LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Порочная эстетика (1-14 главы)
http://lesboss.ru/articles/79493/1/Iidiiay-ynoaoeea-1-14-aeaau/Nodaieoa1.html
Mia Kenzo
Высшая мудрость заключается в том, чтобы знать, что мы ничего не знаем
 
От Mia Kenzo
Опубликовано в 18/10/2017
 
Бледные ягодицы несут два замысловатых рисунка. Покрасневшие полосы в слиянии со столь же зардевшимися пятнами. На живом холсте плоти. Единстве. Переходящем в изгибы поясницы и хребта. По каждому позвоночку... Смешанная магия её полуулыбки, когда шутка про пороки Бэмби - с всклокоченными, тогда ещё длинными, волосами, - была всё же весёлой. Теряемых и обнаруживаемых под кожей. Её нервное неуклюжее вылавливание пакетика чая, с досады влезая пальцами в кипяток, потому что "не дождёшься!"...

Белые стены
В этом офисе были белые стены. Светлые в крайней степени. Безумные. Они хорошо характеризовали арендатора - владелицу фирмы по производству креатива. Такие же высокомерные и самодостаточные. Пустые.

Ксюша входила сюда как заведомый победитель, выдёргивая из уха наушник с насвистывающей мелодией. Колоритные шифры рамочных постеров, развешенных по периметру, ничуть не поколебали уверенность.

И вот теперь Ксюша стояла, оперевшись о стену руками, в весьма пикантной позе с выпяченным задом. Тёмный свитер в крупную полосу паршивился возле, прямо на полу. Чуть в стороне - брюки. Жёлтые высокие сапоги армейского типа отброшены куда попало. Один марал бордовый кашемир свитера, второй - завалился боком на тёмно-синюю его полосу. Все они композиционно в унисон свидетельствовали о безоглядной капитуляции своей амбициозной обладательницы.

Прохладный палец вошёл, словно для измерения глубины и температуры, по-деловому бесстрастно. Ксюша закусила губу, сдерживая рвущийся стон. Она не сомневалась, что её реакция качнувшихся бёдер не осталась незамеченной. Однако голос сзади прозвучал спокойно и конструктивно:

- Ты правда хочешь попытаться удовлетворить клиента с первого раза?

Двойной смысл, заключённый в этой фразе, рекошетил в кубической степени. "Мы конкуренты, помнишь?!" - чуть не прошипела Ксюша. Один общий проект ничего не менял. Но неведомая сила стянула ей глотку, заставляя безвольно выдохнуть:

- Да-а... Господи, да...
- Попробуй убеди меня, - предложил голос столь же незатейливо, словно на заурядном собрании.

Пальцы внутри - теперь уже два - блуждали нетороптиво и размеренно, казалось, нисколь не обеспокоенные беспомощными нуждами своей жертвы. Ещё недавно они с заботой коснулись тонкого запястья и струились выше, нежно до мурашек. Сцепление взглядов, и бешеный пульс вскрытия: "Она знает! Давно всё знает...".

- Пап, она - конкурент! Какого хрена шатается к нам на праздники? - это произошло года четыре назад. На ту пору Ксюше было девятнадцать, и она случайно увидела женский поцелуй. Внутри полыхало едкое чувство, вызвавшее истерику с хлопанием дверьми и жгучей ненавистью ко всему отвернувшемуся миру. Даже отец её не поддержал.

Теперь Ксюша стискивала челюсти, чтобы не рассказать про это "всё". Как образ губ, ласкающих в поцелуе, появлялся внезапно и непрошенно с другими женщинами, будто выстрел, прошивая нутро. Как во снах без трусов она ждала прикосновения. Как заранее напилась перед папиным Днём рождения, на котором ожидалась Эта, в ком он упорно не видел конкурента... Прошло время, горячка улеглась. Ксюша сменила несколько любовных увлечений. Сейчас ей было двадцать три. Достаточно взрослая, чтобы выбросить чушь из головы.

- Ну, да. Они же немаленькие, почему бы не переспать? - хохотнувшие губы прилегли к краю бокала. Пару часов назад. Восьмое марта отмечали двумя коллективами. Для сплочения. На её территории. Ксюша сверкнула глазами в сторону расточительницы острот. Та смущённо отвела взгляд. Смущённо?

Существовали только белые стены. Имели её здесь безмятежно прагматично и научительно, вменяя о всех задачливых красках творческой мысли. "Я для неё очередная", - покорная и влажно лелеющая, Ксюша пустила эту мысль также беспрепятственно, как пальцы, приобретающие вольный ход резких жёстких толчков и медленных, чрезвычайно медленных покиданий.

Убедить?... О, никто не жаловался, как Ксюше удавалось удивить в постельных вопросах. Её движения стали напряжённо мудры и сексуально рассчётливы. Но вместо ожидаемого поощрения и вдохновлённого ритма, свободная рука женщины прошла на живот и коснулась расслабляюще нежно. Толчки исчезли, как не бывало, превратившись в томящую ласку. Тепло плоти прильнуло к ягодицам, нависнув над спиной. Над ухом раздалось обезоруживающе вкрадчивое и наставительное:

- Не дури, милая. Пожалуйста, не дури... - губы, ещё недавно приятельствующие циничным шуткам, теперь до края дыхания несли чувственную серьёзность.
- Что ты хочешь?... - справляясь с опаляющими внутренними волнами внизу живота, нарастающими к груди и горлу, хрипло спросила Ксюша. Ей стремительно не хватило воздуха, и она застонала от остроты ощущения пальцев.
- Кончи для меня, - пясть с живота заскользила ниже, словно рука маэстро по клавиатуре фортепиано, готовая всколыхнуть и разлить новую мелодию. По зале меж белых стен. С нарядными слушателями постерами, внимательно взирающими на происходящее.

Ксюша взныла с новым впечатлением, от которого магически не подкосило ноги. Белые стены - они удерживали в своём художественном "воздухе" безличного сияния. Пальцы обнимающей руки, тем временем, трогали неробко и умело, отпуская и нагнетая. Вторая, зачарованно медитативная, но смело исследовала предоставленные пространства.

Какого рода у неё сейчас взгляд? Непроницаемо важный, как на совещании? Или выплавляюще горячий, при котором Ксюша беспрекословно позволила себя раздевать? Она не могла видеть сейчас.

- Хорошая девочка... - одобрительное бормотание сзади. - Кончи для меня...

Транс, в который Ксюша впадала от её слов, замирал на грани познания вечности. Она была близка, очень близка...

- Не останавливайся!... - сипло огласила Ксюша. Роли поменялись в мгновение, теперь приказывала она. Требовала и изъявляла. - Ещё!...
- Да, родная... - донеслось пылкое согласие. - Давай, милая...

Ксюша задыхалась в стонах. Она кричала. Громко и с ненавистью. Таких слов не говорят,... так нельзя,... она не должна была. Ложь, мерзкая ложь.

- Не останавливайся... - сполошно промямлила Ксюша, когда пальцы, ублаготворённые убедительностью спазмов, собирались вон с позиций.


***
Яна отставила бокал, осушив залпом. Она была одна. За окнами искрилась городская ночь. Улики минувшего застолья давно убраны. Лишь тарелка с сыром, початая бутылка вина и пара бокалов указывали на продолжение двух.

"Я совсем сдурела", - Яна приложила ладонь ко лбу, будто проверяла, насколько сильна её болезнь. Лицо горело. Рука, наконец, перестала подрагивать.

Яна впервые увидела Ксюшу, когда той было шестнадцать. Из-за худощавости она смотрелась даже младше. Смешная и неуклюжая, едва-едва открывающая свою женственность. Яна сама не поняла, с какого момента стала испытывать к ней интерес. Сколько ей было? Восемнадцать? Двадцать?

Ксюша стояла на фоне белых стен, вынимая наушник и рассеянно оттягивая на плече ремень от мольберта. Роста чуть выше среднего. Статная. Она приобрела грациозную взвешенность и женственные очертания. Но по-прежнему достаточно худощавая, чтобы широкие свитера смотрелись на ней стильно и сексуально. Правильные черты лица, строптивый подбородок, большие выразительные голубые глаза. Короткие непослушные светлые волосы, отращиваемые после бритья наголо, придавали её образу особенную беззащитность и безыскусность. До щемящего чувства, опьяняющего каждую клеточку импрессионистичным туманом.

- Нравится? - Яна нервничала, подходя к ней. Она старалась избежать сколько-нибудь продолжительного зрительного контакта и сразу кивнула в сторону дизайнерского постера. Белые стены успокаивали и помогали.
- Ты всегда умела пользоваться канонами, - пространно обмолвила Ксюша.

Сдержанная похвала? Или её творчество только что назвали шаблонным?

- А я-то льстилась, что способна ухватить суть, - усмехнувшись, пожала плечом Яна. Критика давно не вызывала никакой рефлексии, кроме самоиронии к недостижимости совершенства. - Фантастика, - она щёлкнула пальцами в воздухе. - Вот так просто ты развенчала мои лучшие фантазии.
- Напрашиваешься на комплименты?
- От тебя? И в мыслях не было.
- Отец тебя превозносит.
- Но у тебя своё мнение, не так ли?

Взгляд, брошенный к Яне, был полон непонятных оттенков. На этом моменте их тет-а-тет оказался прерван и скомкан. В офис стали стекаться служащие.

"Я совсем сдурела", - мысленно повторила Яна, наливая вино в бокал. - "Она же совсем ребёнок".
"Она давно не ребёнок", - сказали белые стены.





