LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Предновогодняя история трёхлетней давности
http://lesboss.ru/articles/79668/1/Idaaiiaiaiaiyy-enoidey-odoeaoiae-aaaiinoe/Nodaieoa1.html
Маша Дитя-Творца
Влюбляюсь в женщин, сколько помню себя. Много лет пыталась "стать нормальной". Теперь не хочу... Мой творческий блог: http://dnevnik-zazerkaliya.blogspot.com/. Спасибо всем, кто заглянет. ) На сайте ищу возможности свободного самовыражения, доброжелательного общения, понимания и поддержки. 
От Маша Дитя-Творца
Опубликовано в 23/12/2017
 
...Так вот, она близко посмотрела тут на меня большими великолепными глазами, коньячно-карими с янтарной солнечной каплей (она моя Королева, и ради нее я бы сделала все; тут был такой лиричный эпизод), и еще раз спросила с легкой усмешкой слабого смущения: «Так хочешь со мной общаться?» Господи, если бы она только знала, что я не просто хочу этого, но и мечтала об этом долгие годы с ранней юности! / Но тут я даже не могла поверить в реальность происходящего (хотя после периода увлечения Трансерфингом, истории в универе и «несуществующей официантки», которой мы с Наташей, будучи не вполне трезвы, заказали пиццу в начале две тысячи десятого, меня вообще-то трудно чем-то удивить) и пребывала в легком замешательстве. Это было похоже на апофеоз моего поразительного в художественности сна об «автосцепке душ». И чем реальность отличается от снов, если она тоже проходит?..

*** Двадцатое декабря, суббота
 
Это была такая странная зима.
Короткое время назад, в начале ноября, я еще думала о С., а теперь зачем-то ехала к ЕА – впрочем, моя подсознательная жизнь всегда была довольно прихотлива.
 
В последний день перед отъездом я легла около полуночи и уснула почти сразу, но около трех часов ночи почему-то проснулась и тупо лежала до семи утра.
От нечего делать фантазировала о том, как в поезде познакомилась со зрелой красивой женщиной в моем вкусе и получила от общения приятные эмоции, но все равно уехала к ЕА. Под эти сладостные мечтания неожиданно заснула снова, хорошо и крепко.
 
Проснулась в десять по будильнику (я глубокая хроническая «сова», предпочитающая активно бодрствовать и работать над текстами по ночам; вставать же рано мне всегда, с детства, давалось с большим трудом). Позавтракала, собрала оставшиеся вещи в волнительном предвкушении поездки. Четыре месяца я никуда не выбиралась из города.
В двенадцать двадцать вышла из дома; в тринадцать пятнадцать приехала в центр. Зашла в магазин возле вокзала; купила воду, мороженое и пачку тонких сигарет на всякий случай… Последнее далось мне непросто, с учетом теперешней закрытости их продажи и моей стеснительности, но это был первый опыт преодоления, а таких предстояло немало.
 
В поезд села в четырнадцать (когда выбралась на перрон из подземного перехода, он как раз подошел). В вагоне, забросив наверх сумку (у меня была нижняя боковая полка), первым делом поставила фото ЕА в качестве заставки на свой телефон.
Тронулись в четырнадцать тридцать шесть, по расписанию. Думала позвонить напоследок бабушке и ближайшей в последнее время подруге Наташе, но не стала.
 
Некоторое время смотрела фото ЕА на электронной книге и много раз слушала чрез наушники песню «Траум-Фрау», потом сосредоточенно читала Фрейда.
Основоположник психоанализа говорил о том, что стремление к самоуничтожению, самонаказанию (включая членовредительство, в том числе неосознанное) является аффектом, связанным с чувством вины, так что я подумала: в моем случае, не то ли это чувство, которое с самого детства навязывалось мне мамой за разочарование, которое я принесла им, родившись ненужной и малоценной девочкой вместо желанного сына?
 
Поменялась полкой с мужчиной на костылях. Его звали Альберт, ехал он в Башкирию после операции в другом городе, понадобившейся вследствие перелома обеих ног. Я не сразу решилась ему это предложить и сделала только тогда, когда мы остались одни во всем полукупе; это был мой следующий «урок» смелости в общении.
В результате до самой Уфы около полутора суток ехала на его верхней полке по купейной стороне вместо своей нижней боковой. С одной стороны, это был очередной «вклад добра во Вселенную на имя ЕА», с другой – так мне было даже удобнее, поскольку это давало возможность почитать и выспаться (а спала я много еще с вечера).
 
На двух нижних полках в нашем полукупе ехали две немолодые женщины откуда-то с Кавказа (Зарина и Халима – так, кажется), на двух других верхних полках были солдаты, которые ехали из «учебки» в Кап. Яре (где когда-то служил и мой брат) в Новосибирск.
Одна из женщин, спросив, сам ли Альберт попросил поменяться полками или это предложила я (что они хотели сделать, но им было бы сложнее в силу возраста), сказала: «Дай Вам Бог здоровья»; я ответила, что это естественный поступок, мне стало неловко.
 
В этот день (словно какими-то другими глазами увидев себя сначала в зеркале на стене в коридоре перед выходом из дома, а потом в зеркале в поездном туалете) я ужаснулась тому, какой же «толстой» стала за эти четыре месяцы безвылазного сидения в городе.
Хотя попутчики (женщины и Альберт) успокаивали меня по этому поводу и хвалили мою фигуру (при первых словах об этом одной женщины я даже покраснела, тут же рассердившись на себя за свою стеснительность), но я же знаю, какой я была, особенно в период сыроедения, когда страдала анорексией и весила тридцать шесть килограммов.
 
Тем более мне было не по себе, когда я сравнивала себя с прекрасной стройной ЕА, с которой мне вскоре предстояло встретиться. Я ведь отдавала себе отчет в том, что я и без того не красавица… в общем, что-то закомплексовала.
В качестве спасения решила есть одни фрукты (тем более что больше ничего и не хотелось) и принимать пищу, только когда реально проголодаюсь. Однако в этот вечер пришлось доесть еще творог, который я по привычке зачем-то сунула в сумку; хорошо еще, что в привокзальном магазине по традиции не купила в дорогу кефир.
 
Таким образом, в первый день пути я дочитала «Психопатологию обыденной жизни» Фрейда, вдоволь насмотрелась на фото ЕА (делала это еще и весь вечер на верхней полке) и наслушалась музыки (в том числе своих любимых песен об однополых отношениях).
К вечеру от усталости, духоты и смены впечатлений чувствовала себя неважно: болела голова, требовалось выспаться, - так что заставила себя лечь… Спала хорошо (с перерывами, конечно) и на следующий день проснулась только в двенадцать пятьдесят пять, ведь ехать предстояло двое суток и торопиться мне все равно было некуда.
 
*** Двадцать первое декабря, воскресенье
 
Во второй день пути сначала я также старалась «разгружаться»: ела лишь фрукты (апельсины, яблоки, бананы) и немного сладостей с чаем.
Мне все казалось, что у меня слишком большой вес, и по этому поводу мне было крайне неловко в связи с ЕА (хотя я и думала о том, что ей вполне могут нравиться не худые – понравился же этот психолог моей бывшей возлюбленной С.). При массе тела около пятидесяти килограммов я ощущала себя просто уродкой и страстно желала как можно скорее похудеть, хотя старалась очищаться от представлений на этот предмет.
 
В поезде все смеялись над тем, что я ем одни фрукты.
Альберт говорил, что у меня все нормально с фигурой, что я не предрасположена к полноте и что вообще не похожа на башкирку. «Красивая, высокая, стройная», - так он меня определил, и один из этих комплиментов снова вогнал меня в краску.
 
Ночью, кстати, мне снилась одна одноклассница из девятого класса: как будто она ведет себя дерзко, а я ее побаиваюсь, но пытаюсь выяснить, не лесбиянка ли она.
Этому, кстати, я бы не удивилась, тем более что недавно прочитала в дневнике, как наша директриса однажды рассказала, что у этой девочки никогда в детстве (они жили в одном подъезде) не было близких подруг, вот она и пыталась утвердиться за мой счет.
 
Все два дня я то и дело осматривала ближайшие полукупе на предмет интересных людей, но как-то не обнаружила ни привлекательных женщин, ни достойных мужчин.
Солдаты постоянно пили, и один из них пытался познакомиться со мной возле туалета и великодушно угостить пивом из горла «полторашки», но мне было противно его поведение, так что я даже не назвала ему свое имя.
 
В течение второго дня пути читала новую книгу Джо Витале «Никаких ограничений».
После Уфы перебралась на свою нижнюю боковую полку. Две женщины и Альберт вышли в столице Башкортостана, причем последний даже не попрощался со мной и не поблагодарил меня – я это отметила, но не особенно разочаровалась.
 
На нижние полки снова вошли две немолодые нерусские женщины (как оказалось потом, сестры-татарки из Казахстана, которые ездили в гости в Набережные Челны).
Верхнюю полку, на которой прежде была я, занял мальчик (тренеры везли группу по тхэквондо из Уфы в Челябинск). Когда он вышел, его место, кажется, никто не занял.
 
На соседней нижней боковой полке справа от меня ехал странный парень с довольно неординарной внешностью (какое-то «женственное» лицо, длинные волосы, украшения), и мне подумалось, что он, скорее всего, «нетрадиционной» ориентации.
А на место слева в Уфе сел также странный мужчина; он был нетрезв, громко разговаривал по телефону с парнем (у которого был в гостях и которому теперь на весь вагон говорил по поводу намечающейся у того женитьбы: «Я не хочу, чтобы ты обжегся; я хочу, чтобы ты был счастлив»); он выглядел необычно и внешне: красная футболка и джинсы, длинные пышные волосы, серьга в ухе. Умею же я притягивать «персонажей».
 
Во время стоянки в Уфе поела хлебцов с сыром, потом пару часов поспала.
А затем на меня «накатило», и я для чего-то налопалась сладостей (вафель, зефира и шоколада); ругала себя за это, но решила обойтись без жестких ограничений.
 
В те пару часов, на которые я уснула вечером, мне снилось, как будто мы с подружкой поднимаемся по лестнице над закрытым магазином (кажется, строительных материалов; подобные места мне уже снились прежде и были связаны с детскими годами) в кабинет к какой-то злобной старухе, от которой я надеюсь получить нужные мне данные относительно ЕА (то есть ее я не называю во сне, но подразумевается именно она). Причем я представляюсь именем ЕА и прошу фото или данные другой женщины (при этом чуть ли не в самом сне думаю о том, что она просто форма выражения мысли о ЕА).
После пробуждения подумала, что, скорее всего, тут обыгрывается ситуация замещения: наяву мне нужно фото ЕА, которое я надеюсь получить с помощью подружки. Насчет начальницы мелькнула мысль о директрисе школы, где мы познакомились с ЕА.
 
*** Двадцать второе декабря, понедельник
 
Всю вторую ночь в поезде я не спала. Пыталась, впрочем, лежать, но только чтобы солдат не сидел рядом.
Вспоминала, как возвращалась домой в январе десять лет назад, смотрела в окно на мерцающие фиолетовые огоньки (которые и тогда напоминали мне о ком-то далеком, «неуловимом») и вносила об этом записи в свой дневник, где следующей после «путевых заметок» записью стали апрельские строки о ЕА: «Ты у меня красивая, самая лучшая. Я никому никогда не признаюсь в этом, но я люблю тебя, и не надо мне никого другого…»
Я снова искала эти огоньки и думала о ЕА, лишь ради которой теперь ехала в этот не любимый мною город… Боже мой, столько лет спустя я все-таки возвращалась к ней!
 
Сна не было… Где-то я чуть не задремала, но помешала какая-то непрошенная мысль; потом ребята стали собираться на выход перед Челябинском; дальше была стоянка, и заходили новые попутчики; поезд неотвратимо приближал меня к судьбоносной встрече.
Еще с вечера я немного «заигрывала» с проводницей (наблюдала за ней и даже спросила, можно ли сходить в туалет, так как перед этим она бегала туда с грелкой; она кивнула – для скромной меня и это было довольно много). Это был наиболее подходящий «вариант» из всех имеющихся, хотя и не вполне в моем вкусе: молодая (мне всегда нравились взрослые женщины), обесцвеченная (я предпочитала брюнеток) и вряд ли слишком развитая, но смазливенькая и стройная. Теперь я смотрела, как она будила пассажиров перед Челябинском, собирала билеты и раздавала белье после станции.
 
Потом я бы и попыталась заснуть еще раз, но тут встала одна из татарок, собиравшаяся совершить намаз; она начала со мной разговаривать, а я подумала, что мне не помешает опыт общения на абстрактные темы с незнакомыми посторонними людьми.
Женщина оказалась неглупой, хотя и простой; она много рассказывала о своей семье и жизни в Семипалатинске; сама я очень мало говорила, но ей этого и не требовалось.
У них была большая (шесть или восемь, не помню точно, братьев и сестер), но дружная семья. Попутчица говорила о том, что нередко близкие спорят и соперничают, тогда как нужно любить и делиться, - я порадовалась, что привлекла такое настроение в свой мир.
 
Затем проводница стала мыть пол и спросила, почему мы не спим; попутчица сказала о намазе (та по профессиональной привычке уже ничему не удивлялась). Мне почему-то захотелось угостить милую девушку шоколадкой, но я как-то не решилась.
Уже в пятом или в шестом часу (когда татарка помолилась) я пыталась немного полежать, но, конечно, не заснула, а около шести проводница пришла меня «будить» на выход; я смеялась по тому поводу, что только легла, и она улыбалась в ответ.
 
Я стала собираться, татарка тоже не спала и еще что-то рассказывала. Снять сумку с третьей полки я попросила соседа слева (остальные парни еще спали). Мне хотелось обращаться к незнакомым людям, чтобы приобрести некоторую практику общения.
Потом, правда, пришлось все же разбудить солдата со второй полки, так как я не могла вытащить пальто; его же я попросила вынести мои сумки и поблагодарила, приняв на себя роль общительной, веселой и беспечной девчонки, которой все дается легко.
 Мне хотелось попрощаться с проводницей, но она, стоя возле вагона, была занята новыми пассажирами и не обращала на меня внимания, так что я так и не сделала этого.
 
Все-таки было интересно, каких людей я притягиваю в свой слой…
Они были почти отражением друг друга, так что это явно было не случайно: среднего возраста нерусские женщины по двое (сначала подруги с Кавказа, потом сестры-татарки), группы молодых людей мужского пола с руководителями (солдаты со старшиной и лейтенантом, мальчики-спортсмены с тренерами), «нестандартные» мужчины (соседи с нижних боковых полок справа и слева: у обоих серьги и длинные волосы).
 
Еще этот Альберт… он напомнил мне мой собственный недавний случай в Анапе, где на меня на пляже упал пьяный и повредил ногу – произошло это после тесного общения с бабушкой и разговоров о ее ногах, а она всегда оказывала на меня удивительное по силе негативное влияние… старалась очищать связанные со всем этим программы. Он, кстати, наполовину татарин, наполовину русский – как и у меня есть башкирская кровь.
А я-то наивно представляла в качестве своей попутчицы красивую зрелую женщину…
 
*
 
В пункт своего назначения я приехала в шесть сорок пять по Москве. У них было уже около девяти часов. Встретили мама и брат на машине.
Еще на подходе к авто я решилась и попросила по пути остановиться возле техникума (объяснила придирчивой маме, что пообещала знакомой узнать насчет курсов). Даже удивительно, сколько смелых действий я произвела, начиная с выхода из дома, – вот что значит очищение и вдохновение, в состоянии которого ты не думаешь, а просто делаешь.
Всё это по насыщенности немного напоминало «Над пропастью во ржи» Сэлинджера.
 
Никакой охраны в техникуме не оказалось (только вахтер, да и то не возле двери), так что я вошла туда относительно спокойно. Сразу подошла к расписанию, внимательно изучила его (я наслаждалась, видя ее фамилию) и кое-что перефоткала.
При этом вахтер подошла и спросила, что это я такое тут снимаю, но я дружелюбно объяснила, что мне нужно расписание, но я плохо вижу мелкий шрифт, а на компьютере увеличу и рассмотрю; женщину мое внушающее доверие объяснение вполне устроило.
 
Мельком видела одну знакомую преподавательницу, которая также подходила уточнить расписание, – она совсем не изменилась за эти восемь с половиной лет, и мне захотелось поздороваться и даже поболтать с ней, но после бессонной ночи я вряд ли была бы слишком находчива, да и не имелось уверенности, что она меня сразу узнает и не придется объяснять еще, кто я. Да и вообще, зачем это надо?
Правда, я подумала, что можно было бы спросить у нее насчет ЕА (когда точно ее можно застать в техникуме), но решила, что разберусь сама.
 
Из информации на сайте я уже знала, что с сегодняшнего дня начинается зачетная неделя, так что больше всего меня интересовало расписание экзаменов и консультаций. Расписание группы проводников там тоже было, но у них, как я поняла, обзорный предмет ЕА уже закончился.
В текущий понедельник у нее как раз в это время было две пары каких-то экскурсий. Зато во вторник и среду стояли экзамены с утра и по две консультации с четырнадцати часов. Я решила, что во вторник приеду, чтобы договориться о встрече; если не застану ее по каким-то причинам, то у меня в запасе будет еще среда.
 
Фото с расписания вышло смазанным, так что я знала все это только по памяти; потом оказалось, что консультации стояли и в четверг, но их перенесли на пятницу и что пары с пятнадцати двадцати подняли на двенадцать пятнадцать.
Это было волнительно и напоминало то, как я в тринадцать лет искала любимую учительницу в другой школе (тогда я тоже узнавала ее расписание, спрашивая у учителей, и меня обнадеживало уже то, что ее имя вообще прозвучало в стенах этой школы)…
 
Потом мы поехали домой, где были бабушка и подруга брата.
Я попила чай и поговорила немного с мамой и бабушкой, а затем все разбрелись (брат и его подруга уехали куда-то узнавать насчет трудоустройства, бабушка пошла к себе, а мама отправилась на работу в школу); от скуки я решила поспать.
 
Легла часов в одиннадцать, но из-за обилия впечатлений уснула только в начале первого; примерно через час проснулась и кое-как уснула снова, так как хотелось очень.
В четырнадцать тридцать встала по будильнику, пообедала вегетарианским борщом и пошла к маме в школу, так как ранее мы договорились с ней об этом.
 
*
 
Из школы мы с мамой отправились в парикмахерскую. Сначала в одну, где всегда подстригалась мама, но сегодня там почему-то не оказалось женского мастера. Потом в другую, где работали два «универсала».
По дороге еще забрели в один магазин одежды, и я купила себе кое-какую мелочь.
 
Одна женщина из очереди хотела попасть только к конкретному мастеру; из интереса я посмотрела на эту парикмахершу, и она мне понравилась. Это была взрослая (лет сорока-сорока пяти) женщина, довольно высокая, стройная и симпатичная. Волосы у нее были короткие и обесцвеченные, и глаза не карие, а нос слишком «птичий» (тонкий и загнутый), но она обладала чистой кожей и имела милую ямочку на щеке.
Вторая мастер выглядела по сравнению с ней просто «колхозно», так что я тоже решила пойти к первой. Мама сходила ко второй, и та вполне нормально ее подстригла, но я предпочла подождать: мне хотелось получить свою долю удовольствия, потому что это была первая после моего выезда из дома эстетически приятная мне женщина, которая попалась мне на глаза. Так что я даже пропустила вперед себя одного парня.
 
