Любовь и Чайки

Всё случилось внезапно. Мы, две шестнадцатилетние девчонки из одной спортивной команды, после изнуряющей вечерней тренировки, резвились в одной кабинке под струями теплого душа. На летних сборах из нас выжимали все соки, и вечерний душ казался нам одной из немногих радостей в жизни.

Я направила пальцами струю воды в лицо Полинки. Она громко захохотала и ответила мне тем же. Её смех , наверно, и пробудил во мне где-то глубоко спрятавшиеся до этого в укромных уголках чувства. Я провела рукой по ее мокрым русым волосам, по простому, спокойному и чарующему лицу, по маленьким белым грудкам , еще ниже… Мне захотелось ее , а то что хочешь в жизни , надо брать – это мой принцип.

- После ужина пойдем купаться на Волгу? – тихим заговорческим голосом прошептала я в ухо Полинки, проводя сзади рукой по ее белым упругим ягодицам. Она сперва опешила, поморгала своими серыми глазами, спустя пару секунд кивнула головой с не менее заговорческой , но глупой улыбочкой.

Но сразу после ужина сбежать на Волгу не получилось. Наш тренер, по-совместительству - отец Полинки надумал провести собрание команды . Леонтьевич, так его звали, был христианином-протестантом и поэтому собрания команды напоминали скорее церковный молебен с бесконечными цитатами из Евангеля. Будучи по своей натуре человеком добрым, он старался нас, девчонок-оторв, держать в «ежовых» руковицах, применяя, за малейшие нарушения спортивной дисциплины и «христианских» заповедей, карательные меры в виде дополнительных «кругов» на кроссе, лишением сладкого, просмотра телевизора, захода в компьютерную комнату и даже запретом мыться в душе больше одного раза в день. К своей же дочери Полине он этими мерами не ограничивался - он ее регулярно порол ремнем у себя в тренерской. Полинка была из нас, пожалуй, самой послушной, этакой заинькой-паенькой, так бы и поводов ее наказывать почти не было, но чтобы не прослыть «стукачкой» ей частенько приходилось при вечерних разговорах с отцом нарушать христианскую заповедь: «Не солги!» - и вот за это её попа частенько и расплачивалась.

Из-за особой бдительности в тот вечер Леонтьевича нам удалось вырваться из корпуса через открытое окно на первом этаже только после отбоя. Миновав всем известную «дырку» в заборе мы помчались вниз по склону к Волге. Вау! Как же было красиво в ту ночь. Как сейчас, стоит перед моими глазами картина, подобно стоп-кадру: полная луна, освещающая редкую думку облаков, и переливающаяся своим янтарным светом в волнах Волги, крик огромных белых чаек, накладывающийся на нежный шум волн и великая бескрайность Волги.

Быстро раздевшись, мы голышом нырнули с разбега в теплую, как «парное молоко» воду. Полинка плавала и ныряла гораздо хуже меня, чем давала мне повод для весьма ехидных шуточек и примочек в ее адрес, но она не обижалась и даже сама посмеивалась над ними.

Вдоволь накупавшись мы вылезли на берег. Чуть обтеревшись, я посмотрела на Полинку, и обомлела – при свете луны, «ауч!», как же она была убийственно великолепна! Длинные мокрые волосы, мягкие черты лица, загорелое тело с двумя яркими белыми полосками от купальника, белые торчащие грудки, писька, покрытая волосиками ( папа-протестант категорически запрещал ей бриться) – всё это выглядело так возбуждающе , что едва Полинка оторвалась от полотенца , как я вцепилась ей в губы яростным поцелуем. Полинка ответила как-то кротко и неумело – сразу стало понятно, что она целовалась в первый раз в жизни, но это только еще больше возбудило меня и я повалила ее на речной песок, чтобы полностью насладиться ее невинным и так заводящим меня телом. Меня охватил порыв бешенной необузданной страсти и я целовала, ласкала, терзала распластавшеюся на песке ошарашенную Полинку до полного любовного измождения. Та же, отвечала на мои ласки вяло, лишь проводила своим язычком по моей выбритой «кисе» и постоянно бубнила, как мантру: «Курица - ты сумашедшая ! Катька - ты крэзи!»…

Это продолжалось, безумно долго, казалось целую вечность! Наконец, я поднялась с Полинки , отряхнулась от песка и достала из кармана спортивных брюк пакетик с «сюрпризом», в виде двух беломорин набитых «планом» и зажигалкой. Одну из них я протянула окончательно спятившей заиньке-паеньке , а другую закурила сама. Полинка постоянно кашляла от дыма, ведь курила «травку» она тоже в первый раз, и уже после третий затяжки её пробило на сплошной «хи-хи». Вскоре нам обоим стало невыносимо весело! Мы сидели на полотенцах обнявшись голые и до чёртиков в глазах счастливые, без конца заливались звонким, безудержным смехом, будя дремавших на воде чаек, а они отвечали нам своими криками – и мы ещё больше хохотали!...

