Именно тогда Ксюша резко полюбила синий. И его оттенки.

- А что ей думать? За ручку привели, в кресло посадили, - услышала она три года назад, когда вернулась за забытым мобильником. - Она же "кру-утой" дизайнер! - смешок из залы.

Этот парень минут десять назад улыбался ей, кивал и поддакивал. Она до конца не верила, что это действительно про неё. И всё же нечто заставило притулиться возле приоткрытой двери.

- Ксения Валерьевна, - вздрогнула рассекреченная, готовилась выйти и даже натянула подобие улыбки, но это было лишь продолжение презрительного ехидства. - Ксюша-Ксюша - мозги из плюша.
- Но как тёлка - ничего, - позитивно вставляет второй.
- Да мне пох*й, какая она тёлка! Тебя бы двадцатый раз посадили за один и тот же логотип. "А что, блин, поправить?" - "А поиграйте с цветами"! Зла не хватает!... Ё*аная бл*дь... Бесит!...

Стены наваливались на неё, сдавливая грудную клетку, удушая. Тьмой щипет глаза, наливая кровью. Холодный пот на ладошках. Показаться, нагрянуть. Осадить. Уволить. Кричать, какие свиньи. Мерзкие. Вонючие. А сможет ли, не разревевшись? Как маленькая. Унизительно. Под их глумящимися взглядами. Постыженая. Вой бессилия застывает в глотке. Парализует. Трусливая, трусливая. Они ещё что-то говорят. А умеет ли она вообще рисовать? Барабанные перепонки готовы лопнуть. И вытечь навзрыд. Остро нужен воздух. Она не заплачет. Только не здесь. Ноги сами несут прочь.

Выезжая за шлагмаум на своём белом Порше, Ксюша притормозила на повороте. Стопу лихорадило, и получился шаткий рывок. Прохожий, путь которому она перекрыла, оглядел машину, сквозь стекло просочился до лица. В его желчном выражении глаз ничуть не таилось: "Насосала". Она видела вокруг эти взгляды, но раньше не представляла значения.

"Уроды!..." - долго сдерживаемые слёзы хлынули из неё, как из полой пластмассовой куклы, которой в детстве заливала воду через глазницы. В бегстве на газ. Гудок сзади словно из другого мира. - "Откуда в людях столько ненависти?!... Что я им сделала?... Уроды! Уроды!...".

Слёзы застилали зрение. Ксюша не помнила, как добралась до дома отца.

- Ну-ну, не реагируй так, - утешающе рассуждал папа, перенимая от жены тарелку борща. Для него как будто ничего не стряслось. - Что ты от них хочешь? У них нет таких возможностей, у тебя есть. Конечно, будут завидовать. Тем более, ты всех младше лет на пять-десять.
- Ты не слышал, что и как они говорили!... - всхлипнула Ксюша. Новый комок в горле и новое удушье. - Я уволю их завтра...
- Ты не можешь.
- Я могу!
- А причина? - хмыкнул отец, откусывая от ломтя хлеба. - Если бы ты вышла и сказала сразу... А так - проблемно. Самое лучшее - вынудить "по собственному желанию". Или ждать прокола.
- Валер, ну помоги, - обращается его жена, сочувствующе сжимая Ксюшино плечо.
- Что Валера? - буркнул папа. Звон ложки о посуду. - Они же не знали, что она там стоит слушает. Я даже ситуации толком не пойму - молчит же. Чем они были не довольны?... Ксюш, ты хотела фирму? А? Вот тебе задачка.
- Валер, ты не прав, - мягко заронила жена. - Сейчас девочке нужна поддержка...
- Не нужна мне поддержка!... - вскидывается Ксюша с места. Наконец, эти жалостливые объятия с себя. Борщ выкатился с тарелки, расплескавшись по полу. Ксюша рада лиловому пятну на Его белоснежной футболке с эмблемой хоккейного клуба. - Ты никогда меня не понимал! Не мог простить, что мама от тебя ушла!...
- Я уберу, - засуетилась супруга.
- Нет уж, - процедил отец. - Пусть сама убирает. Ты ещё будешь ползать на карачках, за ней подтирать... Чего стоишь? Давай за тряпкой.