Когда я, наконец, вошла в комнату, оба мастера были свободны, и меня хотела взять вторая, так как первая вообще была более востребованной у клиентов, но я дала понять, что хочу к первой, так что та даже удивилась. Звали мою «избранницу» Наталья.
Я попросила ее сделать мне «нормальную» стрижку на свой вкус, и она сделала что-то довольно интересное, не примитивное: неровные пряди, косая «рваная» челка, пробор на левую сторону (как у ЕА), тогда как я всегда прежде носила на правую.
 
Вторая парикмахерша, скучая от безделья, предложила мне попробовать карвинг – я согласилась и на это, так как давно хотела иметь волнистые волосы, тем более что они обещали не мелкие кудри. Кроме того, мне было приятно, что меня касалась эта приятная зрелая женщина, и хотелось продлить свое странное наслаждение.
Во время стрижки, впрочем, собственно руками она касалась меня мало, но был один какой-то момент, когда я даже ощутила внутреннюю волну. Мне было сладко и стыдно. Мы довольно мило разговаривали, и я ненавязчиво наблюдала за ней в зеркало, а про себя ловила удовольствие гораздо большее, чем то, за которое платила. Мне было немного жаль себя по этому поводу, я чувствовала себя извращенкой, но все-таки закрывала глаза и сосредоточивалась на ощущениях.
 
Итак, мы делали карвинг на мелкие и средние палочки. Это стоило шестьсот пятьдесят рублей, но я не жалела денег (если бы Наталья только знала, за что я ей платила; я действительно ощущала себя ненормальной, покупающей хоть какую-то долю ласки приятной мне взрослой женщины). Я не сразу дала согласие, и еще некоторое время она вдохновенно расписывала мне преимущества долговременной укладки.
Мне вспомнилось, как недавно я прочитала в комментариях к рассказу моей подруги, что женщины более корыстны, тогда как мужчины никогда не влюбляются в тех, чьи услуги покупают. Не помню подробностей, но теперь я чувствовала себя именно таким «мужчиной»; я пыталась сохранять самообладание и не дать эмоциям овладеть мною.
 
Сначала Наталья дала мне коробку с бумажками, палочками и резинками и сказала подавать ей все это по очереди, мелкую и крупную палочки через раз. «Игра на внимание», - засмеялась я. «Да, «Развивай память»», - в моем духе ответила она.
Мне было приятно касаться ее мыльных пальцев, когда я подавала ей эти приспособления (у меня неплохо получалось, я только раз сбилась), но она брала их довольно резко, хотя и произносила порой одобрительные междометия.
 
Около получаса она возилась с палочками.
В восемнадцать часов к ней пришла клиентка по записи, а меня она (надев шапку) на семь минут посадила под сушку, а потом на двадцать минут просто так. После этого она сполоснула мне голову, не убирая палочек, и промокнула ее полотенцем (довольно «крепко», без нежностей); обработала волосы еще каким-то химикатом и оставила сидеть в кресле минут на десять.
На восемнадцать тридцать у нее была записана еще одна клиентка, но Наталья сказала ей, что должна закончить со мной, и та осталась ждать в коридоре.
 
Дважды во время наших манипуляций Наталья разговаривала по телефону.
Один раз – со своей мамой, которая простыла и позвонила пожаловаться. При этом женщина в задумчивости перебирала мои волосы и однажды даже погладила по щеке (полагаю, что стирая пену) – мне это было крайне приятно.
Наталья и сама работала в несколько болезненном состоянии, и, когда она говорила, что ей некуда деваться, я видела в зеркале ее лицо, гладкую щеку и печальные глаза, и мне было ее жаль… Я подумала, что если бы я была мужчиной, то такой женщине не пришлось бы мучиться рядом со мной от невозможности позволить себе выходные.
Второй раз Наталья говорила со своей дочерью, которая, как я поняла, уехала учиться в другой город и пыталась получить освобождение от физкультуры. Женщина советовала ей купить врачу шоколадку, чтобы та лучше восприняла ее просьбу.
 
Затем Наталья снова вымыла мне волосы; от химиката у меня на щеке остались красные полосы, а на большом пальце слез верхний слой кожи (я придерживала полотенце), и я подумала, как это они работают даже без перчаток. В общем, жалела ее.
Потом женщина спросила, высушить ли мне волосы, и я сказала, что да, как же я пойду с мокрыми волосами по такому холоду. Она почему-то даже не взяла с меня за сушку. И надо заметить, что это была самая приятная часть всей процедуры. Она пыталась создать кудри на моих влажных волосах, а потом закрепить результат сушкой. На этот раз она производила действия непосредственно пальцами, так что касалась моей головы. Она была не слишком-то ласкова, но я все равно испытала массу волшебных ощущений.
 
Когда я спросила по завершении всего, сколько ей должна, она сказала: двести двадцать за стрижку плюс шестьсот пятьдесят за карвинг – всего восемьсот семьдесят рублей. Мне очень захотелось отдать ей тысячу рублей без сдачи за все эти наслаждения, и я решилась перебороть свою стеснительность. Когда я подала купюру, Наталья начала искать мелочь, и тут я не слишком-то ловко выдала, что сдача мне не нужна. И пусть эти были скромные «чаевые», я никогда прежде не делала и этого.
Женщина также не ожидала такого, хотя это и был пустяк. Она слегка смутилась, поджала губы, и на ее щеке обозначилась симпатичная ямочка; она сказала: «Спасибо». Позже нечто подобное будет между мной и ЕА – правда, очень похожая ситуация.
 
Но тут я подумала, что это я должна ее благодарить, а не она меня за такую ерунду, ведь она возилась со мной чуть ли не полтора часа, попутно обслужив еще несколько клиентов. Тем более что она работала ежедневно до двадцати часов, и у нее даже не было возможности элементарно сходить по необходимости или попить чаю.
И я ответила: «Это Вам спасибо», - а дальше как-то потерялась, стоя посреди комнаты. Мне хотелось сказать ей что-то доброе, поздравить с наступающими праздниками, но я не нашлась в словах, потому что все это казалось мне примитивным… Она традиционно сказала что-то вроде: «Приходите еще, всего хорошего», - после чего (задерживаться больше не было предлогов) я попрощалась и, наконец, вышла.
 
В коридоре висело зеркало, и я, наконец, рассмотрела себя как следует. Результат полуторачасовой деятельности прекрасной Натальи мне понравился. Мне даже показалось, что с такой прической не стыдно будет появиться у ЕА. Правда, на моих тонких волосах шикарная укладка надолго не задержалась, но я уже не расстроилась.
Потом мы с мамой пошли в супермаркет, где я выбрала красивый стильный пакет с фиолетовыми цветами под свой подарок для ЕА (теперь-то я была полностью готова к долгожданному визиту), кое-что из косметики, кефир и лепешку.
 
Домой вернулись около двадцати часов, поужинали.
Я уже устала, но нужно было привести себя в полный порядок, так что я отправилась к бабушке, поскольку дома было слишком много народа. Мысли мои при этом метались между симпатичной парикмахершей, еще недавно такой реальной, и вожделенной ЕА.
 
Домой вернулась в двадцать два тридцать. Попила чай с фруктами и сладостями.
Запланировала себе хорошо выспаться, а с утра помыть голову, сделать маникюр, нанести макияж, выбрать серебряные украшения и одежду и часам к четырнадцати-пятнадцати поехать в техникум. Теперь я выглядела неплохо и была не с пустыми руками.
 
*
 
Перед сном решилась поднять кое-какие материалы, но дневниковых записей за десятый-одиннадцатый классы среди них не обнаружила. Зато нашла школьный дневник за одиннадцатый класс и очень удивилась тому, что в нем не оказалось подписи ЕА!
Ведь я была уверена, что эта подпись там есть, что я отвечала у нее на уроке и получила «пятерку». Просто своим глазам не поверила. Ведь я надеялась использовать эту «священную» подпись как инструмент для очищения, энергетического взаимодействия.
Любопытно, что у меня в дневнике напротив ее имени стояло сердечко: интересно, когда я его пририсовала – еще в школе или позже, в период своей второй влюбленности в нее во время учебы в техникуме?
 
Я проучилась в ее школе всего неделю… В который из этих дней я видела ЕА идущей в школу ранним утром в бежевом плаще? Теперь не помню точно.
Не помню и того, в какой день я сидела в библиотеке, работая над докладом для урока литературы, глядя в окно со слезами на глазах и уже настоятельно думая о ней, но задание вижу: «Монографический ответ о вкладе И. А. Бунина в русскую литературу».
 
Кроме того, спросила у мамы, что она помнит о той школе, надеясь извлечь из ее воспоминаний хоть что-то ценное для восстановления целостной картины.
Оказалось, что мама видела ЕА. Отозвалась о ней как о «доброжелательной молодой женщине». Занятно, что и мне тогда казалось, что ЕА очень молода. Хотя, как узнаю позже, у нее дочь одного года рождения со мной, то есть сама ЕА возрастом должна быть примерно как моя мама – если и младше, то ненамного.
 
На вопрос, каким образом мама ее видела, та ответила: директор сказала, что ЕА будет моим классным руководителем и повела или отправила нас знакомиться с ней.
Тут я снова весьма удивилась, потому что была уверена, что подходила к ЕА одна, хотя теперь мне о-очень смутно припоминается, что мы действительно подходили к ней вместе, что ЕА говорила с мамой, но то и дело смотрела на меня и что я стояла справа от мамы, но теперь я не могу сказать, что и это не фантазия.
Видимо, это и был «разговор в коридоре» из моих снов.
 
Что же касается лаборантской, где я записывала учителей… либо мама потом ушла, а я отправилась туда с ЕА, либо это было в другой день. Но в какой?..
В любом случае, интересно, как это моя память устранила маму из этого эпизода, так что я была уверена, что общалась с ЕА одна? Вот и потом (в случае с историчкой) вместо мамы по моим расчетам должна была выступить ЕА (на моей стороне как мой классный руководитель), хотя этот расчет был бессознательным, если вообще не придуман позже.
 
Потом мама рассказала, как во вторник, когда у нас проверяли вторую обувь, меня выгнали с урока и отправили домой за «сменкой» (я помню, как меня это унизило, еще и с учетом презрительного отношения их только что вышедшей с больничного отличницы), а я уехала с занятий совсем, так как жила далеко и все равно не скоро вернулась бы. Совершенно не помнила, что уехала домой, хотя теперь припоминала.
Но тогда мне, кажется, было все равно, потому что конфликт с историчкой уже произошел (в понедельник, когда она поставила мне «единицу»). Честно говоря, я сама и спровоцировала все это – я собиралась воспользоваться им для того, чтобы уйти из этой школы и вернуться в прежнюю. Зачем мне было это нужно? «Динамический стереотип»? Болезненная тяга к кому-то из учителей на старом месте? Теперь трудно сказать. Во всяком случае, притягательной силы скромной ЕА явно не хватило, чтобы меня удержать.
 
В моей повести шестилетней давности говорится о том, что в понедельник произошел конфликт с историчкой; во вторник мама подходила к ней, та ответила ей грубо, и мама пошла к директору, а та посоветовала побывать у нее на занятиях; в среду мама должна была приехать на «Человек и Общество», но опоздала, так что историчка (с которой уже поговорила директор) высказала мне по этому поводу, а мама подошла позже и слышала все из коридора, после чего решила меня забрать, так что в среду вечером я ходила к директору старой школы; в четверг мы забрали документы; в пятницу я вышла на уроки в прежнюю школу. Не знаю, зачем я вообще копаюсь в этом и чего ищу.
Второй урок у ЕА, как написано в дневнике, был первым в среду. Мне кажется, что тогда ЕА и спрашивала меня, а мне было перед ней неловко, потому что она была такой мягкой и деликатной и имела меня в виду как свою ученицу, а я уже собиралась уйти и в этот день мама должна была подойти к историчке… Так вот, все это было в повести.
 
Не знаю, на основании чего я писала эту повесть: только ли полагаясь на свою память (но странно, что спустя семь лет после школы я в таких подробностях все помнила) или были какие-то записи. Совершенно не помню никаких записей. В тех материалах, которые обнаружила дома, ничего подобного нет. Остаются еще кое-какие материалы в квартире у бабушки… не знаю, дадут ли они что-то; не знаю даже, чего именно ищу и зачем мне это.
Мама же говорит, что подходила к историчке только один раз – в среду, после чего мы сразу пошли к директору и забрали документы. Тут у меня никакой уверенности нет, ведь я опираюсь только на материалы повести. Вероятно, были какие-то записи, которые я уничтожила потом (что вообще на меня мало похоже – уничтожала я немного). Либо же я «свободно фантазировала», восполняя пробелы в памяти «художественным вымыслом».
 
В любом случае, уже из этих трех эпизодов я поняла, что человеческая память – источник весьма прихотливый; я была просто шокирована этими нестыковками.
 
*** Двадцать третье декабря, вторник
 
Расскажу о том, что было сегодня. Как я уже убедилась, человеческая память – ненадежный источник информации, так что лучше сразу записывать все значимые вещи.
Еще в октябре по совету Наташи я решила для себя следующее: «Зато теперь мне есть чем жить. Все равно. Что бы ни случилось. Во вторник, двадцать третьего декабря, к пятнадцати часам, я приеду к ней на работу. Найду ее. И поговорю с ней».
Правда, когда я набирала эти строки, я еще наивно полагала, что буду искать С., в которую тогда была страстно влюблена.
 
Но второго ноября было принято новое решение: «А потом мне в голову пришла одна мысль, после которой я сразу успокоилась. Если С. и актриса ведут к ЕА… встречаться надо не с С. и не с актрисой, а с ЕА. И я решила вместо встречи с С. перед Новым годом прийти в техникум, найти ЕА и попросить ее об откровенном разговоре».
Что ж, сегодня двадцать третье декабря, и к пятнадцати часам я действительно приехала в техникум. Еще вчера я была там с утра и прочитала ее расписание, так что знала, что сегодня в четырнадцать у нее консультация в связи с зачетной неделей.
 
Ночью спала неважно, часто просыпалась.
Когда окончательно пробудилась в одиннадцать часов, чувствовала себя так себе, хотя терпимо. Сомневалась, ехать ли, но старалась меньше думать и больше очищаться.
 
Еще вчера я сделала неплохую стрижку и средний карвинг (правда, на моих непослушных волосах завивка держится не очень, так что, когда расчесалась, они стали почти прямыми), а сегодня вымыла голову, покрыла ногти моим любимым блестящим серебристым лаком, накрасилась серебристыми и серыми тенями и тушью (уже в техникуме добавила блеск для губ), надела красивую тунику и брюки, нашла третьи серьги и пару серебряных браслетов – в общем, создала образ «красивой и успешной».
Можно сказать, сделала то, о чем мне говорила Наташа в октябре: «Ну, закончится. И что тогда? Опять одни дела? А так эмоции. Близость к Богу. Тебе нужен вместо сомнений и рефлексии четкий план. Как себя привести в порядок и с ней на равных поговорить. И не стесняться. Может быть, она только этого и ждет».
 
У меня было время, так что перед выездом я еще почитала черновики стихов о ней и пролистала конспекты с ее занятий. Потом пообедала и отправилась, хотя постоянно была мысль, что лучше отказаться от этой затеи, пока не поздно… сама для себя в непростом внутреннем диалоге ссылалась на легкую простуду, запах химикатов от волос и так далее.
Потом просто стала очищаться и действовать, не думая, следуя ходу вещей.
 
К пятнадцати часам я была в техникуме.
Сдала пальто в гардероб, зашла в туалет (он, правда, оказался мужским, на что мне и указал зашедший туда человек, но я уже все сделала, то есть проверила макияж и состав пакета с подарками для ЕА, и собралась выходить) и, опасаясь вахтера (по поводу туалета, что недвусмысленно обличало мою «чужеродность» здесь, тогда как я старательно делала вид местной студентки), торопливо поднялась наверх (вообще, плохо помня, где находилась лестница, - она и оказалась с другой стороны, нежели чем я ожидала).
 
О том, какой у нее кабинет, узнала еще вчера из расписания.
То есть прежде-то я это знала, но совершенно забыла, где он и как там вообще располагаются кабинеты, так что это было для меня открытием, и я не сразу его нашла, только по номеру. Серьезно, вообще не помнила, где он находится и как выглядит, даже удивилась, ведь память у меня в целом неплохая.
 
Когда я пришла, дверь в этот кабинет была открыта, и там шла консультация, как и в кабинете напротив; студенты постоянно входили и выходили, носили зачетки и журналы.
Я постояла в коридоре, потом заглянула… она сидела за столом и что-то читала или писала, так что я даже не видела ее лица и вообще не была уверена, что это она. Рыжие волосы, забранные сзади, «рваная» челка, очки в красной оправе… прежде она ими не пользовалась. Я слышала ее голос, но из соседнего кабинета доносился голос другой преподавательницы, более громкий, так что они сливались, и я толком их не различала.
 
Сначала я стояла, а потом присела на корточки у стены и стала вносить записи в блокнот, чтобы легче было ждать. Потому что когда я просто стояла, то все очищение сбивалось на одну и ту же мысль: «Господи, что я здесь делаю?!» - после чего возникало желание убежать. Но вообще-то я довольно спокойно туда шла – как приблизительно говорит Джо Витале в своей книге: «Когда вы уверены, вы не думаете – вы делаете».
До этого я просто очищалась на этот предмет, так что решила следовать вдохновению. Оно, несмотря на трусость и усталость, и повело меня вчера в техникум узнавать ее расписание, в парикмахерскую делать новую прическу, к бабушке приводить себя в порядок, а сегодня, несмотря на недомогание, - собраться и отправиться на встречу с ней.
 
Я слышала, как в кабинете разговаривали, переворачивали стулья. Потом прозвенел звонок, студенты вышли – но там, кажется, все еще кто-то оставался… В какой-то момент меня «торкнуло», что она сейчас выйдет, так что я убрала блокнот, встала и направилась к двери. И в этот же момент она, уже одетая, вышла из кабинета.
Я жадно впилась глазами в ее лицо… восемь с половиной лет не видела ее «наяву».
 
Выглядела она совершенно не так, как на фото; это было не похоже ни на один из снимков – как (примерно) писал мой знакомый Денис: «Ни один фотоаппарат не может запечатлеть тебя так, как ты выглядишь по-настоящему; ни один фотоаппарат, кроме того, что находится у меня в голове». В то же время и не так, как я ее помнила.
За свой внешний вид мне, по крайней мере, было не стыдно. А о ее внешности я тогда подумала две вещи: что она выглядит совсем не старой и что она все-таки далеко не красавица.
 
Пожалуй, я впервые видела ее так близко и впервые рассматривала так откровенно.
Черты ее лица выглядели как-то неопределенно, смазано. Это было похоже на то, как ее подписи не оказалось в моем дневнике, хотя я была уверена, что отвечала ей на уроке, что она поставила мне «пятерку» и что эта отметка в дневнике должна быть. Кожа довольно дряблая, мелкие морщины у глаз и на щеках, несколько крупноватый нос, губы весьма нечеткие – как будто помада размазана.
 
Я даже не заметила, как она была накрашена – я сразу «впилась» в ее глаза и, кроме них, ничего больше как следует не видела. Наверное, это было глупо, но я решилась на это – может, единственный раз в жизни, - и мне хотелось «напиться» ее глазами, карими, но не слишком темными, «чайными». Я видела их как будто увеличенными.
Выглядела, должно быть, как ненормальная. Состояние у меня было, конечно… волновалась и думала, что вообще ничего не смогу произнести (как это было в тринадцать лет). Но сказала, кажется, что-то вроде: «Здравствуйте, можно Вас на минутку?» - и сама довольно беспардонно вторглась в ее кабинет, где она уже погасила свет. Она зашла за мной, и заметно было, что ее это вторжение не слишком порадовало, так как она уже собралась домой. Но она просто очень добрая и мягкая, чем я и воспользовалась.
 