Первые же лучи солнца над Волгой отрезвили нас… Стало понятно - пора возвращаться. Быстро одевшись мы помчались в сторону лагеря, по дороге дурачась, ставя друг другу подножки. Осторожно, чтоб никто не услышал, мы проникли в свой корпус через «наше» окно. Мне было до сих пор мало Полинки и я настояла, чтоб мы сперва пошли в душевую. Быстро поплескавшись под теплыми струями воды, я вытащила Полинку в раздевалку и уложила её на скамейку в и, оказавшись сверху над ней, стала нежно-нежно ласкать так зацепившее меня тело…

Так уж получается в моей жизни – все самые счастливые моменты в ней заканчиваются слишком быстро, а за этим обычно следует скандал. Так и тогда, после пяти минут бурных ласк, раздался скрип двери… На пороге стоял , оперевшись на дверной косяк, Леонтьевич, собственной персоной… «Здравствуй, жопа , Новый Год!». Надо отдать должное Леонтьевичу, действовать от стал энергично:

-Полина! Екатерина! Что у ВАС тут происходит?! - сказать, что он был в гневе - это ничего не сказать. Он был в ярости, брюзжал слюной и очень плохо контролировал себя. Мы вскочили со скамейки и предстали перед ним нагишом, причем я точно помню, что не прикрывала свой интим руками.

- Мы… мы … - начала не разборчиво лепетать Полинка.

- Что - Мы ?! – Леонтьевич стал от своего праведного гнева красным как рак, еще чуть-чуть и , казалось , что он лопнет. Пришлось вмешаться:

- Мы с Вашей дочерью на этой скамейке только что занимались любовью ! – сказала я четким и бодрым голосом, каким нас приучили рапортовать на утренних построениях. Я была «бельмом» на глазу у Леонтьевича и прекрасно знала, что не будь моих природных физических данных и моего таланта, то он давно бы выгнал из команды с «волчим» билетом. А так как и данные, и талант у меня были при себе – он вынужден был терпеть меня, а я скромно и не совсем, пользовалась его терпением.

- С тобой, Катерина, поговорим потом! Можешь одеваться! А ты, Полина - быстро на скамейку, задом кверху! – рявкул Леонтьевич, хватая в руки, подло оказавшийся в углу раздевалки на вешалке, черный жгут из плотной резины, которым мы обычно пользовались при «растяжке».

«Интересное дело, Леонтьевич задумал пороть свою Полинку, но меня при этом не выгнал. Значит будет лупить ее при мне. Сможет ли он после нее выпороть меня? На вряд ли , не посмеет, побоится огласки, но что же он тогда замыслил?» - мысли летали в моей голове, как стрелы. Я быстро надела на себя спортивный костюм и, зачарованная какой-то необъяснимой внутренней силой, подошла поближе к скамейке, на которую уже легла животом вниз Полинка. Она легла на скамью молча, не спорив, не проронив ни слова, с каким-то своим особым внутренним достоинством. Еще не давно ее глаза прямо таки излучали озорство и счастье, сейчас же ее взгляд казался печальным, но вместе с тем, изумительно гордым и он был обращен прямо на меня! Меня саму ни разу никогда не пороли, да и при мне никого тоже. И от сознания того, что сейчас реально, вот так просто, увижу порку этой, лежащей на скамейке белой попки, которую совсем недавно я покрыла десятками поцелуев, моё сердце учащенно забилось, во рту от волнения пересохло, а темная половина моего эго дико захлопала от восторга в ладоши!

Леонтьевич, сложил жгут вдвое, тихо пробормотал что-то себе под нос, видимо ритуальные перед поркой псалмы, прицелился и … раздался свист рассекающего воздух жгута и звук удара.

