Буквой "В". Рисовать себя тётя Рая предлагала именно таким незамысловатым образом. Буквой "В" на двух палочках. А сверху "о" в завитушках. Пышных форм женщина, с круглым добродушным лицом, тётя имела довольно худые ноги. Выразительные глаза, сквозь линзы очков, лучились внутренним светом, а в гневе темнели. Крупные каштановые кудри с рыжиной со временем приобретали всё больше проседи. Однажды они стали белые, как облака.

— А как ты думаешь? — Ксюша подала картонный стакан с кофе и опёрлась о барный стул. Словно вытянутая "Ф" или "i". — Мы делали всё, — выразительно подчеркнула она. — И с ней, и с другими. К твоему сведению, я была больше актив... Чёрт, правда? Ты думала, что я гетеро?

Чёрт, правда? С длинными изящными пальцами, охватившими свой стакан. В расслабленно-уверенной позе, способной созвать табун поклонниц. Если б они только знали... "Чёрт, правда?" — звучало не иначе, как приглашение к сексу.

— Даже так? — приподняла подбородок Яна, погуливая взглядом поперёк её лица к короткой стрижке и кончикам ушей. — М-м, когда ты нанимаешь очередную девочку, ты... оцениваешь её попку и потенциал воздыхательно таять в твоих руках? — аппетитно рассуждала, пригубляя напиток.
— Сука,... нет, — отмела Ксюша. — Бизнес — это бизнес. Я его разделяю. В отличие от некоторых, у кого полный арсенал в кабинете... Между прочим.
— Какая взрослая... — похвалительно отметила Яна. — Ваниль.
— Ваниль, значит?... — прищурила Ксюша.
— Мы тут встречались с твоим отцом. У него весьма относительные представления о характере твоей взрослости. Это всё очень мило. Но мне кажется, я скоро начну кончать от накала, — Яна задумчиво касалась подушечкой пальца края стакана. — Ваниль? Да, это о кофе.
— А, — коротко мотнула головой Ксюша, спасённая от медитации. — Я попросила добавить сироп, — пояснила она вкус и любопытствующе запустила: — Тебя заводит... напряжение?... Ложь?...

Яна помолчала с несколько секунд, не моргая.

— А тебя? — наконец, вернула она, внимательно наблюдая за лицом и дрогнувшими уголками губ. — У тебя никогда не было чувства, что неспособность к вранью лишает определённой приключенческой сладости, зова авантюризма? Да и что есть ложь, а что — воображение? Серая правда — серые будни, м?

Серый забор. С колючей проволокой. "Первый раз всегда непривычно, — сумбурный щебет низкорослой женщины в нелепой кофточке. — Не переживайте так. Здесь все люди". "Нет-нет, всё нормально!" — Яна ехала несколько часов. "Из Москвы, что ль? Тут магазин совсем близко... Но всё необходимое... Можно чуть доплатить, сами фьюить, — взмах рукой, имитируя чудеса незримой скатерти-самобранки. — Доставят с голубой каёмочкой. Только фамилию назовите. Сервис, так сказать...". Металлический лязг. Звон ключей и замков. За стеклом — парень двадцати лет. Один его глаз едва проглядывал из-за сильного отёка. Красные, синие и бурые пятна неузнаваемого лица, искорёженного следами побоев и гримасой боли. Позже выяснится, что сломано несколько рёбер. Духота бессилия. Энная, неподсчитанная. Поддых-навыворот — будто в первый. Не показывать. Глаза в глаза — не показывать. "Как мама? Как Таня? Как баб-Рая?" — резкий, больной; держащий, словно удар, всхлип в саднящих челюстях.

Всепонимающе злиться. На племянника Антона, по-дурацки загадочно убившего человека — одноклассника. На адвоката, обнадёжившего по условному. На следователя, вытянувшего, словно из рукава, свидетелей угроз Антона — а детских ли в семнадцать? На родителей погибшего — с их истерией горя, обвинений, покушений. На сестру Юлю, единственного очевидца, показания которой итак подвергали сомнению. Выставить же сына невменяемым было вдвойне неважной идеей. Завралась, пыталась подкупить экспертную комиссию — едва сама не очутилась на скамье. Яна злилась на себя, что не смогла ничего сделать. Она понимала всех. И злилась на каждого. На нелепую кофточку, довольно грубо сбегая от новой трансляции местечковых чудес и не пытаясь быть более хорошей, чем есть. В машине звучание Abel Korzeniowski и Ludovico Einaudi. После неудобного и безумного секса отказала перемотка "вперёд". Места, места. Сизые, она проезжала их в другом пути. Не сладкий и не терпкий. Не древесный и не цветочный. Запах, памятный от Ксюши, Яна ни с чем не могла сравнить. Эротично тугой и одновременно свободный, он таил энергию побега. В астрале на кончике зажжённой сигареты. Приспущено окошко, выдыхая дым. В салон свежий воздух. Гулкий, влажный, седой.

— Ты знала, да?... — Ксюша поднесла к губам кофе.
— Что?
— Что моя фантазия стала развиваться в ходе самого рассказа... Новыми, не совсем true color красками.
— Это было нетрудно, — не отрывая взгляда от лица молодой женщины, Яна завязала в узелок израсходованные бумажные пакетики порционного сахара. — А что такое правда? У каждого своя. Правда матери осуждённого. Правда родителей умерщвлённого. Правда мальчика с покалеченной судьбой... Капучино — он горький или молочный? Или всё это — химия? Правда ли, что мы рождены в России, или говоря обо мне — в СССР? Или наша настоящая Родина — мир, вселенная?... По сути, правда — это тоже воображение. Зачастую, более ограниченное. Так что да, все врут... — Яна вскинула руку с часами. — Где наши гуси-лебеди? Осталось пятнадцать минут до встречи.
— Мои где-то возле центра, — сообщила Ксюша.
— Ты допила?

Они двигались к выходу мимо ярко-освещённых остеклённых прилавков с эклерами, тортиками, пончиками. Бармен-кассир желал хорошего дня и заходить ещё.

— И ты, конечно, будешь врать клиенту, что его продукция — супер? — поинтересовалась Ксюша набок.
— Разумеется, — вполголоса подтвердила Яна. — Даже хвалить. Все используют дешёвые материалы. Главное, как подают. И я обязательно обращу внимание, что дизайн — не очень. Правда, к нему придётся кое-где заменить материал...
— Мы собираемся взяться за дизайн одежды и обуви? — удивилась Ксюша. — Это что-то новенькое.
— Мы? — улыбнулась Яна. — А как же конкуренция и правило не мешать бизнес с личным?
— Иногда стоит быть гибче, — качнула плечом Ксюша, одаривая соблазнительной полуулыбкой. — И потом. Думаю, с заказчиком пригодятся мои самораскручивающиеся фантазии.