Fuck`n care
Месть. Это то, что движило Ксюшей. Горячие капли душа струятся по лицу. Отомстить за всё. За снисходительное пренебрежение и "добрые подколы" со времён, когда Ксюша была подростком. Большая капля душистого геля опускается на мочалку. За всех её баб, которые ей абсолютно не подходили. Мочалка сжимается в пальцах. За эти её манеры обращать всё в шутку. За бесконечный позитивчик и хохмочки. Мочалка касается нежной кожи живота. Вывести из себя, заставить думать только о ней, Ксюше. Мочалка проходит в ложбинку полусфер грудей. Пузырящиеся следы пены по соскам. Уничтожить всё её отдельное самодостаточное существование. Мочалка скользит вниз. Поставить в зависимость. На колени. И белые стены в пожаре.

На колени...

Ей было, что предложить. Ксюша знала о своей привлекательности. Она была благодарна всем, кто укрепил веру в этом. Из клуба с ней за руку уходила любая приглянувшаяся девица. При поездках к маме в Ирландию, каждый норовил угостить в баре знаменитым пойлом. Фотограф, с щетиной и в потёртых джинсах, поначалу принятый за маньяка, преследовал два квартала, чтобы предложить побыть его моделью.

Щелчки объектива. От жанра "ню" она долго отказывалась. В час ночи, сбежав с очередного папиного Дня рождения, сказала "к чёрту". Мартини по бокалам. Оливка в зубах. Фактурный диван. Другие дни. Обшарпанный стул и свет с высокого окна. Старинный телефонный аппарат. Секса не было. Удачный фотограф, получающий ментальные оргазмы от искусства. Глядя на кадры, она понимала; всё больше открывала себя. В один прекрасный день ментального стало мало, пытался взять силой. Выскочила за порог. Мерзкое и гадкое. Но перед тем, как стать грязным, было чистым зовущим пониманием...

Мочалка обводит изгибы стройного тела.

- Тебе больно? - в памяти её голос.
- Д-да, - признание на выдохе. Тут же вслед тихое, скороговоркой и с проглатыванием звуков: - Fuck'n-care-не-останавливайся...

Давал ли тебе кто-то такое раньше? Почувствовала, до какой степени твоя? Будет, что терять...

Мочалка давно в стороне. Глаза закрыты. "Да, родная..." - нежность бьёт в темечко. Ещё, пожалуйста, ещё. "Родная", - разложение на звуки, на молекулы, на атомы. Громкий всхлип. Вскинутый вверх подбороток возвращается в обычное положение. Секунду отдышаться.

Прислушиваться к растекающимся по телу отзвукам наслаждения некогда. Она потеряла много времени. Сегодня будет платье. Однотонное, фривольный оверсайз.



Ты осалена
Ранний час. Ни секретарши, ни души. Но одна должна быть где-то рядом. В ушах играет "Tag, you're it" Мелани Мартинез. В общей зале никого. Холодок разочарования по венам.
 
Ксюша открыла дверь в кабинет. Как повсюду на этаже, здесь были белые стены. 
 
Вот и она, за столом. Женщина тридцати пяти лет, миловидная, среднего роста, с каре золотисто-русых волос, в рубашке. Размахивает кулачками над головой из стороны в сторону. Под бесноватым каскадом проглядывает шнур от наушников. Глаза закрыты. Затем начались барабаны. Вдохновительно метелит по воздуху. В такт движется подбородок и поджимаются губы. На выуживании незримых канатов, с пущим впряганием плеч и туловища, - глаза открылись. Шнур выскальзывает будто сам собой. Фокус, но руки уже на столе перед ноутбуком. На лицо ложится маска невъе*енной невинности.
 
С секунду они молча смотрят друг на друга. Наконец, изрекает:
 
- Давай сделаем вид, что тебе показалось.
 
Ксюша всегда поражалась её способности оставаться в седле, даже если конкретно облажалась. Однажды, навернувшись со ступенек кафе, хоть и выронила тихое "блять", умудрилась убедить всех, что видела косы пробегающей Аннушки. На ту пору больше возмутило, что она ещё и Булгакова читала. А женщина, с которой пришла, хлопотала сорокой. Овца. Шалава. Тупая.
 
- То есть, в действительности, ты карандаши точила? - подначила Ксюша.
- Мг, - кивает, демонстрируя неизвестно откуда взявшийся карандаш. - Ты по какому-то вопросу? - деловой тон.
 
Вчерашний день на иголках. Ни звонка. Ни сообщения. Словно накануне не было ничего.
 
- По вопросу, - в упор утверждает Ксюша. Её руки лихо вскинуты на стол и расставлены по обеим сторонам от ноутбука. Лица вблизи. Хотелось спросить: "Как спалось?". Она специально затягивает паузу, наблюдая, как меняется взгляд. Испуганный нервный, притягиваемый на губы... Вышел месяц из тумана. Ты осалена. - Собираешься сделать мне ключ и пропуск? А то пришлось просачиваться с вашими соседями.
- Тебе повезло, что культурное старое здание, и здесь не заведены турникеты, тысяча камер и ресепш.
- Особенно мне нравится совковая красная дорожка в холле, - пошутила Ксюша. - С проплешинами.
- О, только по бокам. В этом есть своё friendly, без лишнего мрамора.
 
Ключи не ожидались. У неё это называлось "моргать" - рефлекс лёгкого общения, когда извне чего-то ждали, на что не хотела отвечать. Моргать можно было молча или вслух, без разницы. Единороги с тобой, золотая рыбка. Почему к тебе все липнут? Не супер-красавица. Бесит. Бесит. Почему Ксюше, с её данными, бегать? Жаль, не видела сегодня в душе... Умолять сделать пропуск? О поцелуе? О том, чтобы нагнула? Чтобы руки по бёдрам? Чтобы взяла прямо так. Нагнута. С мокрыми трусами.
 
Ксюша присела на стол, закинув боком оголившееся из-под платья бедро. Ирландцы не стесняются расположиться посреди улицы без подстилки. Почему бы не присесть на её стол?
 
- Что ты слушала? - Ксюша выудила смартфон из бокового кармана. Судя по характеру движений танца, их вкусы отличались. Насколько? 
 
Плеча, которое обнажённое одно из двух, что-то касается, заставив вздрогнуть. Всего лишь резинка наушника.
 
Предыхательная мелодичность мягкого женского голоса под гитару. Reyko - "Spinning Over You". Спасибо, отдала обратно. Старательно не поморщившись.
 
- Понятно, - усмехнулись сбоку. - А у тебя что?
 
Палец на "Play", и звучит её драйвовое. Слушатель попался внимательный. "Eenie meenie miny mo"... 
 
Нажато "Стоп". Приподнимает задумчивый взгляд. В тишине подушечки пальцев тронули кожу над коленом. В одно мгновение сводит сразу в животе, в горле и скулы. Сердце готово выпрыгнуть.
 
- Соскучилась, девочка? - нежный голос, не думающий щадить. - Просачивалась?
- Насквозь уже, - вырывается глухое, едва ворочая языком.


 

Как раскроются твои цвета
Яна смотрела на Ксюшино оголённое бедро, вольготно размещённое на столе. Так близко. Её большие глаза, полные неоднородных сигналов, помесей чувств, страхов, желания. Связывало дыхание общим воздухом, вводя в игру.

Вчерашний день в сутолоке мыслей.

Яня была опытная. Она успела изведать многоликую лживость пылких "люблю". Разных типажей, систем ценностей и сроков горения. Знала, как это начинается. Чем хочет казаться. И как заканчивается. Всегда по-разному. Всегда одинаково. Когда уже не важно, кто виноват. Совместных смыслов не осталось.

Ей хотелось припечатать её в стенку, жёсткой хваткой на шее. Чувствовать краем живота и пахом сопротивление ягодиц. Теснее и теснее. Слышать сорванное дыхание. Слегка отникнув, шлёпнуть. Чтобы вжималась лучше.

Яна была опытная. Она знала на вкус упоительно сладкий яд страстей. На запах. Всегда разный. Всегда одолевающий каждую клеточку. Желание. Вымещающее из картины все несостыковки и противоречия. Ворожащее - в танце лучших надежд.

Усадить её на стол перед собой. Раздетую. С немного разведёнными ногами, расставленными по подлокотникам кресла. Медленно, едва касаясь, провести по внутренним сторонам бёдер. На животе и груди. Забрасывать плотоядный взгляд к глазам. Наговаривать похабности и комплименты. Продолжительно смотреть, одаривая жадным вниманием самую жаркую часть её тела. Слегка раздвинуть, чтобы лучше видеть. Зовущий сок.

Яна была опытная. Через её душу проходили многие. В грязной обуви, и раскидывая фантики. Оставляли ложь. И новый циничный рубец на сердце. Она шла дальше. "Ты слишком открытая. Нельзя быть такой", - очень давно сказала подруга. По-другому Яна не могла и не желала. Получала по лбу кочергами и брёвнами. Пускала боль, наливала ей чай. Шла дальше. И била рекорды по всем "нельзя" и "невозможно".

Закинуть её ногу на своё плечо, поваливая на стол. Подхватывая одной рукой под плечо и шею, налечь бедрами между её ног. Вдавливать свой едкий взгляд в её расширенные зрачки. Чтобы забыла, как дышать. И войти. Неторопливо, но твёрдо начиная заполнять истекающую жажду. Чтобы взвывала от желания большего. Гуще и чётче...

