По древнему обычаю одного дикого племени, мальчику причиняли боль, как только у него просыпалось либидо. Вырастали мужчины, склонные к насилию. Суть ли родить обозление? Ибо когда от мира плачешь, он отворачивается. Или, может, для особо дикого удовольствия женщин того племени?

Бледные ягодицы несут два замысловатых рисунка. Покрасневшие полосы в слиянии со столь же зардевшимися пятнами. На живом холсте плоти. Единстве. Переходящем в изгибы поясницы и хребта. По каждому позвоночку.

По каждому позвоночку. Смешанная магия её полуулыбки, когда шутка про пороки Бэмби - с всклокоченными, тогда ещё длинными, волосами, - была всё же весёлой. Теряемых и обнаруживаемых под кожей. Её нервное неукюжее вылавливание пакетика чая, с досады влезая пальцами в кипяток, потому что "не дождёшься!". Изящество рельефов и впадинок. Цветочный запах закатного лета, выжимаемого в её глазах, когда за домом целовала другую.

Ксюшины плечи слегка прогнуты вниз над столешницей. Переплетаются свет и тень, растворяясь друг в друге. Янина рука крепко держит прядь атласных лент, между двух связанных ими запястий. Ягодицы с нанесёнными узорами теперь не рвутся в бегство, но сговорчиво выставлены навстречу. В кулаке вовсе не атлас, а пучки нервов. Так, наверное, держат удила у нравной лошади, грозящей исполнить на дыбы. Когда пыхтение сменяется ожидательным говением...

Заклинательницей животных Яну нарекли с детства. По пятам ходил табор печалеочих дворняг, а в руки давались бесовские кошки. Впервые на кобыле, ей попалась бесстыжая призёрша. Ничего среднего между шагом и галопом она не признавала. Её пригожая рысь под внимательным станом была сродни чуду.

Сейчас, глубоко очарованная, как от всего живого и сущего, Яна осторожно двинулась бёдрами вперёд. При этом, не давая спуска рукой, но слегка подтягивая на себя. Сладкий стон из нежных уст, подпухших от поцелуев. Она не видит, но знает об их умопомрачительности...

- Хорошая девочка... - кончики пальцев завороженно поводят по розовому участку на одной из ягодиц, восприимчивых к легчайшему. В Яне закручиваются мельницы от порыва к звериному овладению до пронзительности смыслов внутренней борьбы за прекрасное. - Дай мне коснуться...

В Ксюшиных интонациях долгожданного наслаждения скрипят спотыкающиеся мысли. Она пока не понимает, не хочет включать мозг, но губы, против всего, издают мелодией полунадрыва:

- Куда захочешь...

Яне всегда нравилось волшебство момента, когда управляемая ею толща, преодолев упругий перепад, погружается, уходит и утопает в источаемую жажду. К постижению и освоению, чтобы коснуться глубин непознанного. Но вместе с тем Яна совершает кое-что другое. Она укладывает себя на место Ксюши. С её телом. Характером. Сложной органикой души. Под каждый реагирующий штрих проявления. Под её кожей пытается представить ощущения и желания. И хочет открыть то, чего та сама о себе не знала.

- Я хочу до дна... - когда окунается глубже, она внутри...


{Четвертью часа ранее}

- Такая мокрая... - тихо замечает Яна. - Вспоминала прошлый раз?

В Ксюшиных глазах царит поволока.

- Да, - она утвердительно моргнула вместе с произнесением.
- Думала вчера?
- Да.
- Хотела умолять взять тебя? - палец продолжает трогать её внутри.
- Ты шутишь?... - на Ксюшином лице пробежала бунтарская судорога, но тут же оказывается вымещена: - Да.

Яна по-своему относилась к боли. К физической. Зудящие от бега и подтягиваний мышцы родили силу. К моральной. Пуская негативную информацию, она научилась видеть сложные краски.

- Почему не написала?
- Не хотела, - говорит Ксюша правдивое. - Ни писать. Ни звонить.
- Хотела явиться без приглашения?
- Хотела, чтобы пригласила... - вымученно отзывается Ксюша. - Может, заткнёшься уже?...
- Какая дерзкая, - Янина вторая рука оказывается на её скуле, подхватывая большим пальцем под челюсть. Подбородок чуть возвышается, создавая прекрасную линию. Хватка аккуратная, но жёсткая. Секундный страх в Ксюшиных глазах быстро сменяется почти нескрываемым удовольствием.
- Прости, - извинение созвучно насмешке, и Яна чувствует себя мальчиком с проснувшимся либидо из дикого племени.

Не отрывая руки, удерживающей голову, она медленно выходит пальцем, пристально наблюдая за лицом. Ни стыда, ни усталости. Ксюша невозмутима, знает, что будет продолжение. Не вымолвит ни слова желания. Яна уже слишком в капкане. На удочке. По жабры. А её зверолов непокорно истекает на руку. Изматывает. Нечем дышать в закипании.


{Сейчас}

Толчки становятся упрямее и твёрже. Ксюша знает, за что. Ещё не быстрые, но всё более претендующие. С каждым стоном околдовываясь пропастью собственной беспомощности. Возбуждаясь и открываясь против воли. Ход пока неглубок, но по его тенденции, с одновременным притягиваниям за ленты, она довольно скоро примет полностью. Расшатанная. Нервам некуда жаться. Тело уже не принадлежит ей. Розовый туман в голове. Освобождающий от себя. Беспредельность.

- Я хочу, чтобы ты осознавала, - слышит сзади. - Хочу, чтобы запомнила всё...

"Как отдаюсь тебе покорная?..." - Ксюша не хочет и только мычит в ответ, не выдавая ни слова, проседающего в горле. - "Истекающая для всего, что ты захочешь вставить?... Не дождёшься," - её пальцы загнутых назад рук вздрагивают, словно от ощущения кипятка. - "Лучше сделай мне больно, как ты умеешь. Будет, за что проклинать..."

- Как он на уровне твоего живота, - неустанно преследует голос, когда тяга нутра бесконтрольно льнёт к упругости соприкосновения. - Чтобы вспоминала, когда будешь смеяться... Или нагибаться за упавшей вилкой...

Резкое чувство пространства. Её положение у стола. Надменно выстеганные ягодицы. Молящее красное. Уязвимость нутра. Сорванное дыхание, стоны. Природой не придумано барьеров, стержень погружён почти до основания. Каждая деталь безотдельна от происходящего. Формы. Грудь на столешнице. Фактура. Соски втираются в гладь. Звук. Протяжный. Объём. Расширенный. Вес. Туловища, удерживаемого за руки. Температура. Тёплое прилегание сзади... Припечатана к краю стола. Распоротая суть охватывает. Обрушивается в Ксюшино сознание, ужаливая и заклеймляя. Самое чудовищное в том, что это новое измерение совсем не перекрывает желания, а делает ощущения мощнее стократно.

- Давай, оленёнок... - она словно чует её по воздуху, ускоряя ритм и околдовывая лаской голоса. - Давай, девочка... Давай...

Оргазм накрывает с криком. В соитии. Ксюша чувствует себя взметнувшейся бабочкой. С оторванными крыльями. Мотыльком. И богом, проходящем в моменте тысячи преображений...