Я смотрела на нее, как сумасшедшая, безотрывно, но нужно же было как-то объясняться, и я сказала: «Я та девушка, которая Вам писала».
Выражение ее лица в этот момент описать трудно. Она как будто испугалась, даже ужаснулась немного. Конечно, это, скорее всего, было неожиданно и несвоевременно.
Она отвела свои карие глаза в сторону окна, немного закатила их и на мгновение зажмурилась. Сложно сказать, что это означало, но, наверное, что-то вроде: «Господи…» Это могло быть и что-то типа: ты все-таки реально существуешь, за что мне это, куда убежать, как сделать, чтобы тебя не было в моей жизни…
 
Сначала мне даже показалось, что она рассердилась, но выглядела я, должно быть, «обезоруживающе», обнаженно искренней. Или у нее это вроде защитной реакции было, потому что в реальность происходящего вообще трудно было поверить, и проще всего было подумать, что это игра, издевательство, какая-то проверка, «тест» с моей стороны.
Дальше я сказала: «Мне нужно с Вами поговорить», - и она как-то угрожающе ответила: «Ну?» Если бы она была мужчиной (или если бы я была им), она бы точно решила, что я на нее посягаю, и отправила бы меня куда подальше.
 
Тогда я добавила: «Обстоятельно».
«Обстоятельно?» - переспросила она, и тут я вспомнила, что у нее вообще есть такая привычка, переспрашивать.
«Да», - сказала я и дальше пояснила: «Не сегодня. А вообще».
«Не сегодня?» - сказала она. Бедная!
 
Я стояла напротив этой женщины, впившись в нее глазами, и кое-как выдавливала из себя какие-то ненужные фразы. Что характерно, я видела, что она не молода, не красива и вообще мало похожа на свой вымышленный образ, но меня это не смущало, и мне постоянно хотелось ее обнять.
А она была так шокирована этим неожиданным посещением, что только и находила силы повторять с вопросительной интонацией мои последние слова.
 
«А сегодня я на минуту».
«На минуту?»
«Сегодня да, а вообще нет».
Это был тот еще диалог…
 
«Просто я сегодня уже очень устала, у меня голова раскалывается, а завтра еще экзамен», - подаваясь к спасительному выходу, сказала она, прищуривая глаза и выговаривая это отчетливо, старательно оттопыривая губы (что опять же для нее характерно – впрочем, я этого не помню, а сужу по фотографии)…
На губы ее, однако, я мало смотрела, к сожалению, так что они остались в моем восприятии довольно нечеткими, как это бывает у женщин с нетонкими губами, помада на которых расплылась к концу дня. Кажется, тут она сказала: «Вы приходите лучше завтра. В двенадцать пятнадцать заканчивается экзамен…»
 
«Можно с Вами прогуляться?» - спросила я негромко, но она не ответила, и мы вышли из кабинета, причем я заметила, что у нее сапоги на довольно высоком (хотя и не тонком) каблуке… она смелая женщина. У нее, кажется, были сумка и пакет.
В коридоре я более громко и настойчиво повторила свой вопрос. И было видно, что ее не слишком-то радовала такая перспектива, но неловко было и отказать, так что она дала согласие, сощурив и прикрыв на миг глаза, возле которых при этом обозначились отчетливые, но милые морщинки.
 
Жаль, что я не обратила внимания на безымянный палец правой руки!
Не говоря уже о том, что, разумеется, забыла включить диктофон на телефоне (вообще об этом не думала сегодня, хотя прежде имела в виду… это не очень честно, так что без него лучше, хотя и заманчиво было бы иметь ее голос в записи… сегодня пыталась понять, напоминает ли он голос моей первой влюбленности в те тринадцать… поняла, что вообще помню ЕА крайне плохо)… Нет, но она вообще не похожа на свои фото.
 
Я хотела свернуть направо (оттуда я пришла), но она повернула налево (видимо, там она привыкла спускаться… там выход на вахту, где, наверное, она отдает ключи), так что на какой-то момент мы чуть не столкнулись в движении, я отвела правую руку, и у меня в голове мгновенно промелькнуло, что это был бы удобный момент, чтобы ее обнять… но я этого не сделала, на первый раз хватит ей и прочего.
Она только сказала: «Сюда».
 
Перед дверью на лестницу я пропустила ее вперед, и она открыла дверь… Может быть, я здесь обратила внимание на каблуки – помню, что на каком-то пороге… хотя, кажется, это было все-таки на выходе из кабинета. В коридоре находились люди, а на лестничной площадке никого не было, и она уточнила мое имя: «Маша?» «Да», - ответила я.
Мы спустились вниз… не помню, говорили ли о чем-то. Кажется, она неясно лепетала что-то вроде того, что не может меня вспомнить, - видимо, пыталась найти хоть какую-то зацепку, но вообще не находила. Но это неудивительно с учетом того, что она знала меня одну неделю в школе тринадцать лет назад (с совершенно другой внешностью) и пару месяцев в техникуме восемь с половиной лет назад.
 
Это я уже ничему не удивляюсь (особенно после того, как одна моя знакомая, бывшая одногруппница с тех же курсов, Лида, рассказала о своих отношениях с женщинами), а для нее-то, «маленькой и скромной», это вообще шок, наверное.
А Наташа еще предостерегала меня к С. подходить: типа, «она опешит».
 
В коридоре она, бегло оглядев меня, спросила: «Где ты разделась?» Она варьировала с «ты» на «Вы». Я показала на гардероб и спросила: «Подождете меня?»
Она, правда, такая милая, добрая и плохо умеет отказывать. Губы она сложила так, что было понятно, что это для нее в тягость (не зря у меня все время и раньше было ощущение, что у нее постоянно болит голова; она вообще часто выглядела усталой, измученной), но глаза опять прищурила в знак снисходительного согласия так, что возле них обозначились мелкие морщинки… это очень мило у нее выходит.
 
Глаза у нее действительно «лучистые» и такого интересного оттенка, как бы «коньячные», с янтарной каплей густого солнечного света.
Прежде они более тусклыми были… кажется (или я так воспринимала?).
 
Она остановилась у вахты, а я получила пальто и оделась возле зеркала, а потом поднялась на пару ступенек, чтобы показать ей, что готова.
Она накинула капюшон, и я подумала, что зря она не надевает шапку в такую сырую погоду; как-то побеспокоилась… ну, может, ей это привычно, если только не при мне не стала надевать.  После этого она попрощалась с вахтером, я тоже сказала: «До свидания», - довольно глухо, каким-то «сжатым» голосом.
Мы пошли к выходу, и я снова следовала за ней.
 
Когда она открывала и придерживала дверь, я обратила внимание на ее золотистый маникюр… золотые кольца у нее тоже были, но мне тогда как-то не пришло в голову уточнить, на каких пальцах… зря, конечно, и вообще странно, что я об этом не подумала.
Потом мы вышли на улицу, где шел дождь и все таяло. Я собиралась направиться налево (исходя из адреса, который нашла в Сети, но не была уверена, что он имеет к ней отношение), но на этот раз она пошла направо, и я двинулась за ней.
 
Еще сходя с крыльца, она обернулась, чтобы посмотреть на меня при дневном свете, и сказала: «Вот не могу Вас вспомнить… Лицо, вроде бы, знакомое, но где, когда… В каком классе Вы у меня учились?»
«Я приходила в Ваш класс на одну неделю в две тысячи первом году», - ответила я.
«На одну неделю?!» - удивилась она.
«Да».
Мы обходили какую-то трубу, и я чуть не поскользнулась… подумала: хорошо, что я иду за ней… она отлично держалась на своих каблуках.
 
«Ну, а здесь, в техникуме, на кого Вы учились, в какой группе?»
«Здесь я училась только на курсах».
«На курсах? Понятно… А живете где?»
«Сейчас я живу не в этом городе».
«Не в этом?» - кажется, она снова удивилась.
 
Она вообще не знала, что делать. Я шла рядом и молчала, и она – видимо, как преподаватель, то есть человек с навыками общения, – брала на себя инициативу разговора, хотя, вероятно, ей и было не очень интересно и хотелось отделаться.
«А Вы замужем?» - вдруг спросила она как-то резко.
«Да какое это имеет значение?» - ответила я и подумала: что за дурацкий вопрос, который, тем не менее, все обычно задают одним из первых.
 
Наивные люди: ведь брак может быть и «камуфлирующим»; Лида вон два раза была замужем и имеет троих детей, а все равно спит с женщинами и хочет однополую семью.
Я как-то даже горжусь тем, что среди моих реальных знакомых оказалась хотя бы одна полноценная лесбиянка. Правда, Лида – первая, о ком из своего окружения я узнала, что ей не просто нравятся женщины, но что она с ними встречается и живет.
 
И я еще подумала: могла прийти ЕА в голову мысль о том, что я лесбиянка, особенно судя по моему неотрывному взгляду? Вот так же прежде смотрела я и на С.; затяжная «вспышка», когда перед тобой как будто одни глаза в пол-лица; «разразилась темнота»…
ЕА же я ответила: «Почему такой вопрос?» - и посмотрела на нее сбоку (мы выбрались на широкое место, и она уже шла справа, рядом со мной).
«Просто», - сказала она, как бы смутившись, и улыбнулась.
 
Если бы она знала, как часто мне задают подобные вопросы о личной жизни и как меня это раздражает. Лучше бы она спросила, что я люблю, чем занимаюсь, - но этого она не спросила. Как будто смысл жизни человека состоит в том, чтобы выполнить некий определенный социумом план, вписаться в некоторую предуготованную тебе роль. Тогда как я всегда мало видела себя в традиционных играх – может, я действительно лесбиянка?
По крайней мере, вчера в какой-то момент у меня даже волна пробежала от прикосновения парикмахерши, я их просто «ловила». Когда она, разговаривая по телефону, продолжала теребить мои волосы и даже погладила по щеке. Ну, а сушка вообще дала обилие впечатлений. И в поезде еще с проводницей, помнится, заигрывала слегка. А с некоторых пор стала на женщин словно другими глазами смотреть.
 
Я надеялась, что эта встреча поможет мне закрыть свою «рану» в подсознании: что я увижу реальную ЕА и «разочаруюсь» в ней, пойму, что она немолодая и не такая красивая, как я себе придумала, и решу: разве я могу хотеть с ней быть наяву?
Но смотрела на нее сегодня… Господи… да, она не молода и не столь красива… но она так добра и мила и тянет меня по-прежнему… мне хотелось задеть ее руку, приобнять за талию… что ж, это был плохой способ закрыть свою многолетнюю «рану».
 
«А здесь Вы… как?» - спросила она затем.
Я подумала и, чтобы она не решила, чего доброго, что я тут ради нее, сказала: «Здесь я в гостях».
«В гостях? А в какой части города Вы остановились, куда Вам?»
«Я остановилась в Р.».
«В Р.?.. Понятно, понятно…» - она повторяла почти каждую мою фразу, чем выдавала свое волнение, если это можно так назвать… у меня такое же ощущение было и в ее лаборантской в той школе: что она доброжелательна ко мне, но предпочла бы, чтобы я ушла и не трогала ее, чтобы ей не надо было беспокоиться о чем-то еще
 
«Значит, сейчас Вы ничего мне не скажете?» - спросила она.
«Мне бы не хотелось излагать это вкратце», - сказала я.
Она снова переспросила, потому что как раз в этот момент я поправляла серьги, и мне в очередной раз пришлось повторить свою фразу.
 
Даже сейчас ловлю себя на том, что кое-что хочется опустить при рассказе, но стараюсь писать подробно, как вспоминаю: я знаю, что потом это будет мое сокровище.
Странно, но теперь я была спокойна, словно делала все как надо (просто брала и делала, не думая; все как будто происходило само), и сердце не болело.
Но растравила я себя заново… Впрочем, если быть честной, эта «рана» никогда и не заживала и всю жизнь кровоточила, мало-помалу.
 
Жаль, что у нас никогда не было объективных обстоятельств для сближения.
И сегодня мы мало общались, и все же я радовалась, что привела себя в полный порядок (хотя бы за это не волновалась – я была достаточно симпатичная, а что касается разговора, то и у нее он был немногим лучше… ох уж эта инертная физическая реальность – написать мне было бы проще), так как в глаза всегда невольно бросаются некоторые малозначительные детали, вроде ее каблуков и ногтей.
 
Ей, кажется, было неловко, что она сегодня не смогла со мной поговорить, хотя я именно сегодня и сама не хотела. Не уверена, впрочем, что все шло в таком порядке.
«Надо было мне позвонить, пришли бы после экзамена, и мы поговорили бы», - сказала она вдруг как-то легко.
«Я не решилась позвонить», - ответила я.
«Не решились? - забавная особенность. – А то сегодня экзамен, потом консультации…»
«Да, я видела Ваше расписание», - и еще где-то потом сказала: «Да я сегодня и зашла, просто чтобы показаться».
«Показаться?» (ахаха) – переспросила она и улыбнулась.
 
Какое-то время мы шли молча, и, кажется, ее это тяготило, а я просто наслаждалась тем, что иду с ней рядом. Потом она остановилась на углу какого-то дома, и я поняла, что она предпочла бы, чтобы дальше я перестала ее сопровождать. До этого, кажется, она уже несколько раз сказала, что мы можем поговорить завтра.
«Так когда?» - спросила она тут еще раз.
«Да когда Вам удобно», - ответила я.
«В общем, давайте завтра, в четырнадцать часов».
 
«У Вас ведь консультация в это время», - заметила я.
Она снова смутилась. «Ну, мы можем поговорить в лаборантской», - нашлась она вскоре, но, глядя на мое выражение лица, сказала: «Или хотелось бы…»
«Да, хотелось бы более приватно», - ответила я.
 
Потом она еще что-то говорила, а затем я выдала: «Мы можем поговорить так, чтобы ни на что не отвлекаться?» - и сама почувствовала, что это уже слишком. Я и в той школе требовала от нее полного выделения меня из толпы. А она меня даже не запомнила.
Ну, почему, думалось мне, она не может просто, без лишней мишуры, стать мне близким человеком? Почему обязательно нужно у нее учиться, чтобы получить право с ней общаться? Я стеснялась, конечно, но порой была и настойчива. Да, с ней я чувствовала себя сильнее, и мне это нравилось.
Но тут был перебор. И дело состояло не в моей невоспитанности, а в том, что в своих мечтах я уже давно представляла ее действительно близким себе человеком.
 
«Чтобы ни на что не отвлекаться – это сложно как-то…» - сказала она. Потом опять смутилась и начала слабо оправдываться, слегка улыбаясь: «Я не могу ни на что не отвлекаться, у меня все расписано по часам».
«Хорошо», - наконец, понимающе кивнула я. Хотелось извиниться за настойчивость… да вообще мне многое хотелось сказать (например, спросить, не слишком ли удивили ее мои странные послания в ноябре), но для первого раза это было бы слишком.
 
Она еще в каком-то месте этого сбивчивого диалога сказала, что можно будет занять кабинет психолога: «Попьем чаю…» Милашка такая. Так и хотелось шампанского вместо чаю предложить. Шучу, об этом в тот момент мысли не было.
Зато, услышав о кабинете психолога, я с улыбкой сказала: «Это, пожалуй, актуально».
Она тоже улыбнулась, а я смотрела на ее губы. Господи… «Актуально? Ну, тем более, - сказала она, радуясь, что скоро я оставлю ее в покое. – Тогда завтра?»
 
Я еще раз посмотрела в ее глаза, в моем восприятии сильно увеличенные. «Да, - сказала я. – До свидания». Хотела отдать ей пакет (который все еще несла с собой, думая, что отдам его при прощании, чтобы ей не тащить его самой, – он довольно тяжелый), но тут совсем забыла о нем, так что позже решила сделать это в знаменательное завтра.
«До свидания», - ответила она.
 
Я развернулась и пошла обратно. Оборачиваться не стала.
Несмотря на сильное смущение с обеих сторон, между нами чувствовался доброжелательный контакт. Ну, я тут распахнута была полностью, совсем не играла и не позировала (хотя, может, немного и любовалась собой со стороны). А что до сбивчивости речей, это все-таки был хоть какой-то шаг и уже лучше, чем ничего.
 
Сначала мне хотелось плакать. Потом написать ей что-нибудь. Еще потом никуда не ходить завтра.
Полагала ехать домой, но делать там было нечего, и я решила зайти в театр, чтобы купить нам с мамой билеты, но, придя туда, почему-то их не купила (не была уверена, что мама пойдет со мной из-за занятости и разницы в предпочтениях), а только перефоткала расписание спектаклей. Подумала о сертификате, но никуда не пошла.
 
Внезапно ощутила потребность «побродить», так что отправилась по Гоголя, потом по Красина и далее по Коли Мяготина до самого завода, где поворачивает наш автобус, затем так же обратно. По дороге все «разговаривала» с ней, думала, что же скажу ей завтра с учетом обстановки и ограничений по времени, а также старалась очищаться, когда вспоминала об этом.
Останавливать себя не стала. Решила, что так я лучше успокоюсь, а от физической усталости буду только спать крепче.
 
Часа через два ходьбы я оказалась на Ленина, которую обошла на предмет ювелирных, и прихотливым внутренним чутьем выбрала среди них один, довольно «пафосный».
Зашла туда (а выглядела и чувствовала себя я теперь почему-то так самоуверенно, что это было не стыдно, только промокла; думала еще покурить, но не стала) и спросила, есть ли у них подарочные сертификаты. Выбрала на пять тысяч и легко, без раздумий купила его – я давно об этом мечтала и решила, что хотя бы раз в жизни теперь сделаю это.
 
По крайней мере, стало понятно, почему не отдала сегодня пакет. И еще это было для меня что-то типа «якоря», чтобы не струсить и все-таки пойти завтра, так как весь этот набор теперь настоятельно требовал того, чтобы я ей его отдала. Даже если ничего и не рассказывать, хотя бы просто отдать, поздравить с Наступающим. И увидеть ее.
А вообще, подумалось мне, говорить надо. Тем, что есть, «раны» не закроешь. Если бы она только оказалась «моей», поняла и приняла меня… Хорошо, что я сделала «пробный выход», «показалась» ей. Будет ей время привести мысли в порядок.
 
*
 
Около девятнадцати часов приехала домой и поужинала.
Затем включила ноут – показывала маме фото и видео, в том числе с одного моего выступления, на котором присутствовала С. – хотя С. и была только «оболочкой», конечно; вносила записи в дневник.
Смотрела кое-какие снимки и обнаружила, что вложила фото той одноклассницы, что приснилась мне в поезде (это фото я некогда случайно нашла в материалах для музея и хотела отыскать, но не знала, где), в свой школьный альбом! Это меня удивило – зачем?
 
Среди вороха моих бумаг оказались также две записки и одно письмо от женщины, которая нравилась в восьмом классе (девяносто девятый год). Почему-то вспоминать о ней мне было не слишком приятно (так и раньше было, хотя меня реально тянуло к ней).
Но вот что меня впечатлило. В одной из записок она говорит о том, что ей кажется, что у меня постоянно присутствует чувство вины, поэтому я всегда боюсь и, если что-то не получается, виню себя, но это нехорошее чувство (ее личный опыт) и нужно стараться от него избавиться.
 