Яна была опытная. Она воспринимала мир неотрывно от процессов, хода вещей. Знала, какова у Ксюши в её годы тяга постижения, бурный ритм, задор от трендов. Красивая. У неё будет много партнёров. Разочарований. И новых страстей. Что проще воспользоваться опытом, чтобы иметь её тело. Но казус в том, что без смыслов Яну никогда не вдохновляло. Ни голые в сауне, ни тесные танцы. Подшучивала, что мозг - её главная эрогенная зона. Её заводили сенситивные уровни ситуаций и сложные проявления психики. Хотя Яну необъяснимым и нетипичным образом влекло к ней, Ксюша оставалась слишком проста, предсказуем, измерима. Впустую морочить голову девочке, которая сама не понимала, куда и зачем идёт, она не хотела. "Не сможет. Не потянет", - заключила для себя. - "Потом будет комплексовать и перебирать причины".

Обо всём этом Яна думала вчера. Сегодня...

Ксюша появилась на пороге, как конь в мыле. Яна прочитала всё по её лицу. Чего ей это стоило, и сколько рубежей пройдено. Сомнений и переживаний, переливающих сложными оттенками. Как раскроются твои цвета?...

Слушая "её музыку", Яна прочитала скользящие переменные и прорывающуюся креативность к жизни. Интриговало. Обманывало. Увязывало вызовом. Распороть. Даже не пальцами, а глубже... Но удастся ли, при всех самораздирающих потугах, коснуться сути?

Нажато "Стоп". Подушечки пальцев тронули кожу над коленом. Тихо. Это будет тихо, до граней беспредельной нежности...



Когда оленёнок Бэмби повернёт историю
Дверь заперта. Яна повернулась в сторону ожидающей Ксюши. Она в той же позе, бедро на столе. Смотрит пристально, лишь дыхание едва заметно зашумело при приближении.

Когда это началось? Яна уже видела этот открытый внимательный взгляд. Года четыре назад выбрались на природу. Две собаки, Янина и - друга Ксюшиного отца. Рычание кобелей. "Да-да, и полетит твой шариком по полю". Мало, что могло вывести из себя, но одно - всегда. "Значит, будешь драться со мной", - от ярости стаканчик из тугого толстого пластика чуть не треснул в руке. Уничижительный взгляд на её габариты не пугал. - "Будет в твоём духе, раз любишь на слабых: женщины и собаки". Никому не понравилось. Углы не по фен-шую. Ведь давеча он же ей за сигаретами бегал, от мужчин солидарность, подтягивающая женскую. Только Ксюша молчала с внимательным испытующим взглядом. Неудобство и колебание. Может, Яне почудилось на оттенок в огорошенности мужика, что попала в точку? Не с собаками. Её женщина нашла её за домом, нервно курящую. Утешительно целовала. Привкус досады за непонимание. Ксюша стояла здесь же, с выражением отвращения. Яне уже всё равно, она не хочет думать. Напряжение сорвалось в рьяные ласки. Достаточно красноречивые, чтобы прогнать непрошенного оценщика...

Янина рука нежно проходит на Ксюшину хрупкую спину, как в танце, чуть выше талии. Сквозь плотную ткань платья чувствует бездвижную податливость и позволение. В её широко раскрытых глазах смешаны смятения прошлого. Брови, по моде, их естественной формы, - два отдельных крыла в плавном застывшем полёте под ровной гладью безмятежности лба. По-детски открытого. Такого уязвимого. С его разноголосыми мыслями, опасениями, поиском света. Лишь неровное дыхание, то затаиваемое, то старательно приглушённо выходящее, выдаёт внутренний трепет. А костяшки пальцев опирающейся на стол руки, сжимающей мобильный, побелели. Припухлые губы пригласительно приоткрыты. Едва-едва. Но этого хватает, чтобы вызывать почти неодолимое притяжение.

- Когда это началось? - произносит Яна вслух в интимности одного воздуха, балансируя на зыбкой грани.
- Какая разница? - звучит пружинисто импульсивно, но вместе, шатко хрипловато, боящееся оттолкнуть грубостью.
- Скажи, - Яне важно знать.
- Давно, - после паузы проливается из губ полушёпотом.

Сердце нарушено, сжатое до предела, подобно её игрушке-гаджету, атрибуту взрослой песочницы. Льнущая ласка пальца к пальцу их свободных рук. Просящее о милости в доверительном переплетении. Костяшки второй Ксюшиной руки начинают приобретать телесный цвет, разжимая игрушку.

- Когда?
- Ты назвала оленёнком. Бэмби, - улыбка скользнула в краешках губ, но взгляд остаётся серьёзным.
- Это было... очень давно.
- Ты сказала: "Сейчас оленёнок Бэмби повернёт историю", - напомнили губы о далёком прошлом. - Я не сразу научилась втыкать в твои приколы.
- И что ты почувствовала?
- Глупость. Не хочу об этом...
- Обещаю не шутить, - рука выполняла осторожный нежный ход по её спине.

Ксюшины глаза слегка прикрылись, веки тяжелели от томности.

- Тогда мне казалось, что весь мир лежит у моих ног, - промолвила она глухо.

Яна не смогла больше сдеживаться и, с секунду продлив взгляд на глазах, приложилась к Ксюшиным губам. Проникая в мягкую чувственность её миров, она скорее ощутила, чем услышала, сдавленный стон. Ксюша отвечала заманивающим приятием, замешивая с прыткой распутностью. Боже, она совершенно точно знала, как хороша, и что делает...



Каждый охотник желает знать...
- Больше секса! - вспышка. - Улыбнись!... Та-ак... - фотограф лихорадочно отщёлкивал кадры.

Он принял дозу, шмыгая носом и закидывая голову. Предлагал Ксюше. Она почти согласилась, но что-то удержало. "Наркота не создаст гаммы мозга", - в голове прозвучал голос далёкой женщины. Её там не было. Но всё, что делала Ксюша - для её взгляда. Нога на диване, рука на груди. На четвереньках с розочкой в губах, и капля крови от шипа. На стуле с распахнутыми ногами.

Не покидало ощущение кукольности происходящего. На кровати с полусогнутыми коленями, и ножницы на нежной коже бедра возле паха...

- Ты что, бл*дь, делаешь?!... - не сразу спохватывшийся, взбешённый фотограф отшвыривает ножницы. - Совсем долбанутая?!... - это тело ему ещё нужно для снимков. Ей - нет.

Остался едва заметный шрам.


"Тебя там не было", - сейчас, в её руках, она рассказывала в поцелуе историю, за которую не могла простить.

У Ксюши было много скоротечных связей. Блондинки. Брюнетки. Шатенки. Даже пара мулаток. Грубые. Мягкие. Наглые. Скромницы. Даже нимфоманки с полным арсеналом сексшопа. Но никто не мог возыметь той властности и влияния на её существо. До самой подкорки. Тяги нутра. Не представляли и не могли разгадать, что ей нужно и как...

Ксюша почувствовала на шее прикосновение руки, аккуратно объявшей горло. Губы не размыкались, продолжая игру влажного объединения. Большой палец из хватки на шее то надавливал на гортань, то отпускал. Каждый раз продлевая время и усилие нажима. Будто измеряла, сколько дать кислорода. Сколько достаточно для "её девочки". Щекотливое першение, тихий хрип. Зависимость. В какой точке образуется кислородное голодание, - когда начнёт пытаться захватывать воздух занятым ртом. Дышать через неё, её дающие губы.

Ксюша сидела в той же позе, не шелохнувшись. Словно на спине до сих пор была рука. От нового нажима кружится голова. Сквозь густую толщу потемневшего сознания понимает, что ткань платья бесцеремонно отогнута. Подушечки пальцев на промокших трусах. Всхлип. Предобморочно. На грани. Ускользающей. Давление пальцев. "Ещё", - каждая угнетённая клеточка желает вобрать ощущение сильнее и больше. Каждый охотник желает знать... Слов не существует, только хрип. Глубокий, звериный, гортанный. Фазаний...

Это длилось, наверное, несколько секунд. На стыке вечности. Кислород снова поступает. Соображение возвращается туго. Ксюша будто привыкла обходиться без преувеличенно важного газа. Не сразу понимает, что губы сошли с её:

- Я хочу, чтобы ты встала и разделась.



Ты будешь трахать меня так, как трахают истерику
Ксюша встала в высвободившееся пространство. Под горячий взгляд. Белые стены смотрели на неё. И постеры, развешенные даже в кабинете. Их линии и цвета. Символы форм.

Ткань платья под пальцами. Медленно вверх. Взгляд скользит по обнажившимся изгибам. Замирает на пупке. Струится вверх и вниз. Трогающий без прикосновения.

Руки за спину. Будто сейчас самое время их связать. Застёжка синего бюстгалтера поддаётся только с третьего раза, но Ксюша выдерживает эпизод, не поведя бровью. Когда лифчик на полу, на оголённые формы разом бросаются воздух и взгляд. Окутывают. Вступают в борьбу прохладой и жаром. Кто победит? Такое напряжённое лицо, словно у тебя собираются отнять кость и унести в лес. Закопать так, что никогда не найдёшь.

Ксюша помнит прикосновение на шее. Она хочет её рук. На лице. На шее. На плечах. На ключице. На спине. На груди. На сосках. На ягодицах. На бёдрах. Внутри. Как угодно. Главное, сейчас. Немного сдвинутые, трусики сами скользят к стопам.

Пойман в сети твой взгляд. Как требыхающаяся рыба, путающаяся в нитях. Светобликах. И том, что они таят. Всё больше и больше. Свободы уже нет. Она только видится в прорези.

Ксюша помнит прикосновение на шее. И все прошлые диваны-кровати без неё. Она хочет быть нагнута. Выпорота. Сотворена заново. От одной мысли об этом низ живота стягивает шёлковыми лентами. Выжимая, словно апельсин.