Полинкины половинки встрепенулись, вскоре на них образовалась красненькая полосочка. Сама Полинка не проронила ни звука. Через секунд десять Леонтьевич, нанес второй удар, потом третий... Он порол дочь сильно, уверенно , со знанием дела и, что удивительно, молча, без каких либо нравоучений. Полинка тоже молчала, переносила суровое наказание без единого звука, словно пытаясь что-то доказать. Лишь ее пальцы, намертво вцепившиеся в края скамейки, слёзы катившиеся по лицу, да прикушанная до крови нижняя губа, выдавали в ней чувство нестерпимой адской боли.

После примерно тридцатого удара попочка Полины из белоснежно-белой превратилась в ярко-алую с фиолетовыми разводами. Леонтьевич сделал паузу, повернулся ко мне и произнес, бесившим всю команду, пастерским голосом:

- Как сказал Святой Апостол Павел в своем послании: «Господь того любит, того наказывает ; бьёт же всякого сына и дочь, которого принимает»! Любишь, говоришь ее? Любишь?! Если любишь- то бей!

И он протянул мне черный жгут. Моя голова совсем закружилась, пульс дико забился в висках, а сердце и во все готово было вырваться из груди наружу. Но, спустя мгновение, в темной части моего подсознания, ясно прозвучал внутренний голос: «Разве не об этом ты в тайне мечтала, когда покрывала ее своими ласками при криках чаек на пляже? Не тебе ли хотелось, чтобы после всего этого Полинку как следует отшлепать? Так, лови свой момент, бери же в руки этот треклятый жгут, другого шанса попробовать ЭТО у тебя никогда не будет!».

Я решительно выхватила жгут из рук Леонтьевича.

Видно от волнения первый удар у меня не получился. Я не сильно попала по загорелым бедрам Полинки. Во второй раз, я прицелилась, вымерев траекторию, и сильно, из-за плеча, засадила жгутом по самой середине ягодиц Полинки. Она продолжала молчать, лишь удивленно мотнула головой в мою сторону. Зная, что боль доходит не сразу, я сделала паузу и нанесла третий, ещё более мощный удар. С каждой новой попыткой четкость и сила моих ударов возрастала. Я вошла в враж ! Сердце билось по-прежнему часто, но теперь каждый его удар излучал счастье и неописуемый кайф , растекавшийся теплом по всему телу!

После очередного моего удара , на полинкиных половинках появились капельки крови и Леонтьевич остановил меня и вырвал жгут из рук:

- Всё хватит! Полина, одевайся!

Полинка тяжело подняшись со скамейки, медленно оделась. Слезы стекали с ее заплаканного лица. Она беззвучно ревела от унижения, боли и, что главное, от моего предательства. Леонтьевич схватил ее за плечи:

- Что, она всё еще тебе нравится? Ты всё еще ее любишь? Если любишь, то теперь - ты бей ее!

Полинка окинула меня своим кротким взглядом, в котором легко читалось удивление, досада и разочарование, но никакого гнева и злости в нем не было, честное слово!

- Нет! Я не буду ее бить! – сказала Полинка тихо, но очень твердо.

Леонтьевич внимательно и продолжительно посмотрел в глаза дочери. Пауза затянулась. Наконец, приняв какое-то решение, Леонтьевич отбросил жгут в угол и пошел на выход, бросив нам напоследок

: -Марш по комнатам! Подъем, как обычно, в 7 – 00 !

Спустя три дня Леонтьевич получил повышение. Он подписал выгодный контракт с более именитым и денежным клубом и приказал дочери собираться вместе с ним. Хохотушка Полинка долго и весело прощалась с девчатами из команды, а мне же лишь холодно кивнула напоследок .

Наши пути с Полинкой пересеклись спустя три года. Мы стали играть вместе за одну и ту же взрослую команду, а потом и за сборную. Вместе добились спортивных успехов, стали чемпионками мира. Но за пределами игровой площадки она сторонилась меня и всё наше общение с ней сводилось к стандартным: «Привет!» , «Пока!».

Теперь, спустя десять лет, я многое что увидела и поняла в этой жизни, получив от нее практически всё, что хотела. У меня было много парней, еще больше девушек. Но часто, сидя в раздевалке после матча и украдкой наблюдая за выходящей из душа Полинкой, мне так хочется повернуть время вспять и вернуть ту ночь снова и снова – купание голышом в Волге при полной луне, наши безумные ласки на песке под крики чаек и обжигающие удары черного жгута об алую попку Полинки…

Нельзя изменить свое прошлое, но можно стартовать заново, чтобы изменить свой финиш.