В записке, правда, речь шла только о пришкольном лагере-«площадке» и о каком-то празднике, который проводил наш отряд. Однако мне кажется, что это вообще ключевой момент для понимания многих моих проблем. Неизбывное (в том числе активно навязываемое) ощущение вины и непрерывный страх якобы заслуженного наказания.
Мне, вероятно, нужно побывать на исповеди. Ведь именно результатом этого является и вся «программа на самоуничтожение», следствием которой стали болезни, операция, даже случай на пляже (когда пьяный повредил мне колено – у меня уже тогда возникло ощущение, что это как-то связано именно с моими представлениями, ведь там было много беззаботно валяющихся на песочке людей, но ни с кем не случилось ничего подобного).
 
А чувство вины, наверное, идет из детства – перед родителями.
Ведь над «созданием» меня они не «работали» намеренно (в этот приезд я это точно узнала из разговоров с мамой – в результате очищения теперь я вообще стала говорить с ней на такие темы, которых не затрагивала прежде) – я «завелась» сама, так что меня вполне могли в трудные минуты винить в проблемах, которые доставило или усугубило мое незапланированное рождение.
 
Вечером дочитала книгу Джо Витале «Никаких ограничений», начатую в поезде.
Там очень интересно рассказывалось о том, как общаться со своей Душой, или, в терминологии нашего учения, Внутренним Ребенком. Читая о том, как просить у него позволения погладить его по голове, ласково обнять, взять за руку и за плечи, я постоянно вспоминала о ЕА (я всегда общалась именно так, бережно и осторожно, с ней – про себя).
 
Между делами все воспроизводила фрагменты сегодняшней встречи, пыталась получше ее запомнить, хотя не стоит полагаться на ненадежную человеческую память… Опасалась, как бы ЕА не передумала, правда, слушать меня назавтра.
Мама и бабушка ссорились из-за подруги брата на кухне, а я лежала в комнате на кровати, пыталась очищаться и думала: «Господи, что я делаю здесь? Ведь я совсем не чувствую (и никогда не чувствовала) себя принадлежащей к этой семье. Неужели когда-то я сама это выбрала и чему, в таком случае, я должна научиться через этот опыт?»
 
Легла в первом часу, но еще часа полтора разговаривали с мамой – о разном, в том числе и на непривычные темы. Я расспрашивала о «первоистоках».
На Новый год - 1985 они приехали в эту область (зачали меня, скорее всего, здесь) и подали заявление тут, потому что в селе надо было ждать только месяц, а в городе – три.
Вот тут я и выяснила наверняка, что надо мной не «трудились» целенаправленно: «Так уж получилось». На вопрос, почему не подождали с ребенком, мама ответила: «Не знаю». Скорее всего, просто наслаждались жизнью, молодостью и не думали о последствиях.
 
Еще днем я спросила, знает ли мама, как бабушка хотела ее назвать (Света или Лена). Она знала и сказала, что имя Света ей не нравится, а вот Лена, по ее мнению, ей подходит: «Была бы сейчас Еленой»…» «Да уж», - подумала я.
Меня же ждали мальчиком и хотели назвать Антоном. Не зря мне как-то в детстве приснилось, что мама родила третьего ребенка, сына, которого назвала Антоном, - наверное, где-то на подсознательном уровне у меня это осталось с тех самых пор.
 
Брата, наоборот, намеренно ждали девочкой (дабы не было разочарований, как со мной), и выбор имени был такой же: Света или Лена. Отец хотел назвать Светой, а мама была не против: она назвала первую дочку, пусть отец назовет вторую.
Я прекрасно понимаю, почему он предпочитал это имя: так звали его первую девушку, фото которой до сих пор хранится у нас (я с детства хочу его порвать и, наверное, вскоре осуществлю это: мне почему-то кажется, что нас это освободит; да, недавно я порвала несколько фото своего первого мужчины). Удивительно, как я все это чувствую.
Когда же родился мальчик, его сначала хотели назвать Фаридом, но размышляли, ведь жить в России, и неделю он был без имени (имя «Антон» маме уже не нравилось).
 
После этих разговоров возникло много мыслей, но, пытаясь непрерывно очищаться, я попыталась поскорее заснуть, чтобы завтра встать со свежей головой, привести себя в порядок и отправиться к ней, как договорились, к четырнадцати часам…
 
*** Двадцать четвертое декабря, среда
 
Уснула вчера, разумеется, не сразу. Все боялась, что если записала, то теперь не буду помнить сам реал (произведу замену его на записи), так что пыталась повторять в своей памяти вчерашнюю встречу, ее лицо и наш сумбурный разговор.
А впечатления захлестывали, конечно, и без беседы с мамой: еще недавно мы с вымышленной ЕА, которую наяву я не видела восемь с половиной лет, брели в моем сне по «лунной дорожке» к той случайной для меня школе… а вчера я шла рядом с реальной, настоящей, из плоти и крови, милой и доброй ЕА по физически существующей улице провинциального города моей юности! Но старалась, тем не менее, очищаться, довериться миру и Богу, так что уснула все-таки и спала относительно хорошо.
 
По пробуждении боли и паники не было. Кажется, я ее даже не сразу вспомнила, когда проснулась, то есть сначала витали обрывки какого-то сна, которого я не запомнила (о ней там, вроде бы, не было), а потом в голове спокойно и плавно проступил ее устойчивый милый образ, эти большие (увеличенные моим восприятием) карие глаза.
Ночью еще пришло в голову, что двадцать третьего августа мне приснился сон с участием С., после чего я внезапно ощутила к ней страсть, а ровно через четыре месяца, двадцать третьего декабря, я пришла к ЕА. Наверное, я для С. не случайно эту дату выбирала – конечно, с учетом и расписания. Только нужна-то оказалась не она.
 
Лежа в постели, я не торопилась подниматься и пыталась формулировать свою «речь», но бабушка услышала будильник и пришла в комнату. Попросила ее зашить брюки, но отделаться не удавалось, так что пришлось вставать, тем более что сегодня мне нужно было в техникум к четырнадцати часам.
Пошаталась по дому, плавая в мыслях, снова помыла голову, подправила маникюр. Хотела, пока сохли ногти и было немного времени, выпить с бабушкой чаю и предложила ей это, но она отказалась, и я просто выпила сока. Потом она пошла домой, а я стала собираться. Накрасилась и все говорила с ЕА про себя. Любила ее безумно.
 
Кое-как взяла себя в руки, пообедала вареной гречкой с овощами. Затем оделась, вновь сложила подарочный набор, который уже два дня носила с собой и никак не решалась отдать. Почистила обувь и поехала, так как время было уже тринадцать пятнадцать.
У дома остановила автобус и была рада, что не опоздаю.
 
Мне почему-то не дали билет, и я боялась, что если будет контроль, то меня могут оштрафовать. Однако просить билет не стала и даже была готова при случае заплатить штраф, так что у месту вспомнила Фрейда, из прочитанного в поезде: гениальный психоаналитик говорил о небольших жертвах, которые мы неосознанно стремимся принести Высшим Силам, чтобы в предстоящем значимом деле нас ожидал успех…
Только контроля не было, так что в жертву пошли только те шестнадцать рублей, которые нырнули в карман кондуктору, а вообще все это были мелочи.
 
Когда я приехала, уже прозвенел звонок с третьей пары.
Я поздоровалась с вахтером (той самой женщиной, которая пару дней назад спросила, что это я фотографирую; вчера была другая), сдала пальто в гардероб, спросила у какой-то девчонки в коридоре, где здесь находится женский туалет. Он оказался на втором этаже над мужским. Мне казалось, раньше женский был на первом, но я могла и ошибаться.
Вообще, техникум теперь выглядел очень маленьким, прежде это пространство представлялось мне как-то бóльшим.
 
Я зашла в уборную (где попросила девчонок дать на подоконнике место для пакета – мне вообще хотелось общаться с разными людьми, это было для меня что-то вроде репетиции), расчесалась, накрасила губы блеском, еще раз маниакально осмотрела свой пакет и пошла на третий этаж, чтобы не опоздать.
Даже не помню, с какой стороны поднялась: наверное, как вчера. С противоположной стороны на втором этаже располагался, кстати, кабинет психолога. Но психологичка, с которой почему-то дружила мало похожая на нее ЕА, никогда мне не нравилась – во время моей учебы на курсах она читала нам «Основы психологии для проводников».
 
На третьем этаже меня снова охватило желание убежать, так как во рту пересохло (я продолжала жевать жвачку, потому что без нее, наверное, вовсе трудно было бы начать) и я весьма смутно представляла, что буду говорить…
Но я все-таки героически продолжила путь, прокручивая в голове фразы очищения.
 
*
 
Дверь в ее кабинет оказалась открытой, и я заглянула. Там были студенты, и она сидела за столом. Ребята стали на меня оборачиваться, но она была занята и меня не видела.
Я решила просто зайти и расположилась за последней партой. Она была, как вчера: с распущенными яркими красно-рыжими волосами и в очках с красной оправой. По цветам мы полностью противоположны. Но так было и с ближайшей подругой моей юности, это ничего не означает; родственные души могут быть внешне контрастны.
Она чуть ниже меня ростом, как поняла я сегодня по вчерашним впечатлениям, но вообще она не слишком маленькая. Меня тоже считают высокой, хотя у меня средний рост. И опять я забыла посмотреть на ее кольца! Вот как это вылетает у меня из головы?
 
Кабинет оказался совсем небольшим, вообще смутно его помнила.
Какая была она? Челка все такая же «рваная» (я сделала и себе неровную, только скошенную набок, но тоже со «рваным» краем); волосы волнистые (крупными прядями), только более рыжие; они были распущены, а боковые прядки забраны назад.
Вообще, у нее неуловимая внешность. Она разная каждый раз. Может, я просто очень мало ее знаю?
 
Но красивая все-таки. Я сегодня смотрела на нее близко и много, но не так близко, как вчера, и не такими сумасшедшими глазами, так что немного по-другому видела.
У нее такая милая небольшая ямочка на правой щеке (у меня на левой и поглубже).
А вообще, несмотря на очевидные внешние различия, она по-прежнему кажется мне просто моим отражением (или я ее)… Вблизи не бросаются в глаза овал лица, несколько тяжеловатый, и выдающиеся скулы, приметные на фото… Если честно, я вообще ее не запомнила снова, не составила целостного впечатления, так смутно ее знаю.
 
Ну, так вот: я лазила в телефоне, удаляя из него ненужные диктофонные записи, чтобы освободить место (включать диктофон, впрочем, при нашем разговоре я не стала, потому что это было бы не слишком честно, а с ней хотелось быть кристальной), также на всякий случай убрала временно с заставки ее фото (дома вернула). Постоянно смотреть на нее было неудобно, так что я лишь изредка поднимала голову.
Наконец, она меня заметила, и, встретившись глазами, мы поздоровались, она была весьма приветлива и дружелюбна. Вот правильно говорят, что накладно быть добрым. Она дает мне немного, а я уже ревную и требую от нее всего.
 
Они некоторое время продолжали свои дела, так что я достала электронную книгу, но вскоре она сказала: «Маша, пойдемте сюда», - и пригласила меня в лаборантскую, при этом все обернулись. Я пробралась между ними и следом за ней вошла в лаборантскую.
Смутно видела, в чем она была: кажется, в пиджаке (не уверена) и брюках (не джинсах), но, по традиции, во всем облегающем (она до сих пор очень стройная и привлекательная), а также в уже знакомых мне сапогах на каблуке.
 
Несмотря на то, что она около получаса сидела передо мной и я смотрела на нее очень много, не заметила ни ногтей, ни колец и серег – золотую цепочку на шее только видела (вроде бы, без крестика и довольно крупную; не уверена, но кажется, она ее поправляла).
Смотрела я в основном на ее лицо, и то видела только ее прекрасные глаза и эту милую слабую ямочку на правой гладкой щеке в тусклом солнечном свете (она сидела у окна). На другие же черты я не смотрела, даже на губы, что вообще-то странно. Но там все порывом было, так что анализируем что есть, такая избирательность психологически не случайна.
Она мало улыбалась, выслушивая мой бредовый рассказ, но один раз все же улыбнулась (даже не помню, на каком месте), так что я заметила еще эту улыбку… То есть в основном волосы, глаза, цепочка. На макияж внимания не обратила снова.
 
Когда мы вошли в лаборантскую, я сказала ей, что могу подождать, но она ответила, что в пятнадцать часов, как выяснилось, у нее совещание.
«Но Вы ведь сейчас заняты», - сказала я. Она ответила, что ребята подождут в кабинете, а она минут пятнадцать посидит со мной, и мы поговорим. Я поняла, что свой рассказ придется «кромсать», но по существу я уложусь.
Она усадила меня на стул; свой пакет (надо уже другой пакет, что ли, купить для этого подарка) и сумку, куда убрала электронную книгу (ее я с кабинета продолжала держать в руках), я поставила возле этого стула на пол под ее столом. Затем она дала студентам задание разбирать автомат, а сама закрыла дверь, вернулась и села напротив меня.
 
Лаборантская у нее оказалась довольно большая (вспомнилось, что к ЕЮ я тоже как-то приходила поговорить в лаборантскую – тогда она и произнесла знаменательную фразу «Надо же когда-то решаться», но я ничего ей не сказала, потому что не знала, что сказать: мне просто хотелось с ней общаться, но как было это выразить?), но я не рассматривала.
В той части, где мы сидели, были: слева – шкаф боком к стене (не уверена), что-то вдоль стены, какие-то строительные листы; посередине – окно; справа – типа трюмо либо стол, а над ним зеркало. На столе, помимо прочего, была ее косметика; я это заметила, но тоже не рассматривала, потому что времени было мало и приходилось выбирать главное, а это – сказать как можно больше и наглядеться в ее прекрасные глаза. Я еще несколько переживала потом по поводу того, не слышно ли нас снаружи (там было довольно гулко).
 
Когда она расположилась на стуле напротив меня (возле окна спиной к нему, я сидела лицом к ней и окну), я чувствовала себя ужасно глупо и по-прежнему не знала, что говорить. Но она ждала и была такой милой и доброй. Зачем она такая хорошая? Как я могу ее не любить? И я решила «падать с головой» и выкладывать уже как есть все то, что два месяца постоянно говорила ей про себя. Ну, с небольшими цензурными поправками.
«Рассказывать?» - спросила я, глядя на ее прекрасные карие глаза... я ощущала себя почти ребенком, как в школе, - у меня давно не было такого ощущения (ср. из сна об С.: «Мне приснилось, как будто я сижу на скамейке в коридоре своей старой школы и безмятежно наблюдаю за играющими детьми. Я уже взрослая – внешне совершенно такая, как сейчас. Но душа переполнена столь огромной и неизъяснимой радостью, как будто я сама – школьница, ребенок, еще здоровый, полный и цельный человек»*).
 
Начала я с того, что сказала, что обратиться к ней мне посоветовал один знакомый психолог. Фрейд, хех. Но должна же я была с чего-то начать. В моем рассказе, безусловно, будет иметь место «художественный вымысел».
Она по традиции попросила повторить эту фразу, так что я села напротив нее и, глядя ей в глаза, начала рассказывать достаточно отчетливо. Трудно было только начать, но жвачка мне хорошо помогала. Она еще с удивлением спросила, какой психолог, но я ответила на это только: «Мой знакомый», - а что еще я могла ей сказать?
 
Дальше я произнесла примерно следующее. Говорила отчаянно, решившись, и она меня не перебивала, а только слушала. Ужаса, впрочем, не выражала («Вы ведь живой человек и можете понять» - как написала я ей в одной из своих смс еще до этого приезда).
«В общем, в две тысячи первом году я пришла в ту школу и попала в Ваш класс. Я Вам уже писала, что у меня никогда не было близкого человека («Знаете, у меня никогда не было близкого взрослого человека женского пола, что иногда требуется, особенно в юности. Из-за этого совершила много ошибок»). На тот момент Вы были, пожалуй, единственным человеком, который изначально отнесся ко мне хорошо, по-доброму. (Тут она удивленно приподняла брови, типа: что я такого сделала и неужели никто другой не делал ничего подобного; это же так естественно). И на этом основании я Вас выделила. (Я следила за ее реакцией, но она просто слушала, пытаясь вникнуть и с интересом ожидая, что же будет дальше). Мне хотелось с Вами общаться ближе. Сначала я пыталась привлечь Ваше внимание тем, что хорошо училась, отвечала на уроках. Но этим было трудно привлечь внимание, потому что были и другие дети, которые хорошо учились. Нужен был другой способ. И тогда я спровоцировала конфликт с учителем истории в расчете на то, что я в Вашем классе новенькая, Вам как классному руководителю попадет и Вы будете вынуждены больше со мной работать. Но этот расчет не оправдался».
 
На этом месте у нее зазвонил телефон (я заметила, что она достала его из нагрудного кармана пиджака, справа; опять побеспокоилась, что это излучение может повлиять на ее здоровье), она извинилась, отошла в другой конец комнаты и ответила.
Потом пришла, снова села напротив меня и сказала продолжать. Я продолжила.
 
«Этот расчет не оправдался, потому что меня забрали из школы. Через неделю. Просто в моей прежней школе на меня делали ставку в плане медали. У них прежде не было медалистов, и им хотелось, чтобы был. И моей маме очень хотелось, чтобы у меня была медаль. А мама в том же году пришла работать в ту школу. И директор ей сказала, что если я вернусь, то мы будем действовать в этом направлении. Так что после того случая мама меня забрала. Я же этого не ожидала.
Я хотела, по крайней мере, попрощаться с Вами, но Вас не было в школе. В тот день, когда мы забирали документы. А потом я не поехала, решив что-то вроде: зачем думать о подобных мелочах, когда впереди такой путь и столько трудов ради этой медали. (Она с пониманием кивнула на этом месте – таким как бы горестным пониманием – типа: да, нередко так и происходит с людьми). Но я это запомнила как свой первый не слишком-то порядочный поступок на этом пути. И меня это мучило.
 
Потом были и другие подобные поступки, вплоть до того что я переписала выпускное сочинение. Хотя позже я узнала, что это «нормальная практика», что все так делают. (Тут она вздохнула и опустила глаза, подумав, вероятно: что мы, взрослые, из честолюбия делаем с детьми, среди которых могут оказаться и вот такие чуткие, вместо того, чтобы воспитывать их и помогать им. Не то чтобы мне хотелось казаться обостренно порядочной, а просто я говорила что думала и чувствовала, а эта медаль тоже всегда была моей «раной»). Только меня об этом никто не предупредил.
И когда мне сказали, что это нужно сделать, я отказалась, то есть моим первым импульсом было: как так можно, «играть надо честно» и так далее. Но когда я пришла домой и рассказала об этом… в общем, я переписала. Мне не нужна была медаль, но мне хотелось угодить маме, потому что я боялась, что без этой медали на меня будут смотреть как на полное ничтожество. (Тут искажаю в свою пользу – я более грубо говорила; вообще много плохого говорила о родителях, высказывая ей всю свою детскую обиду на них; я понимала, что это нехорошо, но мне требовалось выговориться; возможно, через это я отчасти оправдывала себя; но и они тоже на самом деле причинили мне немало боли).
 