"Я стану твоим сном, единственным насущным воздухом, единственным богом. С которым ты будешь делать всё, что захочешь. Разве не этого жаждет всё твоё плотское существо? Проникнуть в меня. Обладать. И играть со мной без правил".

Близость ожидаема. И даже задержалась. Рука на талии. Тело подрагивает. По коже ползут мурашки, медленные, как черепахи. Разве можно так?

Глаза в глаза. Затерянная реальность. Пясть между бёдер, на правом притаился шрамик. Дыхание в шторме. У обеих. На измене лица, эмоции можно щупать. Ладонь на бритой коже, подушечки прохладных пальцев проскальзывают по чутким впадинкам. По-хозяйски. Томное мычание подхватывается губами. Ничто не прольётся мимо. Дерзающая мягкость.

"Ты будешь трахать меня так, как трахают истерику. Ты ещё будешь думать, что в своём уме, когда переступишь грань. Ты будешь трахать меня так, как трахают песок в пустыне. Ты ещё будешь думать, что нашла передышку в оазисе, когда мираж начнёт растворяться. Ты будешь трахать меня так, как трахают злейшего преступника. Ты ещё будешь думать, что караешь по праву, когда распнёшь невинное. Я буду твоим входом и выходом. И снова входом. Как перевёрнутая восьмёрка. По горизонтали и вертикали".

Дерзающая твёрдость пальца погружается в естесство. Словно оттуда же вытолкнутый, рождён полустон. Глушимый в её губах.

Ксюша помнит прикосновение на шее. Испытывающее. Не скрывающее намерений. Сейчас оно такое же в углублении. Манёвр по заводи. Сколько поместится кораблей. 

Она смотрит вниз. Ксюшин взгляд падает туда же. На руку. Зрение даёт осознать, как всё происходит на самом деле. Выпуклый изгиб ладони, поблёскивающей от влаги, сразу переход в упрямое запятье. В груди всё замирает и сжимается в раскрытии. Похоть. Нервный сок. Близкое тепло под рубашкой. Едва не валит пар. Такое напряжённое лицо, словно ты собираешься драться с собой же за кость и унести в лес. Хочешь быть закопанной?...


Заклинательница животных
По древнему обычаю одного дикого племени, мальчику причиняли боль, как только у него просыпалось либидо. Вырастали мужчины, склонные к насилию. Суть ли родить обозление? Ибо когда от мира плачешь, он отворачивается. Или, может, для особо дикого удовольствия женщин того племени?

Бледные ягодицы несут два замысловатых рисунка. Покрасневшие полосы в слиянии со столь же зардевшимися пятнами. На живом холсте плоти. Единстве. Переходящем в изгибы поясницы и хребта. По каждому позвоночку.

По каждому позвоночку. Смешанная магия её полуулыбки, когда шутка про пороки Бэмби - с всклокоченными, тогда ещё длинными, волосами, - была всё же весёлой. Теряемых и обнаруживаемых под кожей. Её нервное неукюжее вылавливание пакетика чая, с досады влезая пальцами в кипяток, потому что "не дождёшься!". Изящество рельефов и впадинок. Цветочный запах закатного лета, выжимаемого в её глазах, когда за домом целовала другую.

Ксюшины плечи слегка прогнуты вниз над столешницей. Переплетаются свет и тень, растворяясь друг в друге. Янина рука крепко держит прядь атласных лент, между двух связанных ими запястий. Ягодицы с нанесёнными узорами теперь не рвутся в бегство, но сговорчиво выставлены навстречу. В кулаке вовсе не атлас, а пучки нервов. Так, наверное, держат удила у нравной лошади, грозящей исполнить на дыбы. Когда пыхтение сменяется ожидательным говением...

Заклинательницей животных Яну нарекли с детства. По пятам ходил табор печалеочих дворняг, а в руки давались бесовские кошки. Впервые на кобыле, ей попалась бесстыжая призёрша. Ничего среднего между шагом и галопом она не признавала. Её пригожая рысь под внимательным станом была сродни чуду.

Сейчас, глубоко очарованная, как от всего живого и сущего, Яна осторожно двинулась бёдрами вперёд. При этом, не давая спуска рукой, но слегка подтягивая на себя. Сладкий стон из нежных уст, подпухших от поцелуев. Она не видит, но знает об их умопомрачительности...

- Хорошая девочка... - кончики пальцев завороженно поводят по розовому участку на одной из ягодиц, восприимчивых к легчайшему. В Яне закручиваются мельницы от порыва к звериному овладению до пронзительности смыслов внутренней борьбы за прекрасное. - Дай мне коснуться...

В Ксюшиных интонациях долгожданного наслаждения скрипят спотыкающиеся мысли. Она пока не понимает, не хочет включать мозг, но губы, против всего, издают мелодией полунадрыва:

- Куда захочешь...

Яне всегда нравилось волшебство момента, когда управляемая ею толща, преодолев упругий перепад, погружается, уходит и утопает в источаемую жажду. К постижению и освоению, чтобы коснуться глубин непознанного. Но вместе с тем Яна совершает кое-что другое. Она укладывает себя на место Ксюши. С её телом. Характером. Сложной органикой души. Под каждый реагирующий штрих проявления. Под её кожей пытается представить ощущения и желания. И хочет открыть то, чего та сама о себе не знала.

- Я хочу до дна... - когда окунается глубже, она внутри...


{Четвертью часа ранее}

- Такая мокрая... - тихо замечает Яна. - Вспоминала прошлый раз?

В Ксюшиных глазах царит поволока.

- Да, - она утвердительно моргнула вместе с произнесением.
- Думала вчера?
- Да.
- Хотела умолять взять тебя? - палец продолжает трогать её внутри.
- Ты шутишь?... - на Ксюшином лице пробежала бунтарская судорога, но тут же оказывается вымещена: - Да.

Яна по-своему относилась к боли. К физической. Зудящие от бега и подтягиваний мышцы родили силу. К моральной. Пуская негативную информацию, она научилась видеть сложные краски.

- Почему не написала?
- Не хотела, - говорит Ксюша правдивое. - Ни писать. Ни звонить.
- Хотела явиться без приглашения?
- Хотела, чтобы пригласила... - вымученно отзывается Ксюша. - Может, заткнёшься уже?...
- Какая дерзкая, - Янина вторая рука оказывается на её скуле, подхватывая большим пальцем под челюсть. Подбородок чуть возвышается, создавая прекрасную линию. Хватка аккуратная, но жёсткая. Секундный страх в Ксюшиных глазах быстро сменяется почти нескрываемым удовольствием.
- Прости, - извинение созвучно насмешке, и Яна чувствует себя мальчиком с проснувшимся либидо из дикого племени.

Не отрывая руки, удерживающей голову, она медленно выходит пальцем, пристально наблюдая за лицом. Ни стыда, ни усталости. Ксюша невозмутима, знает, что будет продолжение. Не вымолвит ни слова желания. Яна уже слишком в капкане. На удочке. По жабры. А её зверолов непокорно истекает на руку. Изматывает. Нечем дышать в закипании.


{Сейчас}

Толчки становятся упрямее и твёрже. Ксюша знает, за что. Ещё не быстрые, но всё более претендующие. С каждым стоном околдовываясь пропастью собственной беспомощности. Возбуждаясь и открываясь против воли. Ход пока неглубок, но по его тенденции, с одновременным притягиваниям за ленты, она довольно скоро примет полностью. Расшатанная. Нервам некуда жаться. Тело уже не принадлежит ей. Розовый туман в голове. Освобождающий от себя. Беспредельность.

- Я хочу, чтобы ты осознавала, - слышит сзади. - Хочу, чтобы запомнила всё...

"Как отдаюсь тебе покорная?..." - Ксюша не хочет и только мычит в ответ, не выдавая ни слова, проседающего в горле. - "Истекающая для всего, что ты захочешь вставить?... Не дождёшься," - её пальцы загнутых назад рук вздрагивают, словно от ощущения кипятка. - "Лучше сделай мне больно, как ты умеешь. Будет, за что проклинать..."

- Как он на уровне твоего живота, - неустанно преследует голос, когда тяга нутра бесконтрольно льнёт к упругости соприкосновения. - Чтобы вспоминала, когда будешь смеяться... Или нагибаться за упавшей вилкой...

Резкое чувство пространства. Её положение у стола. Надменно выстеганные ягодицы. Молящее красное. Уязвимость нутра. Сорванное дыхание, стоны. Природой не придумано барьеров, стержень погружён почти до основания. Каждая деталь безотдельна от происходящего. Формы. Грудь на столешнице. Фактура. Соски втираются в гладь. Звук. Протяжный. Объём. Расширенный. Вес. Туловища, удерживаемого за руки. Температура. Тёплое прилегание сзади... Припечатана к краю стола. Распоротая суть охватывает. Обрушивается в Ксюшино сознание, ужаливая и заклеймляя. Самое чудовищное в том, что это новое измерение совсем не перекрывает желания, а делает ощущения мощнее стократно.

- Давай, оленёнок... - она словно чует её по воздуху, ускоряя ритм и околдовывая лаской голоса. - Давай, девочка... Давай...

Оргазм накрывает с криком. В соитии. Ксюша чувствует себя взметнувшейся бабочкой. С оторванными крыльями. Мотыльком. И богом, проходящем в моменте тысячи преображений...



Как обернутся звёзды Млечного Пути
Был большой сильный весенний день. Он разостлался по довольно пустынной улице, вкушая на дороге трёх женщин, вылезших из двух машин. Лучами холодного мартовского солнца. Большой - открытым распахнутым небом. Сильный - продувным тридцать пятым пророчеством.

Две из женщин, Яна и её давняя подруга Кира, были ровесницы. Третья, Надя - чуть старше.

