа. Это был наш предпоследний день на юге, последний в Геленджике. Елена, как всегда, разбудила меня около 7:30 тем, что на балконе говорила по телефону с мужем, не найдя на столике возле зеркала ключи от номера, чтобы выйти в коридор (с вечера я «на автомате» зачем-то убрала их в свою сумку – видимо, не желая отпускать ее никуда от себя). Я через силу встала, помыла голову, и мы пошли в столовую (сначала в номере поев дыню), где была пшенная каша с маслом и так далее – это было уже неважно.
Потом отправились на море, где дважды искупались; по дороге много фоткались (в том числе с маской для ныряния – она была в таком восторге от этого «мини-дайвинга»! – и на голубом фоне с воздушными шарами), для чего часто останавливали прохожих, которые шарахались от нас, как в мультике лесные звери от буйной Маши; поели мороженого, по четыре разноцветных фруктовых шарика. Хотели поплавать на «банане», но надо было ждать (к тому же, Елене показалось, что работник грубо ей ответил), а мы решили не пропускать обед, так что в тринадцать часов пошли в номер. По дороге с моря в одной лавке ей понравилась красивая подвеска – ручной работы, серебряная с позолотой и холодной эмалью великолепных голубого и фиолетового цветов, и я решила сделать ей подарок на память. В номере она попросила меня «зарядить» эту подвеску и надеть самой на ее цепочку, с которой она не расстается. Я немного посидела на балконе одна, подержала подвеску в руках с созидательными мыслями и затем надела ей. Она потом тоже поцеловала ее и сказала, что теперь так я буду всегда с ней. Это было грустно и очень трогательно. Потом сходили в столовую до четырнадцати – намешали разного.
Неожиданно я очень бурно обиделась на нее за то, что она опять говорила с этим Костей, пока я собиралась в номере, хотя сама подчеркнуто пообещала не говорить. Так и поехали на автовокзал, где договорились насчет машины на завтрашнее утро (подходящих автобусов не было); затем сходили в супермаркет. Там в коридоре побеседовали по поводу моей обиды на нее, она попросила прощения, и мы помирились. Купили продуктов и вернулись в номер, где нас ожидала записка от администрации пансионата: «Уважаемые гости…» – с напоминанием о том, что завтра нам освобождать комнату. «Давай напишем им ответ», – в шутку предложила Елена. Нам обеим, кажется, было отчаянно грустно от предстоящей скорой разлуки, но мы пытались «веселиться» и пока не заботиться о трудном. «Я подумаю об этом завтра», – процитировала Елена Скарлетт из «Унесенных ветром», и я согласилась с тем, что нужно уметь отпускать свои переживания.
По предложению моей спутницы после обеда мы выпили в номере немного купленной вчера на дегустации вишневой наливки и перекусили разными вкусностями (у нас на столе были дыня, сливы, апельсин, яблоко, персик, торт и орехи в сахаре), при этом я (не без стыда) записывала наши разговоры на диктофон на своем телефоне. После алкоголя стало немного веселее и легче, и мы болтали раскрепощеннее и откровеннее.
В семнадцать часов, когда чуть-чуть спáла жара, мы снова пошли на море (по пути опять поели популярного здесь фруктового мороженого, оно особенно нам понравилось); наконец, я подобрала слова, чтобы рассказать ей об «очищении» (суть, принципы, базовые инструменты). Она же делала мне комплименты (когда мы идем по улице, то все мужики, якобы, обращают на меня внимание), а на пляже сказала (от этого мне даже стало неловко): «Ты такая искренняя, заботливая… Жаль, что я не воспитала так свою дочь».
Потом была романтическая прогулка «Вечерний Геленджик» на теплоходе «Империя», с девятнадцати до 20:30. Думали после нее прогуляться еще немного, но уже были сильно уставшими, а еще предстояло укладываться, а также Елена хотела допить наливку, так что к 21:15 пришли в номер (на ужин не ходили – все равно там было все одно и то же).
Собрали вещи, сходили в душ и выпили еще немного (на всю нас не хватило, ибо она оказалась довольно крепкой) наливки с этой же едой, легкой и вкусной (параллельно я переписала кое-какие забавные видео с ее телефона и делала для себя еще аудио, пока не закончилось место на телефоне, – все это потом стало моими сокровищами) до 22:30. Потом она легла спать, а я вносила записи до двадцати трех часов, затем легла тоже.
 