Это меня очень сильно тяготило, и все это как-то сошлось с Вашим образом. (Она кивнула. Бедная! Люблю ее. Кажется, она еще сказала тут что-то вроде: «Ну, это тебя мучило, понятно». Сегодня она устойчиво была со мной на «ты»). Так что я хочу у Вас прощения попросить. (Она удивилась и широко раскрыла свои прекрасные карие глаза. Реально, кроме пары близких друзей, я еще никогда никому не говорила подобных вещей так легко и естественно, с ощущением того, что меня понимают, не чувствуя себя при этом полной идиоткой. Вживую она не кажется нервной – она, напротив, стала очень уравновешенной (хотя, может, такой всегда и была?) и добрая она на редкость, но она и необычная, не такая, как все; кажется, она меня понимала, весь тот бред, что я ей сегодня несла. Или, может, все дело в том, что я никогда и не пробовала говорить подобным образом ни с одной взрослой женщиной в своем непростом школьном детстве?)
Ведь неважно, что Вы этого даже не помните, а важно то, что я это сделала. То есть попросить прощения за то, то Вы отнеслись ко мне хорошо, а я хотела Вам плохого. За то, что ушла из школы, не попрощавшись. И за эту медаль тоже, что ли, потому что за нее извиниться больше не перед кем, а у меня есть в этом потребность».
 
Тут я замолчала и посмотрела на нее, пытаясь оценить реакцию. Она кивнула, а потом спросила: «Легче стало?»
И я ответила: «Это не все». «Не все?!» - неподдельно удивилась она.
 
Там у нее еще раз звонил телефон.
Перед этим я встала у стены, боком к ней, сидящей на стуле, чтобы смотреть в окно, - так мне казалось проще рассказывать. (Ну, еще вчера начиталась этики делового общения: напротив – если ставишь цель подавить собеседника, сбоку – если цель помочь). Теперь мне хотя бы понятно, как выходят во двор (они не с боковой стены, а с параллельной двору после угла) ее окна, под которыми восемь с половиной лет назад, судя по своему дневнику, я с наслаждением курила. Но когда она вышла в кабинет, я снова села.
Она опять извинялась и говорила что-то вроде: «Видишь, как у меня все, сбивчиво?»
 
Когда она выходила из лаборантской, я от нечего делать стала рассматривать то, что висело на стене над столом и зеркалом. Там было много грамот, разные фото со студентами (группой) (мне хотелось посмотреть их поближе, из всех их я видела в Сети только одну; она везде была яркая, красивая и разная).
Но особенно меня привлек висящий отдельно под фото до грамот ее портрет, нарисованный карандашом (не слишком похоже, и ямочка там была обозначена глубже, чем есть). Спасибо хоть домой не унесла как нечто дорогое. Там была сделана подпись, типа «Дорогой (не уверена) Е. А. на память от… (имя и фамилия какой-то студентки)».
Наверняка за ее жизнь не я одна была в нее влюблена. Не верю, что можно рисовать человека просто так (по крайней мере, я никогда «просто так» не рисовала), если, конечно, не учишься в художественной школе (но по качеству не было похоже на это – весьма любительский портрет, хотя, возможно, я просто придиралась из ревности).
 
*
 
Тут она предложила мне попить чаю, и я ответила: «Как хотите». Она попросила кого-то из студентов налить воды в чайник, достала пластиковые стаканчики и спросила: «Ничего, что из пластиковых? У меня только такие». Я ответила, что ничего.
Потом она достала пачку простого черного чая в пакетиках, положила нам по пакетику в стакан (я чуть не предложила сделать один на двоих, так как все равно не пью крепкий чай, чтобы ей зря не тратить пакетик, тем более что мне приятно было бы сделать с ней один, общий, но удержалась из соображений этичности). Затем она вынула оставшиеся несколько пакетиков, а коробку оставила на столе под мусор.
 
Она залила наши пакетики водой, которая к этому времени как раз закипела (даже не помню, в кабинете или в лаборантской она ставила чайник).
Наливая воду, она еще раз спросила, ничего ли это, что из пластиковых стаканчиков. Я сказала: «Вы уже спрашивали». Она ответила: «О, я могу много раз спросить одно и то же. Так ничего, да? У меня тут все по-походному» (или что-то в этом роде). Да?»
«Да, это ничего», - сказала я с улыбкой, так забавно она беспокоилась об обещанном вчера чае. Вот и кашей в школе она пыталась всех накормить. Неудивительно, что в связи с ней мне снятся то столовые, то кафе, а сама она порой предстает в образе официантки.
Люди вообще так смешно полагают, что самое главное – это накормить гостя. Меня и в поезде все угощать пытались, тогда как я хотела ограничиться фруктами.
 
Я спросила, куда можно убрать пакетик, и она сказала, что как раз в коробку от чая. Я еще подумала, не протечет ли из бумажной коробки на стол, так что отжала пакетик; потом в эту же коробку выбросила и свою жвачку, которая уже совершенно разлезлась.
Она сказала, чтобы я пила чай с шоколадкой, достала из пакета на столе маленький батончик «Милки-Уэй» и положила его на стол рядом с моим стаканом. Вот милашка. Типа: «Сладкое нужно для того, чтобы подпитать мозг. Глюкоза».
 
Пить и есть я, правда, все равно не стала, потому что времени было в обрез, а мне еще многое нужно было ей сказать. Тем более что чай был горячим. И я ответила, то мозг у меня и без того работает более чем активно.
Для продолжения своей истории я снова встала у стены и спросила: «Мне все рассказывать?» Она ответила: «Да, мне уже интересно, что будет дальше». Ну, какая же она хорошая… И тут меня понесло.
 
Я хотела начать хотя бы с две тысячи пятого года, охватить обстановку последних полугода до курсов в техникуме… Но тут давняя обида прорвалась, и я начала так (даже не знаю, зачем я все это говорила, но мне это требовалось; в своих мыслях я не раз рассказывала ей об этом): «Мои родители меня не хотели».
Ее лицо так болезненно исказилось, и она с участием спросила: «Ты в этом уверена?»
Я ответила: «Может быть, я несправедлива, но я всегда так чувствовала. Когда они решили меня оставить, то придумали (ведь УЗИ тогда не было) себе, что будет мальчик. А родилась я – это было такое разочарование.
 
Родилась я в дальневосточном городке. Когда мне было пять лет, мои родители оттуда уехали, а меня оставили там, у родственников. Потом обстоятельства сложились так, что им пришлось меня забрать, чему они были не очень рады… (Тут нас, кажется, снова прерывали, но подробностей не помню).
В тринадцать лет они отправили меня сюда. Позже они и сами сюда приехали. Ну, я довольно рано ушла из дома… К чему я все это вообще? А, у нас даже был такой период, когда мы вообще не общались. То есть вплоть до того, что встречались на улице и не здоровались. Это было жестоко, тем более что я не сделала им ничего плохого. (Она слушала напряженно и тут с сочувствием кивнула).
 
В какой-то момент я решила уехать в большой прекрасный южный город, где теперь и живу. (Тут опять был какой-то перерыв). Тогда я прожила там около полугода, но здесь я еще училась в институте (то есть перешла на заочное), так что приехала на сессию. Получилось так, что пойти мне было некуда, и пришлось вернуться домой.
И тут я увидела по телевизору объявление о наборе на курсы в вашем техникуме и подумала, что железная дорога – это хороший вариант: вроде как живешь дома, но при этом дома не находишься. И пришла сюда…
 
Ваши пары стояли у нас одними из первых.
Я, конечно, Вас сразу узнала… И сначала хотела сказать Вам все это о школе. А потом подумала: столько времени прошло, кто вообще это помнит. (Тут она тоже, кажется, кивнула с пониманием: не в смысле что она не помнит, а на предмет того, что людям свойственны подобные мысли). И там был такой момент… Вам все рассказывать?»
 
Она сказала, что да, и у меня тут как будто (субъективно) началась новая часть моего рассказа, так как вообще не была уверена, что стоит это говорить, грузить бедного человека всякими ужасами, но без этого было не обойтись. Несколько раз в своем повествовании говорила: «Господи…» - пытаясь собраться с мыслями, чтобы продолжать.
«У нас дома была тогда очень напряженная атмосфера... Мой отец постоянно пытался покончить с собой. (Пыталась «проскочить» это место как можно скорее и даже не смотрела на нее, чтобы не видеть ее реакции; думала при этом: что и зачем я несу? Но это значимо было, чтобы она поняла, в какой атмосфере у меня все это притяжение к ней развивалось). И однажды ему это удалось. (Я сама сжималась от ужаса, когда это говорила, но не за себя, а за нее: за что она-то должна это слушать – за свою доброту?) Трудно было; взрослым надо было на ком-то срываться, и срывались на мне…
 
В тот день я ушла из дома и отправилась бродить по городу. И случайно встретила одну девушку из нашей группы. Она ехала пересдавать тесты по Вашему предмету. И сказала мне: тебе все равно нечем заняться, поехали с нами, поможешь с этими тестами. Ну, я ей, конечно, ничего не говорила.
В общем, я поехала с ней, и мы пришли к Вам. Там понятно, какое состояние у меня было. И вот мы сидели в этом кабинете. Они тесты решали, Вы проверяли тетради, там еще какая-то группа сдавала зачет по физике. И тут я как-то успокоилась».
 
Мне тяжело было рассказывать в этом месте, у меня довольно сумбурно выходило, потому что мне нужно было рассказать ей об истоках своей привязанности к ней, но не могла же сказать я ей этого«…И мне так хочется остаться, / Поближе подойти к тебе // Или обнять тебя внезапно, / Скрывая блеск неясных слез, / И так стоять, вдыхая запах / Твоих распущенных волос, // Легко поглаживая плечи, / Не облекая чувства в ложь, / И, может быть, ты мне ответишь, / И все простишь, и все поймешь…»
С другой стороны, я столько уже ей сказала, и она спокойно это восприняла (как будто книгу какую-то слушала), что можно было продолжать.
 
«Я смотрела на Вас и думала: мне даже рассказать об этом некому, а тут – вот, такой доброжелательный человек. Но кому нужны чужие проблемы? (Она снова кивнула, вроде: как это похоже на людей). И потом, я же проводник, «лицо железной дороги», - я должна быть сильной. (Чувство юмора, однако). То есть подавила в себе этот импульс, жестко. На сознательном уровне себе это запретила, но на подсознательном оно осталось. (Тут реально было ощущение «падать, так с головой», и дальше я сказала многое).
И после этого Вы начали мне сниться. (С ней вообще было относительно легко нести всякий бред, при этом не ощущая себя сумасшедшей. Я даже смеялась то и дело. На этом же месте зажмурилась от ужаса, но потом посмотрела на нее… она была удивлена, и я видела, как широко раскрылись ее глаза, про себя она как будто произнесла: «Боже мой!»)
 
То есть днем я старалась максимально загрузить себя делами, чтобы не думать, а ночью… (Пояснять я не стала: «Этой ночью мне снилась Е. А. Как будто она посмотрела на меня, взяла мою руку и крепко сжала в своих…» - или еще интереснее: «И только в снах, где мы с тобою рядом, / Я прикасаюсь к ласковым губам, / Перебираю спутанные пряди, / Откидываю волосы со лба…»)
В общем, только это меня тогда и спасло… это был сложный период».
 
Закончив с этой частью, я прямо посмотрела на нее, и она кивнула с тем, что все понятно и можно дальше не пояснять. Наверное, опасалась лесбийских признаний, хотя там и без того все было весьма прозрачно.
 
*
 
«На железную дорогу нас, естественно, никто не взял. Еще с полгода мы что-то пробовали: экипировка, пригородное сообщение…
А потом получилось так, что мне предложили поехать на родину, на Дальний Восток. Терять мне было нечего, и я согласилась. Бросила институт и уехала.
 
То есть две тысячи седьмой год провела там. Это был такой период переосмысления.
Думала о том, чем заниматься дальше. А я всегда хотела заниматься литературой – я прирожденный гуманитарий. Но родители считали, что нужно заниматься тем, что приносит деньги, то есть быть программистом, экономистом, бухгалтером, юристом… (Тут у нее было выражение лица, как будто она хотела сказать: да уж, разве так можно). А тут я подумала: блин, но это же моя жизнь, и я буду заниматься тем, чем я хочу.
 
Вернулась домой, а на следующий год поехала в свой любимый большой южный город и поступила на экспериментальную литературную специальность. (Ее выражение лица говорило: хм, неожиданно; или: чего только не бывает). Она недолго существовала, сейчас на нее уже нет набора. Это шел уже две тысячи восьмой год.
А у нас были такие предметы… литмастерство, творческая лаборатория и подобные. И нам давали задания на основании собственного жизненного опыта написать что-либо. Ну, а что у меня было в жизни? По большому счету, лишь два ярких периода: школа и железная дорога. И вот я писала две повести из тех лет и снова Вас вспоминала…
 
Следующий прорыв был… А, ну после третьего семестра я не вернулась домой и осталась там окончательно. То есть уже пять лет живу в В. и сюда приезжаю редко.
Так вот. Прорыв. (Не помню, уточнила ли я на этом месте, рассказывать ли ей все, но раза три за все свое повествование я так делала, и каждый раз она говорила, что да… типа: что уж теперь. Чем дальше, тем труднее ее было чем-либо удивить. Все было слишком странным, чтобы казаться реальностью и вызывать какие-либо привычные реакции).
 
У меня была опухоль. Доброкачественная, правда. (Говоря это, на нее я снова не смотрела и старалась «проскочить» это место быстро). Сначала я долго лежала в больнице, и там ко всем приходили мамы, родные. А ко мне никто не приходил, кроме пары друзей. Ну, одногруппникам, коллегам я, собственно, сама ничего и не говорила, потому что кому хочется, чтобы тебя видели в таком состоянии…
А потом у меня была операция. Общий наркоз мне нельзя было давать, так что делали под местным, и я не спала. Но это было «измененное состояние сознания», в котором начинают проявляться разные подсознательные вещи. А нам много рассказывали о том, что люди вытворяют под наркозом. И мне было даже интересно, что у меня обнаружится.
 
И вот в какой-то момент я сказала, что мне срочно нужно идти к Е. А. (До этого я еще ни разу не называла ее по имени (может быть, только в школе, да и то не помню), а мне этого очень хотелось: у нее красивое имя, у меня от этого вырабатываются эндорфины, а кроме того, «звук собственного имени – самый сладкий для человека». Тут она опять расширила в изумлении свои великолепные коньячные глаза). Причем там был такой сильный импульс, что меня еле удержали на операционном столе.
И следующие два дня – ну, там же кололи всякие обезболивающие, снотворные, то есть «измененное состояние сознания» продолжалось – было то же самое. То есть я закрывала глаза и думала: надо идти. Открывала и понимала, что не могу. Снова закрывала и говорила себе: ну ничего, скоро это все закончится – и тогда пойдешь.
Я не специально. (Я смотрела на нее, когда это говорила, и она смотрела на меня и кивала в значении: мне это понятно, можно не пояснять. Вообще, я опять же раза три на протяжении этого разговора сказала ей, что «я не специально», и каждый раз она успокаивала меня понимающим выражением лица человека, уставшего удивляться).
 
Я, конечно, потом сама недоумевала. А у меня подруга, одногруппница, пишет психоделическую прозу; ей интересны подобные явления; и я обещала ей рассказать, что будет происходить со мной. Ну, рассказала. Она тогда еще спросила: слушай, а может быть, тебе ее найти? Я ответила: зачем? (ЕА понимающе кивнула – видимо, у нее был тот же вопрос. Или просто хотела сказать, что моя реакция понятна и закономерна). Что я скажу? И чего хочу? Тем более что осознанно ничего и не хотела.
И дальше я постаралась об этом не думать. (Историю с С. решила не пересказывать).
 
И вот с тех пор стоит чему-то потрясти мое сознание… творчество, чувства, события… я начинаю с Вами разговаривать. И Вы мне снитесь постоянно. Так уже несколько лет. (Мне легко и даже приятно было ей это сказать; она уже не удивлялась). Ужас, да?»
Она помолчала, раздумывая, и я сама ответила за нее: «Да». И снова заметила ей, что я все это «не специально».
 
*
 
«Вряд ли я бы стала обращаться куда-то специально, но у меня есть знакомая семейная пара, он медицинский психолог. (Хех, приплела-таки сюда С.).
Как-то у нас зашел разговор, и я поинтересовалась, что это вообще такое. (Ей, судя по ее оживлению в этом месте, тоже было интересно). И он мне сказал, что есть такой феномен, имеющий химические обоснования. У некоторых людей не вырабатывается определенный фермент, и белки памяти оказываются незапечатанными. (На этом месте я чувствовала себя глупо, ведь эти объяснения, вычитанные в одной газетной статье, мне самой казались весьма натянутыми, или как если бы пересказывала параграф по биологии; она слушала обостренно и словно не вполне доверчиво). Так что информация может непроизвольно раскручиваться, особенно это касается «незакрытых» ситуаций. Нередко из юности, когда что-то ранило подсознание. И на протяжении жизни воспроизводится так, как если бы было свежим впечатлением».
Она выслушала все это и, к моему внутреннему облегчению, сказала: «А что, может быть и так, почему нет» (что-то такое).
 
То, что у нее по поводу меня были подозрения в «нетрадиционной» ориентации, - это определенно, потому что она спросила: «А друзья, близкие твои что говорят? Они вообще знают?» Я ответила, что кое-кто знает. «Ну, и что они говорят?»
«Близкие мне люди, которым доверяю, в основном, причастны к литературной среде. Так что они воспринимают это всего лишь как особенность творческого человека. То есть они знакомы с биографиями разных писателей. Для них это в рамках высказывания «все творческие люди не от мира сего», как-то так».
 
Кроме того, мы говорили о средствах исцеления подсознательной «раны».
Я сказала, что мы пробовали разные методики, но это не помогало. И психолог сказал, что наиболее верным способом является проработка ситуации наяву: «То есть, если это возможно, найти этого человека и пообщаться с ним вживую. Встретиться с Вами и рассказать Вам все. А смысл этого заключается в том, что в ходе этого разговора я должна понять, что вот та вымышленная ЕА, с которой я все это время разговаривала, и реальный человек – это две большие разницы. Понять это, если это так, и тем самым поставить точки над «i»… Я, конечно, долго думала и не могла решиться».
 
Все предыдущее происходило, пока я стояла у окна. Но дальше я каким-то образом (не помню, как и в какой момент) снова оказалась на стуле (наверное, она в очередной раз напомнила мне попить все же чаю). Не уверена, но, кажется, тут она сказала: «Вот вообще не помню ничего этого. То есть лицо мне, вроде бы, знакомо, но событий не помню совершенно». И я ответила: «Наверное, у Вас хорошо запечатываются белки памяти».
«У меня-то? Вообще хорошо. Прекрасно все запечатывается». Я заметила, что когда она говорит о себе, то сразу повышает голос, принимает особенный тон (как бы беззаботный, но за которым скрывается смущение), смотрит в сторону и машет рукой.
«Ну, я, в общем-то, и не рассчитывала, что Вы меня вспомните». Она, кажется, играла цепочкой и, пытаясь меня успокоить, сказала: «Ты не думай, я не иронизирую. Может быть, действительно так бывает. Чего только не бывает в этой непредсказуемой жизни».
 
Она, видимо, чувствовала себя обязанной что-то мне ответить после столь обширной и емкой истории. Она сидела передо мной, и я смотрела в ее прекрасное лицо. Сегодня она выглядела моложе, чем показалась мне вчера. Да и вообще это не важно, когда она рядом.
Где-то тут я и заметила ее милую ямочку на щеке. Дальше я вообще довольно смутно все помню, потому что прежнее проговаривала про себя не раз, основа уже была в голове, и нужно было отметить только детали, а здесь все было совершенно новое. А память у меня, как поняла, очень странная и весьма несовершенная, крайне избирательная.
 