- Где-то здесь, - хлопнув дверцей, Кира мотнула взглядом на промышленное здание. У неё светлые ясные глаза, стильный кежуал с джинсами, художественно обмотанный большой шарф. Полушутливо добавляет: - Надеюсь, про нас не забыли.

Яна только что закурила. А ещё минутой прежде пришёл месседж от Ксюши - предложила встретиться. Вчера они попрощались скомкано. И кажется - под косыми взглядами особо добросовестных, являвшихся с утра. Хотя Янин кабинет находился в отдалении от других помещений, всё же кухня была рядом. Даже если что-то слышали, звука не убавишь. Яна невозмутимо "моргала", а Ксюша избегала глаз. Особенно, добросовестных.

- Ты же забронировала! - пропружинивает Надя тоном, выдающим характерные капризные нотки. Ухоженная до кончика длинного волоска. Изящная и деловитая. - Что же они, будут упускать свою прибыль?
- У них перед нами было "окно", упрашивали пораньше, - с силой вдавливая кнопку на брелке, поясняет Кира. - Может, подумали не дожидаться.

Уже не женский праздник, не день влюблённых, и ещё дальше по шкале остался их букетно-цветочный. Яне знакомо такое положение звёзд не понаслышке.

Ночью не хватало прикосновения. Её кожи, её тела. Запаха. От воспоминаний внутри всё пульсировало. Изгибалось. Кошкой в родах. Иногда, лёжа на животе, Яна утыкалась в подушку и старалась не дышать. Но достаточно было одной вспышки сознания, чтобы довести до помешательства и безудержных сдвигов материков. В час ночи она позвонила. Ксюша взяла трубку сразу. Где был её телефон? На подушке? Измученная и слабо соображающая, Яна звучала уверенно и беззаботно:

- Не разбудила?
- Нет.
- Просто хотела услышать... Как ты, оленёнок?

В ответ выдох и резкая тишина. От воображения, как она лежит там с вымещенным дыханием, у Яны стремительно теряется кислород, она бессильно прикладывается лбом к холодной стенке. Молчание длилось буквально пару секунд, за которые мысленно успела одеть Ксюшу по-домашнему в трусики и майку. И так же точно раздеть.

- Я хорошо, - звучит Ксюша тихо.
- Ну хорошо, - повторяет Яна. - Ты в носочках?...
- Что это ты вдруг интересуешься моими носочками? - заостряется подозрением Ксюша. - Хочешь подарить на День рождения?

"Знала бы, чем я на самом деле интересуюсь...".

- А ты хочешь меня пригласить? - неприщучено улыбается Яна, подначивая: - Удивительное дело. Я же никогда не была на твоём Дне рождения.
- Ни-че-го. Удивительного, - сердито выдавливает Ксюша.
- Почему же? Я бы "всосалась" в твою компашку малолетних, - оптимистично фантазирует Яна. - Не веришь? Главное, вовремя ...ржать, - пусть не высокий слог, но наиболее подходящее слово. - Вставлять о птичках. И опять ржать.
- Они для тебя совсем амёбы? То есть. Мы. Я?
- Нет, - искренне спешит опровергнуть Яна. - Но я, на самом деле, думаю, что не смогла бы столько ...ржать, - "О птичках", - мысленно добавляет она.
- О да! Бесконечно ржать ты можешь только надо мной, - отпускает Ксюша.
- Ты неповторима, - Яна расплылась в улыбке. Как-то Ксюша пришла с экстравагантной причёской. Ради лёгкого подкола, Яна сделала пилотку-шляпку из листка журнала и украдкой протянула ей. Ксюша не только не скуксилась, как обычно, а пошла дальше. Наколядовав у собравшихся заколки, закрепила "подарок" в волосах. В довершение, порезала ножом и порвала по вертикали подол узкой юбки. Пародийная помесь манерной леди и едкой оторвы в её исполнении сшибала уморительностью с ног и до слёз. Настоящая звезда вечера. Даже её отец, несколько напрягшийся поначалу, под конец ухохатывался. Но помимо веселья, Янин взгляд уже тогда стремился упасть в прорезь к бедру. Скорее раздражало, чем радовало. Неужели Ксюша сама хотела?... Всё теперь выглядело по-другому. - Я не ожидала, как ты обыграешь ту шапочку.
- А-ха-ха. Я не про то, - смех сворачивается клубком. - Носочки, надеюсь, будут не из бумаги, - кокетливо поддевает тут же.

Они незатейливо болтали ещё какое-то время, попрощались. Утро пришло привычное и хладнокровное. Теперь она курила и думала, что ответить на предложение о встрече.

- Что сказали девчонки? - интересуется Кира.
- Будут с минуты на минуту, - Яна замечает приближающееся авто: - Вон они.

Чтобы не превратиться в чай на кухне, обязательно нужна программа.

Раньше удавалось без. На рассвете вывалиться из клуба в поисках автопати. Или караоке. Случайные квартиры. Из одной такой пришлось вылазить с окна. Дачи. В два ночи стучаться в чужую баню, в манере тургеневских девушек потупив глазки, просить продать водку. Оттягивать за руку самую умную, решившую у чёрта на рогах "словить тачку", с дядей в наколках.

Потом. Где-то между карьерой и личным проплыли бильярдные столы с незакаченными шарами и боулинги с недовыбитыми страйками. Иногда спонтанно. Но чаще по плану.

Теперь. Обязательно нужна программа. Выставки. Плеваться от современного недоискусства. Начиная в первой зале с шага цапли, третью одолевать прыжками зайца. Театры. Подмечать проникновенность игры одного из актёров. Стараться не родить новых мимических морщин, кривясь на натяжку другого. Музеи-галереи. С лиричным видом рассуждать о смотрибельности шедевров в гостиной. Почти дотронуться к прикосновению прекрасного. Замереть в моменте. Словно в застывших красках знаменитой фрески Микеланджело.

Сегодня их ждал квест. Кафе на пару часиков, и - по домам.

За хлопотами дня Яна отвлекалась от мыслей о Ксюше. Надевать носочки, однотонные с радужными вставками. Держать в руке её стопу. Нежным охватом, слегка массируя. Она бы положила к её ногам Млечный Путь. Целовать лодыжку. Голень. Изгиб сбоку от колена. Внутреннюю сторону бедра...

Клок тучи загораживает свет внезапно, и довольно крупный град сыплет на асфальт. Женщины, не дожидаясь парковки новоприбывших, словно очнувшись, непроизвольно ёжатся и озаряются действием. Прогибаясь в плечах, клоня голову и придерживая от ветра одежды, гуськом устремляются к зданию.

- Ян, ты чего там? - оборачивается Кира.

У сигареты сбило градиной пепел. Ледяные частицы сыпало на лоб и по всему лицу, но Яна их не замечала. Впрочем, уже спешила вслед остальным.

Замереть в моменте. Глядя на нечто прекрасное, Яну всегда обуревал вихрь чувств. Востог. Когда фирменный синий выходит из картины Пикассо "Девочка на шаре", наносясь в глубину её собственного тела. Позади тают фон и жёсткая обводка. Зыбкость и непостижимость. Что делала женщина с ребёнком? Подходили к артистам, улыбались ли и о чём говорили. Или это будущее самой девочки, которая сейчас на шаре. А собака и лошадь - бродяга и пахарь?... Осенение. Когда тень рельефов атлета становится продолжением и тенью жизни, проложенной на фоне. Цвета похожи. Жёсткая окантовка момента, твёрдость и приземистость. В ней же - счастливое достижение сверххрупкого, фигура перехода к зыбкому.

Глядя на картину, Яна видит. Видит каждый отдельный цвет и штрих, соизмеряет с другими, улавливает мельчайшие различия, детали и символьность, впускает в себя. До боли. Она чувствует себя рабом и господином. Инструментом восприятия. На растянутом холсте её кожи начертали новые путаные иероглифы, заставив повторить каждый ход и нажим мысли в чужой руке. Господином - она впускает по собственной воле и возвращает кожу на место. Только ей решать, что с этим делать. Жажда. К овладению. Нет, не картиной. Она ей не нужна, и Пикассо не самый любимый художник. Ей требуется нечто другое. Собственный Грааль. Зависть - к найденности выражения художника. Для неё его стиль неприменим. Но она пытается прочитать за картиной человека, мотивы его души и ощущения к миру. Как он стал видеть именно в этой окантовке? Страх. Что за всю жизнь не успеет найти своего и сделать лучше.

"Сходим в К***?" - оказавшись под навесом, написала Яна. К*** был одной из выставочных и интерактивно-производственных площадок Москвы. Ксюшин отец занимал должность в руководящем звене. Раньше - параллельно не больно интересному личному бизнесу, но позже оставил фирму полностью на дочь. Яну звал помогать с инсталляциями. В К*** они могли прийти даже за полночь.



Зашитое клетчатое сердце
Именно тогда Ксюша резко полюбила синий. И его оттенки.

- А что ей думать? За ручку привели, в кресло посадили, - услышала она три года назад, когда вернулась за забытым мобильником. - Она же "кру-утой" дизайнер! - смешок из залы.

Этот парень минут десять назад улыбался ей, кивал и поддакивал. Она до конца не верила, что это действительно про неё. И всё же нечто заставило притулиться возле приоткрытой двери.

- Ксения Валерьевна, - вздрогнула рассекреченная, готовилась выйти и даже натянула подобие улыбки, но это было лишь продолжение презрительного ехидства. - Ксюша-Ксюша - мозги из плюша.
- Но как тёлка - ничего, - позитивно вставляет второй.
- Да мне пох*й, какая она тёлка! Тебя бы двадцатый раз посадили за один и тот же логотип. "А что, блин, поправить?" - "А поиграйте с цветами"! Зла не хватает!... Ё*аная бл*дь... Бесит!...