9 ***
 
Еще я зачем-то вспоминаю милую ямочку на ее левой щеке. И то, какими горько-вишневыми были ее глаза, когда ей едва исполнилось тридцать шесть и мы только познакомились. В ее сорок, в нашу вторую встречу, эти глаза уже были чайными, более тусклыми, какими-то уставшими. Теперь же, когда ей было за пятьдесят, к моему удивлению эти некогда яркие жизнелюбивые глаза оказались цвета болотной тины – светло-коричневыми по краям, с желтоватой зеленью в глубине. Я почему-то наивно ожидала, что они и теперь должны быть какого-то другого цвета. В этом ее возрасте я впервые увидела их так близко. И заметила это еще на вокзале, где мы встретились, где я села в ее поезд, только в соседний вагон, и началось наше единственное совместное путешествие. Но я увидела это без разочарования, не отшатнулась; мне не было даже неприятно. Я просто отметила это про себя как факт. И несколько раз потом невольно останавливалась на этом моменте. На юге она часто носила солнечные очки; вообще я не любитель подобной «защиты» (предпочитаю при общении видеть взгляд собеседника), но тут меня это не особенно расстраивало, ибо утомленные блеклые глаза невольно выдавали ее пугающий возраст. И теперь меня больше занимали ее волосы, скулы, складочки на щеках, своеобразный овал лица, шея, тонкие слабые руки. Да и вообще разглядывала я ее беззастенчиво и, пользуясь удобным случаем и ее позволением, много фотографировала, для себя, в качестве художественного подтверждения собственных непрочных и никому, кроме меня, не нужных мимолетных воспоминаний. Все-таки, она красивая женщина.
Помню, как потом, когда Елена уже уехала, а я еще на неделю задержалась на юге одна, я как-то увидела на пляже в Анапе другую женщину в таком же купальнике с ромашками, только голубом, в отличие от ее фиолетового. Сердце мое забилось обманчиво и тревожно, и потом я не раз ловила себя на том, что, погружаясь в море, я невольно, как будто забываясь, все искала глазами ее купальник в пестрой толпе людей.
Каждый вечер потом я ходила на набережную слушать живую музыку, доносящуюся из какого-то кафе, – лишь потому, что в наш первый день она попросила меня остановиться у фонтана, чтобы послушать эту музыку. Юг, еще недавно такой роскошный и щедрый, без нее был мертвой декорацией, бесцветной и плоской картинкой. Я подавала старику-музыканту, только потому, что она однажды одарила его горсткой монет, и тогда он снял шляпу и сказал ей спасибо, а она смутилась. Но я так же щедро опускала купюры в кувшин привлекательной зрелой скрипачки в колеблющемся на ветру синем платье – просто потому, что она была первой случайной женщиной, на которой без отвращения мог остановиться мой лихорадочно блуждающий в поисках несуществующего взгляд, и я удивлялась про себя тому, что Елены уже нет рядом, а я все еще живу, брожу по цветущему южному городу у мерцающего огнями вечернего моря и даже могу, смотря на другую женщину, ощущать подобие прежней сладостной и не лишенной надежды тоски.
 