Тут она говорила что-то вроде: «Я даже не знаю, что сказать. Я впервые в жизни с таким сталкиваюсь». - «Да я и сама не поверила бы, если бы мне кто-нибудь об этом рассказал, то есть если бы не испытала сама. Но я не специально, честное слово, оно само. То есть я в принципе нормальная. Вполне адекватная».
«И почему я? Тут ведь продолжается столько лет… И знакомы были так мало». - «Я сама удивлялась и сначала не могла в это поверить. То есть в реальности я знала Вас только неделю в школе и месяц в техникуме, мы фактически и не говорили наяву». (На вопрос «Почему я?» хотелось привести много комплиментарных эпитетов, но сдержалась кое-как; кроме того, что она добрая, я, кажется, ничего не говорила, а так хотелось сказать, что она еще и красивая, - столько лет об этом мечтаю; выдам все же как-нибудь).
 
«Да… Я и рада бы помочь, чтобы тебя… не преследовали эти образы. Но что от меня-то требуется? Что я должна сделать? Чего ты от меня хочешь?» - тут она прямо посмотрела на меня. Я пожала плечами и, так же глядя ей прямо в глаза, честно ответила: «Сознательно ничего». О подсознательном я, разумеется, предусмотрительно умолчала.
«Ничего? То есть ты просто должна была понять, что есть «две большие разницы»: вымышленный образ и реальный человек?» И я ответила, опять же честно: «Теоретически я должна была это почувствовать… Но я этого не почувствовала. Я думала, что Вы вообще не будете меня слушать. (Хотела еще добавить, но, кажется, не добавила: «Или после первых же слов вызовете мне скорую психологическую помощь»)».
 
«Не почувствовала?.. Слушай, ну а может, мы где-нибудь в прошлых жизнях встречались?» - сказала она затем. Тут уже я посмотрела на нее с удивлением: я нарочно не говорила о «метафизике» – лишь о химических веществах и психологических приемах.
Я улыбнулась (она мое отражение): «Кармические связи?» (Я хотела сказать: «Родственные души», - но не решилась). «Ну, ведь может такое быть?» - спросила она.
Я сказала: «Хорошо, что Вы в это верите». «Я во все верю», - ответила она в том же духе, в каком всегда говорит о себе. Так же вчера она говорила о том, что у нее болит голова. Скромная. И все-таки волновалась тоже немного. А я бы и рада была узнать о ней побольше (вообще ничего не знаю, а мне кажется, она и не против была бы, если бы кто-нибудь ее персоной всерьез заинтересовался), но мне неловко было спрашивать. А она тут выдала свое смущение тем, что снова начала теребить цепочку, и я обратила на это внимание; мне еще пришло в голову, что как-то не видела на ней крестика.
 
«Может, нам с тобой стоит пообщаться?» - спросила она дальше, и тут я посмотрела на нее не просто с удивлением, а с настоящим изумлением, потому что она выражала мои сокровенные желания. Конечно, у меня была мысль под конец разговора спросить, можем ли мы общаться и могу ли я ей чем-то помочь, что-то для нее сделать, а также сказать, что если ей когда-нибудь потребуется помощь, то она может на меня рассчитывать…
Вообще, я, кажется, неплохо излагала сегодня, и в ступор не впадала: это как на защите диплома или на выступлениях на литературных вечерах – главное начать, преодолеть некий барьер. Теперь же я ответила: «Если Вы этого не хотите, то и мне это не надо».
«Не надо…» - как эхо, повторила она, даже без вопросительной интонации.
«То есть на таких условиях: если Вы этого не хотите – мне этого не надо», - достаточно четко сказала. И сразу два раза, чтобы она не переспрашивала.
 
«Да почему не хочу? Какая разница? Мне не жалко…» - пролепетала она.
Мы смотрели друг на друга как ненормальные. Вообще, я чуть рот не открыла от такого предложения. Вот они, безусловная любовь и непрерывное очищение.
«Почему мне не хотеть? Ты нормальная. (Она это очень отчетливо и громко сказала. «Совершенно нормальная», - засмеялась я). Ты же не пришла с тем, чтобы меня убить или сделать мне что-то плохое. Ты просто обратилась за помощью, рассказала свою историю».
 
Интересно, когда я вчера ее в темный пустой кабинет фактически затащила и зловеще сказала, что писала ей, причем на ее лице отобразился ужас, а потом взялась «прогуляться» с ней по мрачной дождливой улице, жутко глядя в ее большие глаза… она не подумала ненароком, что я лесбиянка-маньяк и хочу ее убить?
Не зря, однако, ее основным предметом является безопасность жизнедеятельности.
 
*
 
Не помню, как мы перешли к вопросу о том, в каком же качестве я ее воспринимаю. И я сказала, что интересовалась этим вопросом у своего психолога. «Ну-ка, здесь подробнее» (или как-то так), - снова оживилась она. С ней так классно, она самая лучшая.
«Не знаю, право, стоит ли Вам об этом рассказывать», - предупредительно заметила я.
Но она уже распалилась: «Давай-ка, мне ведь тоже интересно знать это».
 
«Ну, мы занимались психоанализом. Разбирали сны. (Не помню точно, сказала ли о снах наяву или это было только в мыслях). Довольно долго, месяца два.
Самым простым вариантом было бы, конечно, просто признать, что у меня от рождения что-то не то с ориентацией. (Посмотреть на нее при этих словах я не решилась). Но он (психолог) сказал, что все имеет свои причины. Мы пошли дальше.
 
Он закономерно предположил, что в детстве мне не хватило родительской любви. И теперь я как будто ищу себе «идеальную маму», того самого близкого взрослого человека», - тут я нервно засмеялась; мне хотелось удариться головой в стену. Прежде я подумала бы извиниться за намек на ее возраст, но тут мне это в мысли не пришло, и я вела себя непосредственно, как ребенок. Но не смотрела я на нее по-прежнему.
«Кстати, что ты, очень может быть такое», - заметила она после этих слов.
 
«Но мы пошли еще дальше и обнаружили третий слой, - продолжила я и уже смотрела на нее прямо, говорила откровенно, отчетливо. – Оказалось, что я считаю себя похожей на Вас. И через Вас как бы пытаюсь любить себя, потому что не умею непосредственно».
Я смотрела ей в глаза, была честна и открыта. Она внимательно смотрела на меня, кивала, и ее лицо выражало понимание. «Поверьте, - продолжила я, - если бы я могла обойтись без этого, я не приехала бы. Не стала бы Вас трогать». Она кивнула.
Мне было очень хорошо рядом с ней. Сегодня даже обнимать ее не тянуло – так я наслаждалась созерцанием ее прекрасного участливого лица и эти странным разговором.
 
«Ну, тогда тем более нам нужно пообщаться, - сказала она дальше, чем снова ввела меня в легкий ступор. – Может быть, ты поймешь, что мы не похожи. Видишь, у тебя не запечатываются белки памяти, а у меня запечатываются».
Мне хотелось добавить к этому в том же духе, что у нее карие глаза, а у меня голубые. При этом я смотрела на нее и думала, что, на самом деле, мы очень похожи.
 
Интересно, ей правда хотелось помочь мне избавиться от «раны» в подсознании?
Или ее тоже тянуло ко мне? Она же должна была понимать (взрослый человек и, должно быть, опытный в чувствах и человеческих отношениях), что если она хочет, чтобы я от нее «освободилась», то меня проще всего было бы как-то обидеть, а от доброго отношения я только еще больше к ней привяжусь.
Или она сама была не против нашего общения? Нечасто, наверное, человеку рассказывают такие вещи о его значимости. Как же мне в тот момент хотелось, чтобы она меня обняла или хотя бы взяла за руку, как во сне…
 
Поскольку я ничего не отвечала, она как-то оказалась рядом со мной или же ее глаза снова стали для меня субъективно большими, потому что я опять смотрела на нее «сумасшедшим» взглядом. (Так в нетрезвом состоянии сами собой происходят всякие несуразности: у Наташи, например, кружка с пивом сама летала, хотя ее подавала я).
Кажется, голова у нее сегодня не болела. Кстати, когда о Пилате читала, я вспоминала о своем впечатлении по поводу ее болей. Значит, мы не только похожи, но и обратимы.
 
Так вот, она близко посмотрела на меня большими великолепными глазами, коньячно-карими с янтарной солнечной каплей (она моя Королева, и ради нее я бы сделала все; тут был такой лиричный эпизод), и еще раз спросила с легкой усмешкой слабого смущения: «Так хочешь со мной общаться?» Господи, если бы она только знала, что я не просто хочу этого, но и мечтала об этом долгие годы с ранней юности!
Но теперь я даже не могла поверить в реальность происходящего (хотя после периода увлечения Трансерфингом, истории в универе и «несуществующей официантки», которой мы с Наташей, будучи не вполне трезвы, заказали пиццу в начале две тысячи десятого, меня вообще-то трудно чем-то удивить) и пребывала в легком замешательстве. Это было похоже на апофеоз моего поразительного в художественности сна об «автосцепке душ».
 
Кое-как я собралась и ответила, первую часть произнесла особенно четко: «Я хочу общаться с Вами, но только если с Вашей стороны это будет не принужденно, не из жалости или что-нибудь такое».
И она громко так сказала, пытаясь меня успокоить: «Почему из жалости? Мне тебя не жалко. Ты самодостаточный человек. Ты нормальная. (Она это выделила). Конечно, я не знаю всего, но судя по тому, что знаю…» И потом она сразу начала думать, когда бы нам встретиться, а я только смотрела на нее с восхищением и благодарностью.
 
«Ты до какого сюда приехала? Когда уезжаешь?» - «Не знаю пока». - «Не знаешь, когда уезжаешь?» - «Пока не знаю». Хех, это от нее зависит.
«Сейчас мы договорим, я проверю тех, кто в кабинете, потом совещание, а после него я домой. (Тут она посмотрела на меня прямым и каким-то озорным, доверительным взглядом, так что мне захотелось улыбнуться, хотя я и ревновала немного, ведь я до сих пор не знала, кто у нее дома). Завтра меня здесь не будет, а вот в пятницу…»
Где-то тут она еще спросила, все ли я рассказала. «Или не все?» Я ответила, что, в принципе, все, но вкратце. Хотелось, впрочем, оставить на потом немного интриги.
 
Затем она еще сказала, что ей нужно поздравить двух именинников из ее группы (она, кстати, еще и администратор, как узнала из расписания, - наверное, как организатор ОБЖ), но потом она вернется, и мы еще немного поговорим. И несколько раз спросила у меня: «Хорошо?» - глядя на меня своими большими глазами, но теперь они были большими, потому что она оказалась ближе, когда брала шоколадки из пакета на столе.
Я увидела ее тонкие пальцы и длинные красивые золотистые ногти, но очень смутно – скорее, восстановила при помощи фантазии из мелькнувших очертаний; с ее глазами вообще происходили интересные метаморфозы, они были такие прекрасные, я просто оторваться от них и «напиться» ими не могла – казалось, я смотрела бы в них целую вечность, и это было бы моим высшим счастьем… Господи, как она была великолепна!
 
Она спросила, сколько времени, но часов у меня не было; не знаю, почему она не посмотрела на своем телефоне, а вышла в кабинет. Узнав время, она извинилась и сказала, что сегодня уже не получится поговорить, потому что до пятнадцати часов оставалось двадцать минут (как я узнала потом, когда вышла из кабинета и посмотрела на свой телефон; таким образом, мы около тридцати-тридцати пяти минут с ней проговорили вместо пятнадцати), а ей еще нужно было поздравить этих именинников, опросить ребят в кабинете и идти на совещание… бедная, где она берет столько сил на все и всех?
И ведь не кричит, не срывается, не отказывает в просьбах. А какой-то Руслан «ВКонтакте» еще посмел говорить о ней плохо! Хорошо, что я решилась ему ответить.
 
«Тогда в пятницу в час, - сказала она. – Ты свободна будешь?»
«Не знаю», - сказала я. Не хотелось так сразу с головой себя выдавать. Но она, очевидно, понимала, что ради нее я все сделаю, и ей было это приятно. Хорошо еще, что я привела себя в порядок, тщеславно подумалось тут в сотый раз.
«Ну… да?» - спросила она. «Да», - ответила я.
 
Я все еще пребывала в легком ступоре, но начала вставать.
«Чай так и не попила, - слегка упрекнула она (при этом я посмотрела на ее стакан и заметила, что она когда-то успела сделать несколько глотков, выпив примерно треть). – Возьми хоть шоколадку с собой. Потом съешь и вспомнишь…» Она не сказала, что именно я вспомню (хотя я и без того ничего не забуду), и было очень заманчиво взять у нее шоколадку (хотя я бы, наверное, ее не съела, а всю жизнь хранила), но было неудобно.
 
Я хотела отдать ей пакет, но она назначила мне встречу на пятницу, а в пакете уже лежал сертификат, и я подумала, что это может ее напугать, так что лучше подождать с подарками до пятницы. То есть если бы сертификата там не было, я бы и отдала. Но не отдала, и получалось так, что я заявилась к ней с пустыми руками, рассказала какой-то бред, еще и шоколадку прихватила на дорогу – во всяком случае, так мне показалось.
В общем, было неловко, и я посмотрела на нее с улыбкой, но конфетку брать не стала. Она сама, теперь живая и реальная, была лучше всякой конфетки и наяву еще прекраснее и совершеннее во всех отношениях (и внешне, и внутренне), чем во сне, где «она» была только придуманным образом, куклой, бездушной декорацией.
 
Я бережно вынула из-под стола свой громоздкий и тяжелый пакет, который крайне подозрительно таскала к ней с собой уже два дня (она, кажется, с интересом на него взглянула, когда я его забирала), и сумку, и вслед за ней вышла из лаборантской.
На выходе, вроде бы, она сказала мне: «До пятницы», - потому что уже в самом кабинете, где ее тут же окружили, я, все еще не веря своим ушам, тихо спросила: «Вы уверены? Мне точно приходить?» Она ответила: «Да», - и потом сказала: «До свидания».
Я ответила: «До свидания», - и вышла из кабинета; она вышла следом.
 
Я старалась идти быстро, но зачем-то свернула ее путем, и на выходе на лестницу от волнения не в ту сторону дернула дверь, после чего почему-то отошла и решила пропустить парня, который шел за мной следом, и ее, которая была недалеко.
«Что ты, дверь не можешь открыть?» - спросила она, открывая дверь. Ну, как родная она мне уже была, правда. Я вышла за ней.
«Видимо, читать не умею, ведь написано же: «Дверь от себя»», - как-то необычно ответила я уже на лестничной площадке, где вчера она впервые произнесла мое имя, и это было так сладко слышать из ее уст (не зря мне лестницы так часто снились).
 
Она быстро прошла вниз, такая стройная и энергичная, и скрылась за какой-то дверью, а я спустилась на первый этаж, где получила пальто и оделась.
Гардеробщица смотрела на меня несколько странно – наверное, потому что я блаженно улыбалась, что продолжалось потом всю дорогу, даже в автобусе. Ну, может, я получила долгожданную «пятерку» на экзамене по ОБЖ – откуда им было знать?
 
Впечатление на меня эта встреча произвела сильнейшее, хотя прецеденты взглядов, разговоров и общения со взрослой красивой женщиной, к которой так тянет, в разных вариациях у меня случались и прежде. Просто это было уже довольно давно, а сейчас я находилась в серьезном «активном поиске», и она была откуда-то из далекой юности… Ну, находят же как-то друг друга для полноценных отношений и такие, как я! Я сейчас даже как будто ощутила ее аромат. А вчера вообще весь день носила его с собой.
Она прекрасна. После того, что было, «точки» явно не выйдет – теперь нужна запятая.
 
Интересно, было ли у нее что-то подобное и увлекало ли это ее, хоть немного. Она теперь совсем не производила впечатления беззащитной и слабой, как в свои сорок. Тогда, помнится, я хотела поделиться с ней силами, согреть ее своей огромной и долговечной любовью. И со мной она как будто вновь ощутила свою силу и привлекательность.
Мысли о моей «нестандартной» ориентации у нее точно были, хотя она и не спрашивала об этом прямо. Но ей явно было и приятно мое необычное чувство.
 
Когда она спрашивала «Почему я?» и «Чего ты от меня хочешь?», цензура только на автомате удержала меня от восторженных излияний. Особенно когда она задала последний вопрос. И мы сидели друг напротив друга и смотрели друг другу прямо в глаза.
Я ее оценивающе так осмотрела (невольно, конечно) и подумала в этот миг, в качестве внутреннего ответа на ее вопрос, что хотела бы ее всю и навсегда…
 
Ну, у нее, конечно, большой опыт общения с людьми – она же преподаватель. То есть для нее, может быть, привычно вот так сидеть и с кем-нибудь разговаривать, близко смотреть в глаза. Только она же сама призналась, что в ее жизни такого не было, хотя она и говорила о моем чувстве, вообще обо всей этой истории как о «феномене» (это я не стала еще его название говорить: «траум-фрау», «женщина из сна»).
Но если у нее такого не было, в смысле такого рода общения, - даже несмотря на то, что мы одного пола, при наличии взаимной симпатии это ведь совсем не страшно, а только приятно и увлекательно. Что ж, я ведь хотела, чтобы она меня запомнила. Не получилось после школы и курсов – предприняла новую попытку. Но «я не специально».
 
Я вышла из техникума, но домой мне не хотелось, так что от полноты чувств пошла пешком до вокзала – мне еще вчера хотелось пройти этой дорогой, но по сторонам я не смотрела, только увидела на углу Красина на «развале» елочную игрушку в виде совы за тридцать пять рублей – почему-то врезалось это в память. А больше ничего не видела и не запомнила, так была полна этой встречей, лучшей за всю историю нашего знакомства.
Никаких дел в городе у меня не было, а бродить долго с непривычки болели ноги, да и записать поскорее хотелось это все, так что от вокзала я села на автобус и уехала домой.
 
*
 
Приехала в пятнадцать тридцать (в этом городке расстояния маленькие, автобус ходит прямо от дома и все делается быстро). Пополдничала фруктами, подушечками с кефиром.
Дома был только брат; я закрылась в комнате и начала вносить записи.
 
Даже не заметила, как настало девятнадцать тридцать, и пришла с работы мама. Мне не хотелось отвлекаться, но было бы некрасиво не выйти (тем более что сегодня много плохого говорила, и меня слегка мучило чувство вины, хотя почти все там было правдой), так что заодно и поужинала с ней вместе, снова гречку, хотя и не хотелось.
Кроме того, сердце разболелось – от впечатлений или от продолжительной работы за ноутбуком (с самого начала моего приезда этого не было).
 
Хотела еще поесть около двадцати тридцати, но не стала, сопровождаемая манией стройности, только позже выпила зеленого чаю (из пакетика) с лимоном (вспоминала ее).
Зато около часа ночи слопала (и не хотела ведь!) полмандарина, четверть яблока, треть банана и полстакана сока с большой печенькой на маргарине (у них тут все на нём, даже лепешка). Зачем?! Вообще, надо завязывать с этой выпечкой на трансжирах, три дня уже ее лопаю. Удивляюсь, как люди могут мести все подряд, и организм это принимает. А у меня какая-то чистка, тело требует любви и заботы – стараюсь очищать.
Это уже три дня я здесь! Вообще незаметно пролетели.
 