Пока Ксюша возится на корточках, папа переоделся в свежую футболку, заботливо поднесённую женщиной. Испачканная отправилась в ванную. Они одни на кухне. Чувствует затылком, как наклонился над ней.

- Понимать в чём, Ксюш? - его голос только делает вид, что спрашивает. - В том, как ты можешь потопить фирму, раскидываясь работниками и ввязываясь в судебные тяжбы? Или как костерила Яну ни за что? В этом вы действительно похожи с матерью. Та тоже её невзлюбила. А знаешь, почему? Потому что Яна, в отличие от многих, видела все её манипуляции и подтрунивала над ними. Жаль, я долго был слеп... - он прервался. - Люблю ли я тебя? А квартира? А фирма? А машина?... Да не поскромнее, а какую сама выбрала... Подумай, доча.
- Она конкурент, - прошипела Ксюша.
- Что?... Да при чём здесь Яна? - не уразумеет отец. Повторяет прежнее: - Подумай, доча.

Уехать "в таком состоянии" Ксюше не позволили. Она лежала в своей нежно-розовой детской комнате с выключенным светом. Лишь малюсенькие лампочки с тёмно-синего экрана над её кроватью робко помигивали, напоминая далёкие годы.

"Сейчас оленёнок Бэмби повернёт историю". Поруганная, растоптанная, непонятая. Даже собственным отцом. Ничтожество. Ксения Валерьевна. "За ручку привели, в кресло посадили". Тупая. "Ксюша-Ксюша - мозги из плюша," - крутится в голове. С комода из темноты на неё смотрит медведь. Когда-то она зашила в него клетчатое сердце, чтобы он мог её лучше чувствовать. Какая глупость.

Если бы можно было зашить чувства в человека... Невзлюбила? Её руки, блуждающие по другой, жаркие поцелуи. Какого вкуса? Нежный прыткий язык, жаждущие губы... Невзлюбила? Ксюша отдала бы всё, чтобы оказаться в её руках. Она бесконтрольно намокает только от одной мысли, как её улыбающиеся губы касаются её. Невзлюбила? Трусы в сторону... Как "ё*аная бл*дь", хочет насаживаться на её пальцы. Как "ё*аная бл*дь", идти за тряпкой, чтобы убрать с пола то, что сама накапала, стоя обнажённая и принимающая из её рук еду. Как "ё*аная бл*дь", смотреть снизу вверх, потираясь щекой о её ладонь. Не знать, будет ли удар или милость. Как "ё*аная бл*дь", делать всё, что прикажет. Невзлюбила? В Ксюшином рту угол подушки, чтобы не проронить вскрика. Когда тело в спазмах, она почти заглатывает наволочку, сотрясаясь одновременно от нового потока слёз. Невзлюбила? Она ненавистна до поджилок, до омерзения.

Ксюша не знала, сколько пролежала скрюченная в позе эмбриона, бесслышно скуля. Сколько из неё вытекло слёз. Дважды или трижды слышала, как отец, крадясь по собственному коридору, ходил курить на балкон через кухню.

Наконец, она лежит на спине и перед ней мерцают малюсенькие лампочки. Успокаиваще. Ободряюще. Заверяюще. "Оленёнок Бэмби повернёт историю". Именно тогда она резко полюбила синий. И его оттенки.

- Па-ап, - Ксюша обнимает его плечи сзади. - Я подумала сменить офис. Из бизнес-центра в какое-нибудь более приватное место. За ту же цену.
- А что здесь не так?
- У них не разрешается особых отделок. Я хочу две тёмно-синие стены, и две - оранжево-жёлтые.
- Хорошо, доча, - соглашается отец.