***
 
Потом, как ни отдаляли мы этого момента, неизбежно наступило десятое августа. Елена проснулась около 6:20, я встала примерно в 6:30. Перед дорогой помыла голову. Сходили в столовую в семь, перед этим съели по персику. В столовой взяла овсяную кашу с маслом; рис, фасоль с овощами и свежие огурцы; кекс со сметаной и немного творожной запеканки, кофе с молоком. При этом играли песни «Скатертью дорога» и «Зеленоглазое такси», и мы шутили: хорошо, хоть не песня Тани Булановой «Не плачь», как за пару дней до этого. А еще на входе в столовую работница сказала, что у нас сегодня только завтрак, так что, когда начинала играть какая-нибудь унылая песня, мы говорили, что это, должно быть, специально для дорогих гостей из девятнадцатого номера, у которых сегодня только завтрак. Вообще, я как-то собралась с силами и старалась выглядеть уверенной и спокойной, чтобы она не переживала. Мы сидели за «нашим» столиком, ели без особого желания, и Елена сказала, что будет скучать. «По Геленджику… или по пансионату?» – уточнила я. «По тебе», – ответила она. В 7:30 мы сдали номер и с вещами вышли на улицу, в 7:45 пришло такси (насчет которого вчера мы договорились на автовокзале).
Поехали в Анапу (через удручающе серый промышленный Новороссийск), около девяти были уже там. По пути сказала ей начать рисовать (чего она давно хотела, но на что никак не находила времени), чтобы на Новый год, когда я приеду к ней в гости, подарить мне свою картину. Высаживая нас у вокзала, общительный доброжелательный водитель сказал, что море тут недалеко, и мы решили сходить туда, так как до двенадцати у нас оставалось свободное время. На вокзале оставили вещи в камере хранения.
В 9:30 пошли на море через рынок, купили всякие сувениры (подвески из ракушек, настенную тарелку с ракушками, два браслета, подставку под горячее из можжевельника, ароматическую подушку; Елена выбрала еще игрушечных дельфинчиков, ракушки для подруг и мне кошелек-сову). У моря, мелкого и теплого, зашли в воду по колено (купаться уже не стали), пофоткались на прощание, поели фруктов и сладостей, поболтали, посидели рядом на песке и вернулись обратно в 11:20. По пути Елена еще спросила, что означают мои татуировки, и я ответила, что плетение на плече ничего не означает, а иероглиф на лопатке выражает «то же, что Ваше имя». «Правда?» – удивилась она.
Поезд уже подали, и мы пошли на перрон. Когда мы сидели рядом на залитой солнцем скамейке, я решилась и спросила: «Можно Вас обнять?» Она секунду подумала, а потом сказала: «Да», – и мы обнялись, при этом она успокоительно поскребла ноготками мою загорелую спину. Мы сфоткались, держась за руки и показывая одинаковые браслеты на разных руках. И потом еще перед посадкой обнялись и поцеловали друг друга в щеки. А когда она уже была в вагоне у окна, а я стояла на перроне, то теребила ее челку. И при отправлении сказала ей: «Если Вам когда-нибудь будет трудно, помните о том, что я Вас люблю». «Ладно… – ответила она. – Но надеюсь, что не будет трудно. Будем стараться, чтобы не было трудно». «Хорошо. Если не будет, все равно помните». – «Ладно…»
Состав тронулся, и мы, удаляясь друг от друга, показали «свои знаки» («победа», «класс» и «О’К»); потом поезд уехал, и я пошла обратно на вокзал. Вот и вся история нашего с Еленой путешествия ’2015 – уместилась на двадцати с небольшим страницах…
 
10 ***
 
Кроме того, мне постоянно хотелось признаться во всем и без того осведомленной о моих странных влечениях, но упорно «не замечающей» их из соображений самозащиты маме – и сделать это до того, как перебираться к Елене обратно в их городок (после ее отъезда я всерьез думала об этом, не представляя своей жизни без нее). Мне было так важно, чтобы она меня приняла. Неприятным холодком пробегал по памяти эпизод с бабушкой, когда я не хотела, чтобы они встречались с Еленой. Года два спустя после всех этих событий в момент бурной ссоры я однажды сказала маме, что она просто не представляет, во что превратила меня своей нелюбовью и неприятием. Что она даже не подозревает, что я дважды резала вены. Что не знает обо мне ничего, а особенно какие страсти во мне бушуют. Она робко вставила на этом месте: «Да нет, кажется, знаю». И я прямо посмотрела в ее прозрачные голубые глаза, выражая этим дерзкий вопрос: «Ну? Осмелишься ты в лицо мне сказать о том, что знаешь, что мне нравятся женщины?» Но она отвела глаза и снова предпочла умолчать. И я тоже ничего больше ей не сказала, потому что она и без того все знала, и обсуждать это с ней было совсем ни к чему.
Мне вспомнился еще тот разговор с Еленой на пляже о моем отношении к ней, когда она спросила, как кого я все-таки ее воспринимаю. Я уклончиво ответила, что психологи, вероятно, назвали бы ряд вариантов: как женщину, в которую влюблена, как суррогат материнской любви или как замену дочери, о которой могла бы заботиться… в конце концов, как саму себя, не умея любить себя иначе, чем через другого, похожего, человека. «Ну, первое нет, явно нет… Да?» – испуганно спросила меня тогда Елена. И, заметив этот испуг в ее выцветающих глазах, я ответила уклончивым, оберегающим и не допускающим как вранья, так и прямого признания: «Ну, не знаю… наверное».
Мне хотелось признаться ей во всем – тогда, когда мы сидели поздним вечером на прогретом камне у моря, очень близко друг к другу. Сказать все – без посягательств, как близкому человеку. Но потом решила, что лучше сначала съездить в Париж, куда я хочу сама, но без нее едва ли поеду, ведь я «Весы» по гороскопу, и в любом деле мне требуется партнер. Иначе она может испугаться и отказаться, и я так и не увижу столицу Франции.
Господи, но как можно жить без этого яркого синего неба – под тем, серым, провинциальным? Мне совсем не хотелось вспоминать тяжелый городок своей юности.
 