Когда я пишу о ней и погружаюсь в это (стараюсь описать как можно более подробно, чтобы хоть что-то осталось от этой прекрасной реальности, скоротечной и зыбкой, не лучше моих иллюзий), то вспоминаю ее (не отвлеченно, а прямо вижу перед собой, воспроизвожу в памяти ее прекрасное лицо с многообразными оттенками различных выражений), и тогда я счастлива… Я целый день это пишу.
Только стоит отвлечься, как меня заливает паника: как мне пережить завтрашний день без нее, а не передумает ли она встретиться со мной в пятницу (поеду на всякий случай пораньше: у нее консультация в двенадцать пятнадцать), а будет ли у меня возможность отдать ей все-таки этот пакет (уж это можно будет устроить в любом случае: попросить о минутной встрече или задержаться здесь до начала ее занятий), а что станет после, а как я буду теперь жить дальше и так далее… Но стараюсь не думать, а очищаться.
 
Я сегодня, кажется, даже не покраснела ни разу. И куда девалось мое стеснение? Ведь только в поезде дважды заливалась краской, слыша комплименты по поводу моего веса и фигуры. Ненавижу стесняться и краснеть. Теперь я не хочу ее отпускать, хочу быть с ней всегда, полностью. Очень люблю ее, а наяву она несравнимо лучше, чем в фантазиях.
Завтра буду дома. Пусть ноги отдохнут. Пока светло, буду фоткать свои материалы. Попрошу бабушку показать все ящики с моими бумагами. Вечером, может быть, схожу к ней в гости. Обновлю маникюр, приведу себя в порядок. Хорошо бы одежду новую найти. Теперь это у меня счастливая туника. Брюки (а не джинсы) тоже только ради нее ношу. А еще можно попереписывать и понабирать стихи. В общем, четверг я постараюсь пережить. Интересно, почему ее завтра не будет в техникуме, куда и зачем ей надо?..
Ну все, время третий час, надо ложиться, чтобы в пятницу встать пораньше.
 
*** Двадцать пятое декабря, четверг
 
Первым, что я вспомнила по пробуждении, был тот кульминационный эпизод нашей встречи, где она посмотрела на меня большими глазами и прямо спросила, хочу ли я с ней общаться. Правда, это было, как во сне об «автосцепке» или «лунной дорожке».
И чем реальность отличается от снов, если она тоже проходит?..
 
Почти весь день перебирала свои материалы и переснимала фото, тетради, разные записи. Случайно увидела в тетради по литературе (с периода подготовки к поступлению) «центонный палимпсест» - то есть раньше мне уже встречалось это слово; меня это удивило… снимать слой за слоем, докапываться до истины – этим я пытаюсь заниматься.
Нашла свои дневниковые блокноты за десятый и одиннадцатый классы – о той школе, как я и думала, там вообще ни слова (неужели в две тысячи восьмом, семь лет спустя после событий, я писала о ней в повести только по памяти или есть другие материалы?).
О той однокласснице, что приснилась в поезде, нашла кое-какие записи (из разговора с директором осенью одиннадцатого класса), так что невольно вспоминала ее наутро (по отношению к ней у меня присутствует мало обоснованное, но чувство вины – все-таки из-за нездорового интереса к моей скромной персоне ей пришлось уйти из нашей школы).
 
А днем мама рассказала мне одну историю из школьной жизни, которая меня просто шокировала. Одна восьмиклассница (я ее помню ребенком, знаю ее семью, они живут на нашей улице; мама говорит, что она даже похожа на меня «нервной организацией»; она гораздо более развита, чем ее родные) «преследует» (как выяснила сегодня, еще с пятого класса, хотя теперь это немного утихло) свою классную руководительницу: говорит ей, что она самая лучшая, пишет в соц. сетях, запрещает одноклассницам разговаривать с ней наедине, чуть ли не угрожает сделать что-то с собой; так что той (учительнице) пришлось обращаться за помощью к школьному психологу и социальному педагогу…
Но во всей этой истории меня больше всего впечатлило то, что учительницу зовут так же, как ЕА! И я даже подумала, не мои ли это программы сработали? Вернее, не одни ли и те же программы сработали у нас обеих? А значит, я несу за это ответственность.  Добавила в список для очищения. Хотела рассказать своей ЕА. Этот случай как бы дал мне возможность взглянуть со стороны на свою историю. И я думала о том, не выгляжу ли подобно этой девочке. Но с облегчением вспомнила, как она сама предложила общаться.
 
К семнадцати часам маме надо было ехать в Дом Культуры на вечер для учителей.
Вчера она звала меня, но самочувствие было не очень (на ноги еле ступала), да и настроения не было. Конечно, куча пятидесятилетних учительниц – это просто моя мечта, но из знакомых компания соберется не очень интересная. Наиболее привлекательные для меня педагоги (с которыми мама не общается) пойдут в какое-то новое кафе в Р. – вот туда я бы сходила, но не одной же. А впрочем, все равно это лишь формы замены.
 
Когда мама ушла, нашла фото этой папиной Светы (они оказались в первом же пакете, который я достала из шкафа), пересняла их… еще немного подумаю и порву.
Еще смотрела свою детскую медицинскую карту, где написано, что «в семье ребенка ждут». Не очень-то мне в это верится – я никогда этого не чувствовала. Так что снова чуть не ревела, думая о том, как это было нелепо с моей стороны – неосознанно «выбрать» в качестве своей «идеальной матери» ни о чем не подозревающую, бедную прекрасную ЕА.
 
Пыталась расспросить о своем детстве бабушку: мне все казалось, что где-то там может быть какой-то ключ к разгадке моих склонностей и всей этой ситуации. Заметила, что она вообще неохотно об этом говорит.
Вроде бы, мои родители сначала подали заявление, а потом мама забеременела, когда они на Новый Год приехали в село. Кажется, на свадьбе мама еще сама не знала о беременности. Бабушка увидела моего отца впервые перед свадьбой, и он сразу ей не понравился. О беременности мамы, кажется, позже написал ей мой дядя, мамин брат.
 
На вопрос, были ли они рады тому, что у них будет внучка, она отвечала странно.
Сначала – что по этому поводу ее поздравляли на работе. Потом – что мама приехала к родителям уже перед самыми родами, так что деваться было некуда. И что они не знали, что будет именно внучка… ясное дело, все мечтали о мальчике.
 
Насчет того, что маме сказали, что будет мальчик, она не помнит и даже сказала, что тогда и УЗИ-то не было. Скорее всего, они просто придумали это сами.
А про брата – что маме кто-то сказал, что будет девочка, а бабушка поспорила, что будет мальчик, с моим отцом на ящик шампанского, которое ей так никто и не отдал, хотя она оказалась права, и вообще бабушка всегда правильно определяет пол.
 
Еще бабушка сказала, что если мне кто и радовался, так это дед, который не мог дождаться моего рождения. Когда я родилась, моему отцу дали денег на такси, но он с ними исчез и пропил их, так что деду пришлось заказывать машину самому, а на территории роддома был карантин, и они еле туда попали.
На вопрос, была ли рада сама бабушка, она промолчала.
На вопрос, были ли рады мои родители, осторожно сказала, что да. На вопрос: «Оба?» - сказала: «Да». Но я уверена, что меня никто не хотел, просто уверена. Все это время видится глухим, темным, страшным. У меня сразу поднимается обида.
 
На вопрос, с кем я больше всего общалась в детстве, бабушка сказала, что с дедом. Пожалуй, это был единственный человек, который меня любил и ждал. Я и раньше об этом думала, но теперь как-то забыла. С кем я больше общалась дома, бабушка не знает.
С посторонними я общалась легко. С детьми обоих полов. Со взрослыми тоже. Если ходила гулять с дедом, то общалась с мужчинами, если с бабушкой – то с женщинами.
На вопрос, выделяла ли я кого-то конкретно, бабушка сказала, что не знает. После чего отставила в сторону свой чай и поспешила уйти за дровами.
 
Для отмазки я сказала ей, что хочу, по примеру одного знакомого, писать книгу о родных; она ответила, что это никому не надо.
Других конкретных вопросов у меня к ней не было. Разве была ли какая-нибудь Елена в моем окружении – ведь на это имя я всегда реагировала с аффектом, а среди родственников Елен нет. Но это я не знала, как и спросить, чтобы не навлечь подозрений.
 
После того, как бабушка закончила с дровами, она пришла ко мне в комнату, и мы с ней поговорили еще. Гораздо более охотно она рассказывала о моей учебе в первом классе. Меня интересовали, в частности, мои отношения с учительницей, и очень любопытно было узнать, что я всегда слушала ее так внимательно, что просто «съедала глазами», а вот отвечать начала далеко не сразу (и, кстати, не ради денег или подарков, а ради Дня рождения дедушки, когда я получила целых три «звездочки»).
Потом бабушка перешла к рассказу о родственниках, и это было не так интересно, так что я слушала в пол-уха, занималась попутно своими делами и старалась очищаться. Насчет Елены спросить не решилась, но не могу представить человека с таким именем в своем ближайшем окружении в детстве, так как, в принципе, почти все мне известны.
 
Примерно в двадцать два тридцать пришла мама, и бабушка ушла домой, а я сидела и слушала рассказ о вечеринке, понимая, насколько же меня не привлекают мужики и как мне жалко одиноких женщин, которые гоняются за теми, не понимая своей цены.
…Надо будет все же сфоткаться по возможности с ЕА. А то ни фото, ни подписи – ничего. Только эти дневниковые записи и мои воспоминания – непрочные и бредовые настолько, что никогда нет полной уверенности, что я не выдумала хотя бы их части.
Пока она для меня непривычна и неуловима.
 
Сегодня я не видела ее, но пока мне есть чего ждать. Что ж, я умею пережидать время. Но иногда все равно хочется реветь – стараюсь просто очищаться более интенсивно. Есть ли разница, было это в фантазиях или в жизни, если все равно все проходит?
«Как странно все». И зачем все это? Я чувствую в этом смысл. Она не знает даже моей фамилии. Она обещала новую встречу, и я не пытаюсь ничего предпринимать, а просто жду. Наяву она намного интереснее, чем в моем воображении. Я очень хочу быть с ней.
 
Легла часа в два, уснула не сразу (от непривычного напряжения, продолжительной ходьбы жутко болели ноги, так что невольно вспомнила Альберта из поезда – умею же я перенимать чужие программы, что лишний раз говорит о моей «предназначенности» для очищения), много думала, волновалась о завтрашнем дне, но задремала кое-как.
Просыпалась пару раз – ночью и под утро, после этого засыпала опять с трудом…
 
*** Двадцать шестое декабря, пятница
 
Встала по будильнику в десять тридцать. Помыла голову, заново накрасила ногти еще с вечера. Так что утром только позавтракала, накрасилась, оделась, расчесалась и примерно в одиннадцать пятьдесят поехала в техникум.
Сегодня, кстати, надела стильную синюю кофту-пиджак (подаренную мне на День рождения дядей; я называю ее своим «сценическим костюмом», так как в ней у меня хорошо выходит читать стихи на разных мероприятиях) вместо туники (для разнообразия), а вместо браслета-косички – другой красивый витой серебряный браслет.
 
Автобус прошел, когда я открыла калитку; на маршрутке я тоже не поехала, так как ноги сильно болели, а идти оттуда было далеко; дождалась следующего автобуса. Еще в транспорте почувствовала, что не выспалась. Не знала толком, о чем буду говорить (хотя вчера и набросала в блокнот кое-какие мысли на этот случай).
Когда вышла на нужной остановке, было уже двенадцать сорок. Хотела купить новый большой пакет для подарка; спросила в одном магазине, но там продавали одежду, а пакетов не было. Времени оставалось мало, так что потом я сразу пошла в техникум.
 
Вахтерша меня узнала, кажется. Я сдала пальто в гардероб и уже уверенно направилась в женский туалет на второй этаж. Там я в сотый раз проверила свой подарок, который так и остался в том же пакете, накрасила блеском губы, расчесалась…
И «при полном параде» (насколько это было возможно в моем простуженно-очистительном состоянии волнения и недосыпа) пошла наверх, кое-как ступая на ноги.
 
Когда я подошла к ее кабинету, был ровно час – я увидела это на часах, которые висели на стене в ее кабинете. Я заглянула.
Там находилось довольно много студентов; доска была изрисована, исписана поздравлениями и украшена еловыми ветками с мишурой (кажется... если только и это не было нарисовано; мне сначала даже подумалось, что у них там что-то вроде чаепития). ЕА сидела за столом и разговаривала по телефону; увидев меня, она помахала мне рукой (милашка), и мы поздоровались как добрые знакомые. Потом я почему-то вышла в коридор, поставила свой драгоценный пакет на пол и встала у стены.
 
Вскоре она вышла ко мне и спросила: «Почему ты не заходишь?»
«Ну, Вы же заняты», - пролепетала я.
«У тебя нет времени?» - спросила она.
«У меня есть время», - сказала я и зашла вслед за ней в кабинет.
Когда я проходила между партами, то заметила, что ребята опять собирали автомат (по этому поводу мне было жаль свою тонкую красавицу, которая достойна жить по-другому).
 
Еще в кабинете она сказала: «Я вот тебя позвала… а сама опять не смогу»; на пороге лаборантской я каким-то необъяснимым образом пальцами правой руки слегка коснулась ее левой руки примерно посредине верхней части… только что вспомнила; сама не понимаю, как это вышло; но совсем-совсем слегка и неосознанно.
Причем тут мне показалось, что на ней что-то тонкое и прозрачно-ажурное, хотя позже казалось, что она была в том же пиджаке… Как-то не смотрела на этот раз, в чем она, но сегодня я вообще мало ее видела. Хотя цепочкой она и теперь играла – по привычке или от волнения, и я снова обратила на это внимание и опять попыталась заглянуть поглубже, чтобы понять, есть ли на ней крестик… кажется, крестика там все-таки не было. Цепочка была золотая, довольно толстая и не слишком изящная и подходила ей мало.
 
…Нет, как вспоминаю теперь, шея у нее была обнажена (как и в прошлый раз) – значит, она была не в водолазке, а, скорее всего, действительно в пиджаке, так что даже не знаю, откуда у меня взялось ощущение тонкой ткани при этом мимолетном прикосновении к ней (это было похоже на «сдвиг реальности» и «летающее пиво» моей подруги Наташи).
Мне как-то неважно было, что она говорит (почему-то я и в прошлый раз ее весьма рассеянно слушала, особенно когда она говорила о том, что я же пришла не для того, чтобы ее убить, - наверное, потому, что на этом моменте мне не вполне к месту смутно и невольно припомнилась одна постыдно-сладкая фантазия, не раз реализованная в творчестве и во снах) – я была счастлива уже тем, что вижу ее, что она говорит со мной.
 
Когда мы зашли в лаборантскую, я первым делом протянула ей свой пакет и произнесла с легким смехом: «Возьмите, а то я никогда Вам это не отдам».
Она не торопилась брать, а сразу спросила: «Что это?» - как-то обеспокоившись.
«Да ничего особенного, стандартный набор», - выдала я ей давно подготовленную фразу. Сколько же я мечтала о том, чтобы сделать этот подарок мой милой ЕА!!!
 
Она все равно не брала, а снова спросила: «Ну, что это?»
Мне не нравится, что я порой употребляю в разговоре с ней слово-паразит, но тут я опять сказала: «Блин, ничего», - и поставила пакет на стул.
«Бомба?» - спросила она весьма опасливо; ее милые карие глаза смешно округлились.
Я кивнула, улыбнувшись. Ахаха, ну что еще можно подарить преподавателю ОБЖ, кроме бомбы; оригинально, что ж. Вот что значит вести такой предмет: то она думает, что я пришла ее убить, то – что я принесла ей в подарок бомбу.
 
Примерно такое же чувство у меня было, когда один машинист предположил, что мы с подругой, честные свободные путешественницы, - тайные ревизоры. То есть я-то знала, что в моем случае все в порядке, но могла представить себе ситуацию, когда предполагаемое действительно могло иметь место, – волгоградский вокзал взорвали ведь; хотя не очень-то приятно, когда тебя считают способной на такое.
А потом мне пришло в голову, что мой сертификат, наверное, должен произвести такой же эффект, как если бы там оказалась бомба, на человека, который мимоходом пьет дешевый чай в пакетиках из пластиковых стаканчиков. Нет, ну она не бедная и стильная, но все-таки простая, даже где-то наивная; у нас в городе больше запросов и «понтов».
 
Она же немного пришла в волнение и все пыталась заглянуть в пакет. Смешная. Но там было еще несколько пакетов. И я сказала: «Я там это все хорошо укрыла – от снега (я показала или только посмотрела в окно, за которым, наудачу, действительно шел крупный пушистый снег), так что не стала сейчас распаковывать – несите это прямо так. Может быть, и не очень с эстетической точки зрения, зато практично».
«Давай я сейчас посмотрю», - повторила она, беспокоясь.
«Нет, потом посмотрите», - ответила я.
«И все-таки, что там?»
«Я же сказала: ничего особенного, стандартный набор. Я ведь совсем Вас не знаю, но мне хотелось что-нибудь Вам подарить… Я не знаю, как тут принято, так что не обижайтесь, если что».
 
«Давай лучше сейчас посмотрим», - снова сказала она.
Я отрицательно покачала головой и от напряжения, как это бывает со мной обычно, опять начала смеяться.
«Значит, мне потом посмотреть, когда ты уйдешь?» - уточнила она еще.
«Да», - ответила я. У меня до сих пор улыбка от этой сцены.
«Ну, ладно», - согласилась она, наконец.
 
Потом она стала извиняться по поводу того, что заставила меня приехать, а сама не сможет со мной поговорить: «Я сейчас с ребятами заканчиваю, и мне нужно бежать домой. А то у меня там внук (кажется, внук, а не внучка) с дедом остался, а это все равно что двух маленьких детей одних оставить. Мне дочка позвонила…»
«Ну, уже кое-какие сведения, - подумала я, - даже спрашивать не пришлось».
 
«Кстати, - продолжила она, - моя дочка хочет с тобой познакомиться».
«Та-ак, - сказала я, - и зачем Вы ВСЕМ об этом рассказываете?»
«Кому «всем», - начала оправдываться она, - я только дочери рассказала, а больше никому не говорила. Я сказала, что вот, ты пришла… и она сказала, что это не случайно. (Она выделила это особенно). И хочет с тобой познакомиться».
Я не знала, что на это и ответить. Что они там придумали? Спасибо, хоть не решили, что я сумасшедшая. По мне, лучше пусть думают о прошлых воплощениях.
 
«Ты какого года рождения?» - спросила тут она.
«Восемьдесят пятого», - ответила я.
«Восемьдесят пятого? Ты восемьдесят пятого года рождения?!» - громко воскликнула она в крайнем изумлении.
«Да», - сказала я, при этом мне постоянно хотелось смеяться, так мне было с ней хорошо, что бы она при этом ни говорила.
 
Я сначала подумала, что она удивляется, потому что, как говорят все, я выгляжу значительно младше, но на всякий случай решила уточнить: «А что?»
«У меня дочка как раз в восемьдесят пятом году родилась», - ответила она.
«Ну, и что?» - сказала я, намеренно не вдаваясь в «метафизику», тем более что не очень приятными для меня были эти разговоры о ее дочери (не так неприятны, впрочем, как я ожидала), хотя я почему-то, очень странно, про себя сразу назвала ее «сестрой».
 
Она как будто немного даже смутилась по тому поводу, что ее так впечатлил этот малозначительный факт. А вот надо было двойняшек рожать, не пришлось бы удивляться.
Но на «кармическую связь» (как минимум) это, и правда, было похоже: что-то привело ведь меня, адекватного в принципе человека, к ней весьма естественным путем.
 