Стены наваливались на неё, сдавливая грудную клетку, удушая. Тьмой щипет глаза, наливая кровью. Холодный пот на ладошках. Показаться, нагрянуть. Осадить. Уволить. Кричать, какие свиньи. Мерзкие. Вонючие. А сможет ли, не разревевшись? Как маленькая. Унизительно. Под их глумящимися взглядами. Постыженая. Вой бессилия застывает в глотке. Парализует. Трусливая, трусливая. Они ещё что-то говорят. А умеет ли она вообще рисовать? Барабанные перепонки готовы лопнуть. И вытечь навзрыд. Остро нужен воздух. Она не заплачет. Только не здесь. Ноги сами несут прочь.

Выезжая за шлагмаум на своём белом Порше, Ксюша притормозила на повороте. Стопу лихорадило, и получился шаткий рывок. Прохожий, путь которому она перекрыла, оглядел машину, сквозь стекло просочился до лица. В его желчном выражении глаз ничуть не таилось: "Насосала". Она видела вокруг эти взгляды, но раньше не представляла значения.

"Уроды!..." - долго сдерживаемые слёзы хлынули из неё, как из полой пластмассовой куклы, которой в детстве заливала воду через глазницы. В бегстве на газ. Гудок сзади словно из другого мира. - "Откуда в людях столько ненависти?!... Что я им сделала?... Уроды! Уроды!...".

Слёзы застилали зрение. Ксюша не помнила, как добралась до дома отца.

- Ну-ну, не реагируй так, - утешающе рассуждал папа, перенимая от жены тарелку борща. Для него как будто ничего не стряслось. - Что ты от них хочешь? У них нет таких возможностей, у тебя есть. Конечно, будут завидовать. Тем более, ты всех младше лет на пять-десять.
- Ты не слышал, что и как они говорили!... - всхлипнула Ксюша. Новый комок в горле и новое удушье. - Я уволю их завтра...
- Ты не можешь.
- Я могу!
- А причина? - хмыкнул отец, откусывая от ломтя хлеба. - Если бы ты вышла и сказала сразу... А так - проблемно. Самое лучшее - вынудить "по собственному желанию". Или ждать прокола.
- Валер, ну помоги, - обращается его жена, сочувствующе сжимая Ксюшино плечо.
- Что Валера? - буркнул папа. Звон ложки о посуду. - Они же не знали, что она там стоит слушает. Я даже ситуации толком не пойму - молчит же. Чем они были не довольны?... Ксюш, ты хотела фирму? А? Вот тебе задачка.
- Валер, ты не прав, - мягко заронила жена. - Сейчас девочке нужна поддержка...
- Не нужна мне поддержка!... - вскидывается Ксюша с места. Наконец, эти жалостливые объятия с себя. Борщ выкатился с тарелки, расплескавшись по полу. Ксюша рада лиловому пятну на Его белоснежной футболке с эмблемой хоккейного клуба. - Ты никогда меня не понимал! Не мог простить, что мама от тебя ушла!...
- Я уберу, - засуетилась супруга.
- Нет уж, - процедил отец. - Пусть сама убирает. Ты ещё будешь ползать на карачках, за ней подтирать... Чего стоишь? Давай за тряпкой.

Пока Ксюша возится на корточках, папа переоделся в свежую футболку, заботливо поднесённую женщиной. Испачканная отправилась в ванную. Они одни на кухне. Чувствует затылком, как наклонился над ней.

- Понимать в чём, Ксюш? - его голос только делает вид, что спрашивает. - В том, как ты можешь потопить фирму, раскидываясь работниками и ввязываясь в судебные тяжбы? Или как костерила Яну ни за что? В этом вы действительно похожи с матерью. Та тоже её невзлюбила. А знаешь, почему? Потому что Яна, в отличие от многих, видела все её манипуляции и подтрунивала над ними. Жаль, я долго был слеп... - он прервался. - Люблю ли я тебя? А квартира? А фирма? А машина?... Да не поскромнее, а какую сама выбрала... Подумай, доча.
- Она конкурент, - прошипела Ксюша.
- Что?... Да при чём здесь Яна? - не уразумеет отец. Повторяет прежнее: - Подумай, доча.

Уехать "в таком состоянии" Ксюше не позволили. Она лежала в своей нежно-розовой детской комнате с выключенным светом. Лишь малюсенькие лампочки с тёмно-синего экрана над её кроватью робко помигивали, напоминая далёкие годы.

"Сейчас оленёнок Бэмби повернёт историю". Поруганная, растоптанная, непонятая. Даже собственным отцом. Ничтожество. Ксения Валерьевна. "За ручку привели, в кресло посадили". Тупая. "Ксюша-Ксюша - мозги из плюша," - крутится в голове. С комода из темноты на неё смотрит медведь. Когда-то она зашила в него клетчатое сердце, чтобы он мог её лучше чувствовать. Какая глупость.

Если бы можно было зашить чувства в человека... Невзлюбила? Её руки, блуждающие по другой, жаркие поцелуи. Какого вкуса? Нежный прыткий язык, жаждущие губы... Невзлюбила? Ксюша отдала бы всё, чтобы оказаться в её руках. Она бесконтрольно намокает только от одной мысли, как её улыбающиеся губы касаются её. Невзлюбила? Трусы в сторону... Как "ё*аная бл*дь", хочет насаживаться на её пальцы. Как "ё*аная бл*дь", идти за тряпкой, чтобы убрать с пола то, что сама накапала, стоя обнажённая и принимающая из её рук еду. Как "ё*аная бл*дь", смотреть снизу вверх, потираясь щекой о её ладонь. Не знать, будет ли удар или милость. Как "ё*аная бл*дь", делать всё, что прикажет. Невзлюбила? В Ксюшином рту угол подушки, чтобы не проронить вскрика. Когда тело в спазмах, она почти заглатывает наволочку, сотрясаясь одновременно от нового потока слёз. Невзлюбила? Она ненавистна до поджилок, до омерзения.

Ксюша не знала, сколько пролежала скрюченная в позе эмбриона, бесслышно скуля. Сколько из неё вытекло слёз. Дважды или трижды слышала, как отец, крадясь по собственному коридору, ходил курить на балкон через кухню.

Наконец, она лежит на спине и перед ней мерцают малюсенькие лампочки. Успокаиваще. Ободряюще. Заверяюще. "Оленёнок Бэмби повернёт историю". Именно тогда она резко полюбила синий. И его оттенки.

- Па-ап, - Ксюша обнимает его плечи сзади. - Я подумала сменить офис. Из бизнес-центра в какое-нибудь более приватное место. За ту же цену.
- А что здесь не так?
- У них не разрешается особых отделок. Я хочу две тёмно-синие стены, и две - оранжево-жёлтые.
- Хорошо, доча, - соглашается отец.



Полосатый гештальт
Март. Фонарь. Метель.

Безумие.

Безумие не потому, что Ксюша стояла возле "К***" раньше времени. Не потому, что для спокойствия ей не хватило бы всех сигарет от кучки курильщиков, которая то пополнялась, то убавлялась у дверей. Не потому, что ей не было дела до музыкально-этнического, - или какого там, - мероприятия, проводимого в одной из зал "К***".

Со своих шестнадцати Ксюша много успела копнуть и усвоить. Безумие, потому что она не любила Яну. Её болезнь называлась "незакрытый гештальт". Образ, сотканный в Ксюшиной голове, по незаслуженным наградам мог конкурировать с Брежневым. Без бровей анекдота. Не смешно. Совсем.

Не смешно. Шутила плоско и пошло. Про пороки Бэмби, когда с утра вышла на кухню загородного дома непричёсанная. Что такого? Все отдыхали. И почему сердце клокотало, как шмель в банке? Не смешно. Не промах выпить. Лишняя стопка, и флиртовала почти со всяким движущимся. Иногда с участием рук. Никогда - к Ксюше. Казалось, если бы при таком её состоянии их двоих отнесло в лес, она бы трахала лес. Не смешно. Не заботилась об имидже. В приличном костюме могла полезть ногами на стол, потому что ей надо было сделать снимок. На устах то немыслимые категории "кошерных сексшопов", "астральных кротов" и "оргазмов от крапивы", то квас. Всё это с тем видом, будто весь мир попал в наё*ку, и только она знала секрет.

Град на дорогах запорошило снегом. Свободный демисезонный бушлат не справлялся с холодом и ветром. Рука на плече. Ксюша вздрогнула, словно вор на месте преступления, оборачиваясь.

В модной шапке-ушанке, с каскадом каштановых волос по бокам симпатичного личика - её бывшая однокурсница. Некогда провстречались около года. Даже жили вместе. Пожалуй, самые длительные и серьёзные отношения. Ксюша поступила на заочное, когда ей было шестнадцать, и защита диплома осталась в прошлом лете. Хотя их роман с Леной закончился давно, какой-то период продолжали видеться на сессиях. "По старой памяти" иногда оказывались в одной постели.

- Ты что тут делаешь? - Ксюша выдернула наушник, окунаясь в радостный карий взор.

Для Лены она открывала музыку, полную впечатлений средь пастельной и непастельной палитр постельного белья. Из магазина совместно. Но выбирала, скорее, Ксюша. Зато Лена способно шла на красный диплом, начитанная и тонкая личность. Полулёжа в ванной, они рассуждали, какие люди глупые. С попсовыми ценностями. Мелкими душами. После ночёвки у отца, множества потерянных в офисе звонков, появилось новое слово. Уроды.