***
 
А после отъезда Елены начался новый этап моей жизни – уже без нее…
Оказавшись на вокзале одна, первым делом я выстояла длинную очередь в кассу и купила себе билет на утро субботы (было утро понедельника). Вышла с вокзала, села с вещами на остановке. Сам собой подвернулся человек, который довез до города и помог подыскать жилье за небольшие комиссионные. Там я отдала назначенную сумму хозяйке и заняла свою небольшую комнату на втором этаже, в доме по Таманской. Пообедала. Написала домой. Не хотела быть там – лучше бы уехала с Еленой, хотя бы еще сутки до моего города мы провели бы вместе! Но что сделала, то сделала. Было невыносимо тягостно, и все валилось из рук, но надо было жить дальше… Днем раньше, днем позже.
Около шестнадцати часов через силу, только чтобы отвлечься, отправилась на море (на ближайший галечный пляж, надув по пути свой розовый круг), где дважды искупалась, но без особого удовольствия – было довольно трудно и неприятно заходить в воду по острым и склизким камням, а потом загорала до восемнадцати часов, наблюдая за другими людьми (надо же было куда-то себя деть). Один раз нечаянно даже назвала кого-то из случайных собеседников Еленой по привычке; вообще же общение давалось мне тяжело и неохотно. Затем вернулась «домой», где сходила в душ на улице и перекусила.
Потом пошла «гулять»: до Набережной по Ленина (по пути купила мороженое, но без нее мне не очень его хотелось) и обратно по Астраханской (всего неделю назад мы были там с Еленой; с того места, где слушали музыку, написала ей смс со словами любви и поддержки); зашла в супермаркет, купила кое-что из продуктов. Пришла в 22:05. Поужинала. Старалась не думать, а утомлять себя и больше очищаться. До двадцати трех делала записи и смотрела фото с Еленой, все продолжая жить закончившимся этапом.
…Примерно так же, по распорядку, без особых эмоций, со сдавленным сердцем я провела и остальные дни на юге, а в субботу уехала домой, где была вечером в воскресенье с тем, чтобы с понедельника вернуться к работе и «начать новую жизнь».
 
11 ***
 
Уже здесь, иногда, на меня накатывали ярость, бессильная ненависть, отвращение, боль и обида сразу – тяжелым валом: когда вспоминала о том, что она рано вышла замуж («по большой любви») и родила двоих детей, первую дочь – уже в девятнадцать-двадцать лет. У меня, конечно, тоже были мужчины – так что в чем причина такой реакции? Неужели в ревности или зависти? Но какое я имею право посягать на то, что было до меня? Да и теперь… И думалось опять, что лучше всего было бы оставить ее, не трогать больше.
Ну, не могла я принять этого чувства в себе до конца. Дело, разумеется, было не в том, что она женщина (если честно, меня это вообще мало волновало, хотя, конечно, слегка ощущалась «специфика») – то же было бы с мужчиной, если бы я была гетеросексуальна. Я не могла принять этой своей мучительной, глубокой эмоциональной зависимости от кого бы то ни было. Ведь я требовала у нее того, чего она заведомо никогда не смогла бы мне дать. Даже если бы она отдала мне все, она не сумела бы накормить мою Душу любовью так, чтобы исцелить ее одиночество и вековые страдания. Потому что сделать это могла только я сама – если кто-то вообще мог это сделать. Не Елена, не «принц на белом коне» и даже не недолюбившая в детстве, а теперь раскаявшаяся мама. Просто потому, что они – другие люди, не я. И порой я думала, что Елена была нужна, чтобы я поняла это. Она «стимулировала меня развиваться», хотя это происходило через боль.
Мне вспоминается, как в первую ночь в Анапе мы отправились купаться, и она боялась ступать одна в холодную темную воду, в которой не было видно дна. Она сказала еще, что боится пауков и что шевелящиеся под нами водоросли кажутся ей ощупывающими наши ноги «морскими пауками». Я первой вошла в воду и спокойно протянула ей в качестве опоры свою сильную твердую руку. Она поколебалась какой-то миг, а потом подала мне свою. Мы вместе вошли в воду, соприкасаясь обнаженными бедрами, и вокруг нас плыли огни прибрежного южного городка. Мы еще не знали, что дальше будут канатные дороги, экстремальные аттракционы, бурные водопады, грязевые вулканы, купание в шторм и многое другое. Что, когда я на прощание с перрона все-таки скажу ей, что люблю ее, она тихо ответит: «Я тоже», – и в эту самую минуту поезд тронется и увезет ее далеко от меня. И что потом мы никогда больше не встретимся, что я буду сильно страдать и что мне станет легче лишь через пару лет, но что это чувство, это странное путешествие навсегда останется для нас чем-то фантастическим, фееричным, ярким, как тот полет на парашюте над Геленджикской бухтой. Красивым цветным пятном в глубокой синеве нашей памяти...
 
(4-5.09.2015; 1, 4-5.08.2017)