Дверь заперта. Яна повернулась в сторону ожидающей Ксюши. Она в той же позе, бедро на столе. Смотрит пристально, лишь дыхание едва заметно зашумело при приближении.

Когда это началось? Яна уже видела этот открытый внимательный взгляд. Года четыре назад выбрались на природу. Две собаки, Янина и - друга Ксюшиного отца. Рычание кобелей. "Да-да, и полетит твой шариком по полю". Мало, что могло вывести из себя, но одно - всегда. "Значит, будешь драться со мной", - от ярости стаканчик из тугого толстого пластика чуть не треснул в руке. Уничижительный взгляд на её габариты не пугал. - "Будет в твоём духе, раз любишь на слабых: женщины и собаки". Никому не понравилось. Углы не по фен-шую. Ведь давеча он же ей за сигаретами бегал, от мужчин солидарность, подтягивающая женскую. Только Ксюша молчала с внимательным испытующим взглядом. Неудобство и колебание. Может, Яне почудилось на оттенок в огорошенности мужика, что попала в точку? Не с собаками. Её женщина нашла её за домом, нервно курящую. Утешительно целовала. Привкус досады за непонимание. Ксюша стояла здесь же, с выражением отвращения. Яне уже всё равно, она не хочет думать. Напряжение сорвалось в рьяные ласки. Достаточно красноречивые, чтобы прогнать непрошенного оценщика...

Янина рука нежно проходит на Ксюшину хрупкую спину, как в танце, чуть выше талии. Сквозь плотную ткань платья чувствует бездвижную податливость и позволение. В её широко раскрытых глазах смешаны смятения прошлого. Брови, по моде, их естественной формы, - два отдельных крыла в плавном застывшем полёте под ровной гладью безмятежности лба. По-детски открытого. Такого уязвимого. С его разноголосыми мыслями, опасениями, поиском света. Лишь неровное дыхание, то затаиваемое, то старательно приглушённо выходящее, выдаёт внутренний трепет. А костяшки пальцев опирающейся на стол руки, сжимающей мобильный, побелели. Припухлые губы пригласительно приоткрыты. Едва-едва. Но этого хватает, чтобы вызывать почти неодолимое притяжение.

- Когда это началось? - произносит Яна вслух в интимности одного воздуха, балансируя на зыбкой грани.
- Какая разница? - звучит пружинисто импульсивно, но вместе, шатко хрипловато, боящееся оттолкнуть грубостью.
- Скажи, - Яне важно знать.
- Давно, - после паузы проливается из губ полушёпотом.

Сердце нарушено, сжатое до предела, подобно её игрушке-гаджету, атрибуту взрослой песочницы. Льнущая ласка пальца к пальцу их свободных рук. Просящее о милости в доверительном переплетении. Костяшки второй Ксюшиной руки начинают приобретать телесный цвет, разжимая игрушку.

- Когда?
- Ты назвала оленёнком. Бэмби, - улыбка скользнула в краешках губ, но взгляд остаётся серьёзным.
- Это было... очень давно.
- Ты сказала: "Сейчас оленёнок Бэмби повернёт историю", - напомнили губы о далёком прошлом. - Я не сразу научилась втыкать в твои приколы.
- И что ты почувствовала?
- Глупость. Не хочу об этом...
- Обещаю не шутить, - рука выполняла осторожный нежный ход по её спине.

Ксюшины глаза слегка прикрылись, веки тяжелели от томности.

- Тогда мне казалось, что весь мир лежит у моих ног, - промолвила она глухо.

Яна не смогла больше сдеживаться и, с секунду продлив взгляд на глазах, приложилась к Ксюшиным губам. Проникая в мягкую чувственность её миров, она скорее ощутила, чем услышала, сдавленный стон. Ксюша отвечала заманивающим приятием, замешивая с прыткой распутностью. Боже, она совершенно точно знала, как хороша, и что делает...