- Я с друзьями. А ты? - на губах парадный красный. Так странно, Лена примерно одного роста с Яной, но всегда смотрелась ниже. - Может, внутрь? Так легко одета, - резонно трогает за рукав. - Или... ждёшь кого-то?... Пойдём, подтянутся туда!
- Тут ещё немного постою, - на часах без пяти минут встреча. Или нет? - Потом, может, зайду.
- Как у тебя дела? - Лена заранивает взгляд. Заботливый? Рисующийся? Чающий? До Ксюши не было оригинальных шапок и ярких помад...

Могла ли тогда сказать, что хочет совсем в других руках? Быть "ё*аной бл*дью". Ей, которая видела в Ксюше всё лучшее. И окрыляла своим видением. Ей, с которой всегда была честной. Назло пустому миру. Ей, перед кем красиво стояла на коленях, предлагая жить вместе. Подпекаемая "терзанием неизвестности", на самом же деле зная ответ заранее... И смогла бы сейчас?

У Лены новая жизнь. Своя. Наклон головы, нежная улыбка. Медовый свет из-под ресниц теперь раздаётся другим. Не принадлежит.

- Всё тип-топ, - сжато отвечает Ксюша. Ком потери оловом растекается в горле. Она никогда не чувствовала себя настолько одинокой. - У тебя?
- Тоже хорошо... Я тогда пойду.

Сбитая фигура приблизилась сбоку из метели. Внезапное чувство хрупкости. Мандраж. Снежинки кружат, замирая в воздухе. Она с румянцем на щеках, горящие глаза, слегка растрёпанные волосы. Вернуть бы тебе шутку про пороки. Но похоже, моргать с высокой колокольни.

- Привет, - улыбается, запуская по Лене заинтересованный взгляд. В руке у неё... Что это? Безалкогольный энергетик. И пакет в другой.

Ксюша знакомит по именам, не вдаваясь в подробности. Обмен любезностями. Лена отходит, и они одни.

- Давно ждёшь? - её плотоядный взгляд заставляет чувствовать себя дичью. 
- Ты пьёшь эту дрянь? - удивление наконец выражено.
- Редко, но бывает, - оптимистично сообщает, не отводя глаз. - А ты нет? Я ошиблась, и friendly не получилось? - если не брать в расчёт озорные нотки, можно подумать, она искренне огорчилась.
- Что ещё у тебя в пакете по friendly?
- Теперь бы не сказала. Но тебе надо согреться. Коньяк.
- Я выгляжу настолько окоченевшей? - Ксюша смотрит на её губы и не понимает, о чём говорит эта женщина. В действительности, не сильно холодно. Огонь жужжит и жалит внутри. И в каких котлах нагадала, что понадобится согрев?

Охранник из-за стойки провожает их на второй этаж. За дверью темно. Язык жестов с охранником, словно издали краткие: "Нет... Да".

- Ваша коллега? - любопытствует мужчина, включая подсветку и поправляя бордовый галстук. - Припозднились, помощников уже не найти. Как это у вас в творчестве? Музе не прикажешь?
- Как-нибудь своими руками, спасибо большое, - сама вежливость и сладкоречие. - А это, между прочим, дочь Валерия Николаича.
- Да-а?! - изумляется охранник. Его суровое лицо вытягивается почтительностью.

Он хлопотливо окидывает взором рамки и причудливые фрагменты композиций, растасованные по полу продолговатого помещения. Будто желает подхватить все разом и расставить по своим местам. А ведь впервые увидев, Ксюша вообще не хотела за ним идти.

- Что ж, оставляю вас, - предупредительно ретируется мужчина. Чёрный костюм спускается по лестнице и пропадает за пролётом.

Ксюша, как гость, аккуратно закрывает дверь. "Ты знаешь, как кусают шмели? Он будет жить в тебе, жалить твои губы и нутро. Заковывая волю в стеклянную тюрьму. Ты здесь хозяин..."



Кто сидит в мельнице
Яна увидела его сразу. В дальнем углу. Прибытия именно этого экспоната она ждала. Пока охранник прощался, а Ксюша закрывала дверь, Яна успела отставить пакет и направиться к цели. На самом деле, ничего вокруг она уже не замечала.

Красочное пространство, затягивающее душу в магию сюрреалистичных линий. Пропасть элементов и персонажей - брейгелевский стиль. На картине - современность. Горящие вывески. На фоне домов сквер, из него люди. О чём-то говорят. Кто-то спорит. Девушка ведёт утомлённую лошадь. За деревом на лавке спит бездомный. По рельсам первого плана трамвайчик стремится за горизонт. Будто слышен его звук. Теряющийся за шумом пары машин, движущихся вслед. Почти по центру полотна, из-за тянущихся веток, но скорее над - большой экран с рекламой. Возвышается. Дождь только начался. Никто не успел открыть зонтов. Птицы в небе. Крыло одной из них загораживает часть композиции сбоку.

- Интересно? - от внезапности Ксюшиного голоса Яна чуть не выронила напиток.

Она была сейчас в другом месте.

- Ты видишь красный? - не отводя глаз от полотна, спрашивает Яна.
- Решила проверить, не дальтоник ли я?

Яна молча обернулась. Ксюша избавилась от верхней одежды и теперь стояла в жёлтой, с оранжевым оттенком, футболке. Короткие рукава были дополнительно подвёрнуты. Поверх ворота, на верёвочках и цепочках, легли кулончики. Бегущая лошадь. Крыло. Медвежонок. Удивительное дело, раньше Яна их будто не видела. Не придавала значения, как простым побрякушкам. В уголках Ксюшиных губ закралась улыбка. Яна, не моргая, смотрит, как из руки изымается банка с химической жидкостью. Ставится на пол.

- На рекламном щите. Вывески и витрины. Пестрят, но выделяется красный, - перечисляет Ксюша, расстёгивая на Яне дублёнку. - Трамвай... - с плеч уходит тяжесть, возлагаясь на ближайший куб. - Вот сумка ещё у девушки.

За руку с парнем из сквера. Кажется, увлечена аксессуаром больше, чем своим спутником. Тот, в свою очередь, общается по мобильному.

- А что ты видишь у Брейгеля? - это один из любимых художников Яны. Года два назад не могла не заметить обновлённую "одёжку" Ксюшиного телефона. - У тебя "Фламандские пословицы" на чехле, не так ли? - они настолько близки, что ноты их парфюмов сливаются. Прикосновение пальцев к талии тает.
- Поговорим об абсурдизме и сатире? О влиянии Босха, быть может? - иронизирует Ксюша. - Или о технике масляной живописи на досках?

Всё это темы искусствоведения по творчеству голландца.

- Нет, - Янин взгляд падает на изображение игральных "костей" и карт на Ксюшиной футболке. "Как карта ляжет и - жребий брошен?". - Что видишь именно ты?
- Помимо того, что дома, в папином кабинете висели репродукции Брейгеля? И я всё время содрогалась, глядя на мельницу с "Пути на Голгофу"?...
- Содрогалась? От мельницы?

"Хоть не "Сад земных наслаждений" Босха...", - думает Яна.

- От мельницы, - подтверждает Ксюша. - Ты не знала? Это забавно. Папа с детства пичкал символами и значениями. Обильно так. Глобальными. Небо, например, - высота и бесконечность. Как сейчас помню, он произносил непонятные слова, - Ксюша усмехнулась. - Типа трансцендентность, порядок во вселенной... Нет бы просто сказать, как обычным детям: там живёт добрый дедушка, который позаботится о тебе... А я смотрела в небо и пыталась представить хотя бы бесконечность. Которая явно не помещалась в мою черепную коробку... Крыло - сила воли, свобода, преодоление границ земного мира. Это было ещё как-то понятно. Я даже пыталась взлететь...
- Разбегалась? - Яна живо представила белокурую девочку, распахнувшую руки. Нежность заполнила лёгкие.
- Ну да. Глупость...
- Нет-нет, почему? - стремглав выдыхает Яна. - Я тоже. Да все дети, пожалуй!
- Так или иначе, у других не было мельницы.
- Один из самых сложных символов...

То, чего боится сама Яна. Упустить. Не успеть...

- Время, - припечатывает Ксюша. - Перемалывающее всё и вся. Но самое пугающее - кто именно там сидит. В средние века мельница была местом сходок и порока, нечистым пространством. Дьявол превращался в мельника. Но ещё раньше всё устройство мира представлялось с кружением звёзд, как у большой мельницы. Апостолы получали муку, а Христос раздавал хлеб... Он был на той репродукции с крестом. Люди таскали хлеб. И кто-то сидел в мельнице.
- Всё это тебе рассказывал отец? - холод ужаса ползёт по венам. - Сколько тебе было? Ты вообще знала, кто такой Иисус?
- Лет восемь. Мама не разрешала ходить в ту комнату... Про Иисуса? Да, вкратце о страдании за грехи людей. Потом папа подарил детскую Библию. Но сначала был мельник.
- Надеюсь, ты не открывала взрослую.

Ксюша моргнула.

- Опять прикалываешься? - недоверчивый обидчивый взгляд. - Я совсем для тебя маленькая?
- Нисколько, - Яна смотрит на Ксюшу с невыразимым чувством, но, чем бы ни было, оно точно далеко от юмора.
- А что тогда?
- Там жестокий Бог.
- Мы... Кажется, мы сошли с темы. Ты хотела поговорить о картине...
- Не важно, - Яна подводит руку к её пояснице. - Сейчас это точно не важно, - смотрит в глаза, зрачки которых начинают медленно расширяться. - И ты... всё же полюбила Брейгеля? - рука на спине и нежно подталкивает к себе.
- Полюбила... - выдавливает Ксюша почти в губы.



Призрак
Нежные губы так близко, что у Яны заходится в уме. Память о них столь сладка, что будоражит сразу бездной призрачных видений. Поцелуев. Мягких и влажных, дразнящих и играющих. Стонов. Мелодичных и тягучих, рваных с всхлипом и резким, резким удушливым выкриком. Контрастов затиший. Диких. Когда проваливается пространство. А ведь ещё неделю назад Яна легко могла представить Ксюшу с парнем. И не моргнуть глазом. Мельницы в её зрачках, что движутся сейчас в переплетении взглядов, - заметил бы их избранник? Или сразу вторгся в рот? Лёгкое напряжение на лице. Ждущее. Желающее.

У Яны заходится в уме от её "полюбила". Хотя совсем не ей было посвящено. Ксюшин призрак являлся слишком часто в последние три дня. И даже раньше. Морщил нос на прежние методы, когда сидела за новым проектом. Вызывал улыбку своим пороховым ликованием, что в кои-то веки не "дурак" в карты, - когда видела радость от сомнительного успеха. Невзначай напоминал все подколы, когда оказывалась в комичных ситуациях. Теперь. Блудил по кабинету, демонстрируя разнообразные позы, умения и аксессуары сексшопа. Дышал над ухом, когда открывала ключом дверь в квартиру и не попадала в скважину. Забирался под одеяло в неглиже, когда пыталась уснуть.

- Если бы я знала, что тебя так заводит Брейгель... - произносит Ксюша маняще размеренно и с хрипотцой.

Не отрывая взгляда, Яна молча разделывается с её ширинкой. Пуговица. "Молния". Шелковистая ткань трусиков. Рука ещё не успевает пойти дальше, как у Ксюши стремительно срывает дыхание, а веки опускаются на помутневшие глаза.

- Не закрывай.

Ресницы послушно вздымаются, обличая невероятной глубины зрачки в серо-голубой обводке. Их обладательнице это определённо стоило усилий.

- Хорошая девочка... - поощрительно бормочет Яна. Когда пальцы достигают другого шёлка, рука на спине ощущает дрожь изгиба, а голос рассыпается соломенной постройкой на ветру: - Господи, какая ты намокшая... - эпицентр чувственности тронут неотрывным движением.
- М-м, - отвечает Ксюша томным приятием.
- Всегда так?... С другими...
- Да, - блуждающий всполох в её взгляде. - Бывает...

Руки уходят с позиций. Ксюшина футболка ползёт вверх. Молодая женщина поднимает руки, позволяя полностью снять. Лифчик также лишается своего пристанища. Расстёгнут и устранён.

- У тебя красивая грудь, - пятерня опытно охватывает полушарие. Обретает в объятии, сжимает. Сосок твёрдый и цепляющийся. Вперивается и льнёт к шероховатой ладони, испещрённой начертаниями хиромантии. - Сними джинсы. И трусы.

Дождавшись исполнения, в полушаге от, Яна сдержанно осматривает тело. Из одежды на нём остались только носки. Слегка сутулящаяся, но уверенная осанка. Естественная, знающая себя, поза. Безыскусные свидетельства страсти. Грудь. Осеняемая неровным дыханием. Чуткие вершины. Напряжённые. Сок. Источаемый на бёдра. Запах. Едва различимый, но выраженный. Взгляд. Обнажённый туманный и... стыдливый?

В одном порыве Яна подхватывает под ягодицы и спину, губы вливаются в податливые уста. Двумя руками в волосах, Ксюша вжимает её голову в себя, мято и беспомощно изнывая в рот. Держится. Пятящаяся и вымещаемая к стенке. Пока не припадает лопатками к холодной вертикали, спуская сдавленный стон. Его тональность меняется, когда пальцы возвращаются на покинутый участок.

- Ты же знаешь, что делаешь... - овладевая без прелюдии, Яна задыхается от её горячности.
- Яна... - откликается Ксюша. - Да.

В надменном темпе толчки становятся самонадеянными и небрежными. Голова по-прежнему в Ксюшиных руках. Тонкие пальцы в волосах рассеянно и робко ласкают затылок. В лице же Ксюшином полная буря, выплёскиваемая гулкой знойностью звучания. Яна сама постанывает и издаёт распалённые охи, будто заражённая. Будто её голоса не хватает, чтобы разверстые серо-голубые глаза с чередой внутренней погоды, дрогнули в новый и новый раз.

- Так? - интересуется Яна, обращая взгляд к колебаниям её упругих грудей и накрывая одну из них свободной рукой, большим пальцем взводя под сосок. - Тебе нравится?...
- Да... - выжимает Ксюша. Тучка на радужке.
- Любишь секс, оленёнок? - наговаривает Яна. - Любишь, когда трахают?...
- Боже... да... - выдыхает Ксюша. Мерцание на оболочке. И снова отяжеление век.
- Милая... Не закрывай...

Яне трудно вспомнить, смотрел ли на неё кто-нибудь так. Когда-нибудь. Чтобы до абсурда пронимало каждую клеточку переродиться в этих линиях и изгибах выражения лица. В тайнах её чувств. В петлях мельниц зрачков. У Яны заходится в уме. Внизу живота мир давно сошёл с катушек, и тропические ливни снов наяву обрушиваются на сады древнейших красочных цветов с тугими извивающимися стволами, ползущими к горлу.

- Девочка... - её усилия живут вне собственной воли, расшатанные и непринуждённые. Порочные и вожделеющие. Она берёт её двумя пальцами внутри, лишь притрагиваясь подушечкой третьего к внешнему очагу. Трахает. Как распущенную и горячую, успевшую изведать множество удовольствий. - Смотри на меня... Чья ты?
- Твоя...

Что бы вы делали со своим материализовавшимся призраком? Яна знала, что ей делать со своим. Трахать, насаживая на пальцы. Произвольно пихать их в нежный омут. Бесцеремонно мять и изводить её грудь, беспорядочно подцепляя и сжимая соски.

- Чья?
- Твоя-а!... - Ксюша захлёбывается в стонах. Её взгляд, населённый тысячью оттенков, проливается слезами. Тело в спазмах...



Сиреневое небо
Ксюша застёгивает пуговицу на джинсах. Её она оставила напоследок. Обувь на ногах, и футболка поверх лифчика.

- Ты хотела распить коньяк. Можно поехать ко мне, - пряча взгляд, предлагает Ксюша.
- Мне надо выгулять собаку, - тактичный отказ в свойственной манере. Получила своё, что ещё можно ожидать? Уже стоит возле двери с пакетом в руке. Пустая банка внутри него. Бушлат в другой её руке смят в ухвате, как держат большую тряпку. Ксюша повесила его у входа на близстоящем экспонате. Вероятно, ценном. - Хочешь со мной? Но предупрежу заранее, тебе может не понравиться то, что увидишь.
- Трупы в холодильнике? - забирая протянутого кощунника, Ксюша не хочет извиняться.
- Не совсем, - хмыкание на юмор.
- Тогда всё в порядке.
- И это тоже... не совсем.

Слегка склонённая, Ксюша выбрасывает вопросительный взгляд, застёгивая нижнюю пуговицу.

- Бардак? - наконец, доходит.
- Я бы предпочла называть творческим беспорядком, - улыбка на губах не выглядит стеснительной.

Ксюшу воспитывали в достаточно строгих правилах. Игрушки в коробке. Ежедневная уборка. Пощёчина от матери, когда изгваздала мороженным новый комбинезон. Наследие заложилось. Жили с Леной - учила правильно расставлять посуду и не терпела ложек на столе.

- Как не называй, сути не изменит, - выражает Ксюша.
- Простите, пожалуйста, - улыбка теряет гостеприимность, смешиваясь с едкостью. - Тридцать пять лет как-то разбиралась, как жить. Тебя забыла спросить. Езжай к себе.
- Нет.
- Тогда не п*зди.

Они едут в Ксюшиной машине молча. По алкоголю предполагалось такси, оставив авто. Благо, "культурное здание" с плешивыми красными коврами, в котором жил офис с белыми стенами, находилось неподалёку от "К***".

"Не п*зди", - нажимая на педали, Ксюша стискивает тонкими пальцами обруч руля. Не п*здит. "Ё*аная бл*дь", ей даже не разрешалось закрыть глаза. Не п*здит. Лгала, что с другими так же "бывает". Не хотела, чтобы возомнила из себя... Не п*здит. Расплакалась, как сопливая малолетка. Не п*здит. Сжимая её затылок и не смея отвернуть лицо, просила ещё...

В салоне звучит Halsey - "Colors". "...And now I'm covered in the colors. Pulled apart at the seams. And it's blue. And it's blue"*.

Всё вверх дном. "Красотка" закрывала глаза с Ричардом Гиром. Кто оставляет авто ради пары стопок, которые даже не наполнились? Неряшество ты называешь творческим беспорядком. Есть ли для тебя хоть какие-то мерила, кроме собственной "высоты мысли"? Святое, кроме искусства?

С динамиков льётся: "You were red and you liked me because I was blue. You touched me and suddenly I was a lilac sky. Then you decided purple just wasn't for you"**.

Как влага в липкие трусы.

Не п*здит. Связана по рукам и ногам сиреневым небом, а во рту фиолетовый кляп.


_______________
*И теперь я вся в цветных пятнах. Разорвана по швам. И всё синие. Всё синее...
**Ты пылал красным, и я понравилась тебе, потому что синяя. Ты дотронулся до меня, и внезапно я стала сиреневым небом. А потом ты решил, что фиолетовый - просто не для тебя.