«Когда бы нам еще увидеться? – сказала она. – Когда ты уезжаешь?»
«Да не знаю я пока».
«Ну, к Новому году ты уже будешь там?»
«Не-ет, на Новый год я буду здесь. Я приехала в отпуск, примерно недели на две».
«А, ну так мы тогда еще наверняка увидимся. Я тебе позвоню. Только дай мне свой номер, а то… твои смс я удалила».
Мне хотелось спросить, почему; но не стала – и так понятно, что они ее напугали, так что это хорошо, что я решилась приехать и поговорить «вживую».
 
Она подала мне листок и карандаш. Все было, как во сне.
И, кстати, теперь я понимаю, что меня так порадовало и чему я постоянно улыбалась, хотя сегодня она и не смогла со мной поговорить продолжительно: во-первых, я ее все-таки увидела; во-вторых, я все равно не знала, что говорить, ибо основную часть уже выдала; а в-третьих, теперь мне снова было чего ждать (это как с тестами по ее предмету, когда кабинет оказался занят и ради «реанимации» робота нужно было ехать еще раз).
 
Я сказала, что не помню свой номер, а лучше ей скину. Она пошла в кабинет за телефоном, а я в это время ей сбросила. «Отобразился номер?» – спросила я, когда она вернулась. «В смысле, это другого города телефон», - пояснила я позже.
«Так лучше дай тогда свой местный», - сказала она.
«Да у меня здесь нет своего номера, не стала подключаться… Давайте я Вам еще вот этот напишу», - нашла я в телефонном справочнике новый номер бабушки.
 
Я начала писать его на листке. «Восьмерка» в начале вышла крайне кривая. Я еще подумала, что надо писать поаккуратнее, ведь у нее же останется этот листок. Остальные цифры вышли лучше. Она смотрела, как я пишу, но рука у меня, к счастью, не дрожала. С ней я вообще почему-то чувствовала себя спокойно и легко, так и всегда было.
Она взяла листок, даже не дав толком проверить номер, - я это сделала бегло, когда листок был уже «на лету», перехваченный ею. Ниже она подписала: «Маша», - при этом подчеркнула букву «ш» (я всегда делаю так же; еще заметила, что у нее вообще красивый почерк и с «нормальным» наклоном вправо), а потом выделила это в какое-то «облачко» (опять же, как я). Занятно: такие мелочи, а мы в них совпадаем (это Наташа говорила, что они с другом даже салфетки одинаково поправляют; у них по тесту совпадение характеров на шестьдесят процентов). «Надеюсь, что это тот номер», - сказала я.
«Ну, я сначала позвоню на него, а потом, если что, на тот», - ответила она.
 
«Ну, спасибо», - сказала она, все еще несколько опасливо поглядывая на стоящий на стуле внушительных размеров пакет. При этом немного поджала губы и слегка улыбнулась, так что на ее щеке явно обозначилась эта милая ямочка, так удлиненная на портрете. (Примерно так же, как сделала в понедельник приглянувшаяся мне парикмахерша, когда я оставила сдачу; там тоже была ямочка).
Она стояла под этим портретом, и я смотрела то на нее, то на портрет, как бы невольно сравнивая; сходство имелось, и нарисовано было в общем неплохо (я бы рада была нарисовать и так, хотя, наверное, не решилась бы такое подарить… буду тренироваться с рисунками), и все же она реальная была просто неотразима.
 
Мне показалось, что она уже второй раз заметила, как я смотрю на портрет, и что ей как-то хотелось бы его скрыть, словно ее это немного смущало. Тогда как смущаться было абсолютно нечего: она в тысячи раз лучше всех своих «двойников», несравнимо лучше.
Интересно все же, из каких чувств был нарисован этот портрет? Ревновала, но не очень, так как теперь я была уже взрослая и многое понимала иначе. А ямочки у нас на щеках такие, как будто мы зеркальное отражение друг друга: у нее справа, у меня слева.
 
Нужно было идти… Мне хотелось еще что-нибудь ей сказать на тот случай, если ее напугает сертификат… поблагодарить, выразить как-то свои чувства, а они у меня к ней были очень теплые, и ощущение все то же: наяву и во сне – это не разные люди. Я ведь «придумала» ее не совсем с нуля, а все-таки на основании некоторой реальности, и, кажется, не ошиблась; только наяву она была еще лучше.
Но потом подумала, что пусть будет как есть: я все ей рассказала и сделала все-таки, наконец, свой подарок, о чем столько мечтала, а поблагодарить и поздравить с Новым годом можно будет и по телефону… если что.
 
Мне еще хотелось попросить ее сфотографироваться со мной, но было неудобно.
А жаль, она сегодня очень красивая была – с каждым днем все лучше. Выглядела примерно так, как тогда, когда мы пришли переписывать тесты. Возраст вообще не ощущался. Такая стройная, такие красивые волнистые волосы, такие прекрасные карие глаза. И цепочка, которую она перебирала. Больше я ничего не видела.
 
Ее глаза меня сразу приковывают и чаруют. Вот, писала в две тысячи шестом году: «Но эти губы, эти плечи, / Но эти карие глаза, // Но эти волосы по ветру / Густой каштановой волной…»Волосы и глаза замечаю (это происходит само собой), а вот на губы почему-то вообще не смотрю, что в принципе странно, потому что на фото я много на них смотрела, и они мне нравились – но глаза, видимо, в ней лучше всего.
Она совершенство. И не похожа ни на одну из своих фотографий, которые у меня есть, а есть у меня немало, но теперь я не хочу их смотреть, чтобы сохранить, не растратить, не «затереть» впечатление от нее реальной. А все фото я и без того помню до деталей.
 
В общем, я попрощалась и вышла из кабинета. По привычке свернула направо, а потом подумала – и прошла «ее дорогой», налево, через вахтера, на которую я не смотрела, потому что, по-моему, она и так интересуется моей персоной. Вот и сегодня: я вышла уже через пять-десять минут и еле ступала на ноги, но по моему лицу блуждала блаженная улыбка, которая опять сопровождала меня целый день.
И когда я ехала в автобусе, то замечала, что все люди на меня смотрят с подозрением, и пыталась подавить свою улыбку, но вскоре снова «расплывалась». Да-а, я давно не была так счастлива. Странное чувство я испытывала!
 
И до сих пор я не знала, как ее воспринимать. Я была бы ей рада в любом качестве, так я ее любила. И все же она для меня была не просто подруга, «идеальная мама» или «сексуальный объект» (хотя физически она по-прежнему казалась для меня весьма притягательна), но, прежде всего, близкий человек, «родственная душа».
У меня по-прежнему к ней сильное чувство: «Я вырвала бы сердце из груди / И отдала бы все до капли крови…» Со мной никогда, вообще никогда не происходило ничего подобного.
 
*
 
Когда я вышла из техникума, то домой ехать не хотелось, и я решила прогуляться, несмотря на сильную боль в ногах, - тем более что погода была хорошая, теплая, и шел мягкий снег. И я пошла по улице Ленина к театру, почитала афиши (я ведь все еще хотела, чтобы мы с мамой сходили в театр), а от него – по Гоголя к почтамту.
Проходя мимо горсада, увидела подвесных ангелов, светящихся ночью (я заметила и даже сфотографировала их еще во вторник, когда долго бродила в сумраке под дождем после первой встречи со своей Королевой), и меня почему-то потянуло в церковь. Недолго думая, я осуществила свой порыв, хотя прежде не собиралась и вообще не думала об этом.
 
В церкви я первым делом подала записку о здравии ЕА и меня. Я не знала точно, крещеная ли она, но решила, что, во всяком случае, вреда точно не будет. Потом купила пять свечей и поставила их к иконам.
Иисусу Христу довольно долго и искренне молилась, так что даже слезы проступили. Мне этого хотелось; я произносила слова раскаяния, благодарности и любви; просила очистить меня и сделать проводником Его воли на благо меня и всего мира, устроить все наилучшим образом; в каждой своей молитве я неизменно упоминала отдельно имя своей милой ЕА. Просила прощения за то, что в разговоре с ней ругала своих родителей (чтобы излить свои детские обиды, отчасти оправдать себя и особенно понравиться ей). При этом мне не раз пришло в голову, что молитва – тоже прекрасный способ очищения.
 
Еще там оказалась икона святого Симеона, которой прежде я не видела в этом храме: красивая, в голубых и насыщенных синих тонах. Мне же (казалось бы, совсем не к месту) подумалось, что Симоной звали учительницу в фильме «Полюбить Аннабель», и это было для меня как бы подтверждением того, что, любя ЕА, я не совершаю греха (хотя в статье об исповеди сразу болезненно отреагировала на словосочетание «содомский грех»).
В общем, в церкви мне понравилось, и на душе было легко и спокойно. Я не чувствовала себя грешной из-за того, что люблю женщину, тем более что я готова была любить ее чисто и безусловно: я была счастлива уже просто тем, что вижу рядом ее волнистые волосы, ее прекрасные карие глаза и эту милую ямочку на щеке, слышу ее красивый, приятный и сладкий голос. Я готова была брать ответственность и быть с ней.
 
Потом я дошла до остановки (с которой когда-то ездила из литстудии), и там села на маршрутку до дома.
В ней-то я и улыбалась всю дорогу и думала о том, что все очень странно стало с тех пор, как я начала работать над очищением: сон об С., выход на ЕА, зимняя встреча с ней, этот разговор, некоторое сближение…
 
Дома я увидела, что на телефоне бабушки (который обнаружила лежавшим у меня на столе) были один неотвеченный звонок и одно сообщение. Они оказались от ЕА (в четырнадцать двадцать). Конечно, она звонила по поводу сертификата. Наверное, это испугало ее, и правда, не хуже бомбы. Бедная.
Перезванивать мне как-то не хотелось; я боялась, что она рассердится. Я стала очищаться на этот предмет и решила часов в восемнадцать написать ей сообщение. Пока же сохранила ее номер, выделила в отдельную группу и поставила на входящий звонок соответствующую мелодию, которую передала через блютуз со своего телефона (чтобы отличать ее вызовы от других звонков: просто бабушке уже звонили с работы).
 
Но в шестнадцать двадцать она позвонила во второй раз. Я сидела за ноутбуком и вносила записи, как заиграла мелодия «Траум-Фрау», и это снова было похоже на сон, ведь я столько мечтала об этом… Да, как показал определитель, это была она.
Я разволновалась, мешая молитвы, фразы очищения и досужие мысли, и взяла трубку.
 
– Алло, - сказала я.
 – Алло, Маша? - ее голос был очень, очень взволнованным; говорила она торопливо и как бы стараясь меня убедить.
– Да.
– Это Е. А.
– Я поняла.
– Машенька, я посмотрела твой подарок. Я не могу это принять; пожалуйста, забери его обратно.
– Но почему?
– Боюсь, это слишком дорого.
– Это мелочи.
– Ничего себе, мелочи. Такая дорогая вещь.
– Е. А. (я произнесла это имя очень отчетливо и с большим удовольствием), я не хотела Вас обидеть. Простите меня, пожалуйста. Я от чистого сердца. (Подруга брата с интересом слушала из соседней комнаты этот довольно странный разговор).
– Ничего себе, сертификат на пять тысяч.
– Это не деньги, это просто форма проявления внимания.
– Но я, например, не могу ответить тебе тем же.
– Да я и не требую ответа, - в самом деле, разве о деньгах я говорила ей здесь?
 – Мне прямо так неудобно.
– Пожалуйста. Я могу себе это позволить.
– Ну, не знаю… Ты на меня не обиделась сегодня?
– Нет. На что? Если бы у Вас был мой номер, наверное, Вы бы меня предупредили.
– Да…
– Всякое бывает.
– Да… Ну, мы ведь с тобой еще увидимся?
– Если Вы хотите. В любом случае, я ни на чем не настаиваю.
– Ну, понятно… Я тогда позвоню тебе.
– Хорошо. Я буду ждать. До свидания.
– Да. До свидания.
 
Мы говорили две минуты пятнадцать секунд. После разговора стало понятно, что я ее точно задела, добилась чего хотела. Она даже дочери обо мне рассказала и, судя по всему, не плохо, раз та даже захотела со мной познакомиться. И этот звонок…
Я подумала, что во всей этой истории меня оправдывает только то, что я пришла к ней, во-первых, ничего не требуя, безусловно – если ей это не надо, а во-вторых, с серьезными намерениями и принятием на себя полной ответственности – если ей это надо.
А она хоть и не кажется мне теперь такой восприимчивой, все же смущается, пугается и волнуется по любому поводу. Но теперь она хотя бы видела меня, говорила со мной и поняла, что я не лесбиянка-маньяк. Хотя все равно все было очень странно. Но симпатия между нами явно ощущалась, хотя я и не могла пока понять ее качества. Кроме как пресловутой «кармической связью» мне нечем было это объяснить.
 
Было бы здорово, если бы она пригласила меня к себе в гости. В принципе, я могу договориться с бабушкой и позвать ЕА к себе, если она «сочтет это достаточно этичным».
Или нам придется идти в кафе (либо в театр, но там не поговоришь), потому что в техникуме с понедельника начинаются каникулы и встретиться там уже не получится (наверное, она может прийти в свой кабинет, если захочет, но я не уверена)…
 
*
 
После этого разговора я снова села писать дневник. Мне требовалось детально все зафиксировать и отвлечься. От переживаний накинулась на еду. Попила кофе с конфетами в восемнадцать и восемнадцать тридцать. В девятнадцать поела фруктов.
Примерно в девятнадцать тридцать пришла бабушка, которая принесла печеные пирожки с капустой и морковью. От избытка радости я решила напоить ее чаем и съела за компанию один пирожок с капустой, о чем вскоре пожалела, так как после этого у меня с непривычки разболелся желудок, хотя пирожок показался вкусным (он был обычным и даже несколько черствым, просто я давно их не ела, а пирожки ассоциировались с уютом).
Потом мы часов до девяти вечера разговаривали (по моей инициативе – от счастья мне хотелось любить людей и быть доброй к ним). Затем я снова писала дневник.
 
Около двадцати двух часов пришла со школьной дискотеки мама.
Зачем-то рассказала ей о Лиде и ее ситуации. Мама спросила: «Она что, к тебе приставала?» Я ответила, что нет, а просто рассказала свою историю. И мама сказала что-то вроде: ну и что, это их дело. Я ответила, что и не тороплюсь никого осуждать, если человек не делает ничего плохого мне лично. Вообще, мамина реакция меня порадовала.
Просто я слишком часто говорю на темы ЛГБТ (сегодня к чему-то о трансгендерах еще выдала, об одном видео из Интернета). Для меня это было как будто чем-то вроде подготовки… хотя я расскажу об этом только в том случае, если у меня уже будут полноценные и реальные отношения с конкретной женщиной, а не просто так.
 
 В свою очередь, мама поведала нам про мальчика, который собрался на кого-то напасть. И еще о том, что коллега пожаловалась ей на свою дочь, которая «живет не по средствам» и на Новый год решила сделать своей крестной подарок на пять тысяч; при этом пересказе прозвучал вопрос: «А почему, например, не маме?»
Я сразу поняла, что тут опять действует тот же принцип «подобное притягивает подобное» (чтобы я могла осознать это в себе и очиститься): то Лида рассказывает о том, что она в отношениях с девушкой; то мне встречается Альберт из поезда (отсылающий к случаю на юге), и потом отказывают мышцы ног; то мама сообщает историю о том, как девочка, обделенная родительской любовью, преследует на предмет внимания свою классную руководительницу по имени Е. А. (как говорится, «было бы смешно, если бы не было так печально»); то чья-то дочь делает подарок на те же пять тысяч не своей матери, а кому-то другому. Приглядываться к миру – интересный способ познать себя («Мир Меня» - нет ничего внешнего). И это сходство ситуаций и внешностей парикмахерши и ЕА (особенно ямочка на правой щеке, что есть и у меня, но как бы в зеркальном отражении).
Для успокоения совести отложила пять тысяч в качестве подарка для мамы (решила сделать не меньше, чем ЕА), для брата тоже выделила довольно много из последних имеющихся ресурсов, хотя он меня обычно не поздравляет даже на словах, но ему простительно, он же «мужчина», «носитель фамилии» и «продолжатель рода».
 
Как все-таки трудно любить тех, кто постоянно рядом и с кем за долгие годы накопилось немало обид.
Безусловно добрым ко всем, пожалуй, был только Иисус Христос. Наверное, от Христа отдельные люди тоже требовали особой, всецелой любви и ревновали Его, но приблизил Он лишь немногих, избранных на эту миссию Богом.
 
Я много думала о доброте еще в связи с одной знакомой врачом-ординатором в гинекологическом отделении: она была добра к пациенткам и они почти поголовно были в нее влюблены (меня и саму это не обошло), так что потом ей звонили (номер она легко давала), писали, приходили на прием в женскую консультацию, то есть требовали больше внимания исключительно к себе. И мне думалось тогда, что если не можешь дать больше, то лучше уж не давать и этой капли, не обманывать людей надеждами.
Мне вспоминался рассказ Наташи о Витале и котенке: самая жестокая ласка – поднять на улице несмышленого котенка, потискать и опустить назад, даже не покормив. Речь, конечно, не только о котенке. Согласна с Наташей: лучше ничего, чем так. В этом смысле проще быть безразличным: по крайней мере, никто не станет обольщаться на твой счет.
Мне еще и другие вспоминались сегодня: у кого-то, может, просто был такой стиль общения, а я в них сразу влюблялась от недостатка тепла и ласки. Хотя, чувствуя симпатию, они и играли, дразнили меня немного, по-моему.
 
Вообще, нечто подобное нередко бывает, наверное, когда «капля тепла в лютом холоде» вызывает мощный ответный импульс. Просто ЕА, должно быть, не сталкивалась с этим лично. Мне кажется, ее саму затягивает. Жаль ее, правда. Ей бы не так жить, конечно. И еще она тонкая женщина. Сразу придумала встречу из прошлой жизни. Хорошо еще, что я честна с ней и не развлекаюсь.
Наверное, она в недоумении из-за сертификата и все ждет какого-то подвоха. Но мне так был нужен хоть кто-то, кто позволил бы мне себя любить и заботиться о себе. Это ведь у меня не в ее адрес аффект, а в адрес самой себя. Я и ей об этом сказала. И мама – она никогда не позволяла мне любить себя, когда я была ребенком. А теперь я и сама этого не хочу. Я вытеснила ее, как показал анализ, уже в момент знакомства с ЕА.
 
Весь этот странный день, как и многие другие дни в своей семье, я чувствовала себя инопланетянкой. Мама сказала сегодня: хорошо, что у тебя возобновились месячные (пропадавшие на период сыроедения) – теперь ты сможешь жить полноценной жизнью нормальной женщины. Но я не хотела «быть нормальной». Я хотела любить свою Королеву. И почему я должна была постоянно ощущать себя чудовищем по этому поводу?
Мама сказала еще (не в связи с этой ситуацией, о которой она не знала, хотя о моей склонности, конечно, могла догадываться) на вопрос, нормальная ли я: «Ну, как тебе ответить. Частично нормальная, местами». А ЕА, моя ЕА, моя любимая женщина, моя «траум-фрау», мечта всей моей жизни, очень четко сказала мне двадцать четвертого декабря: «Ты – нормальная». Так что я только усмехнулась, услышав мамин ответ. Кого из них двоих я должна слушать? И кого должна любить? Хорошо еще, что хотя бы друзья, мой ближайший на данный момент круг общения в другом городе, знают об этой моей особенности и принимают ее. Было бы тяжело жить в абсолютной закрытости, неприятии.
 
Примерно в двадцать один час я все-таки решилась и сожгла три найденных вчера фотографии папиной первой возлюбленной Светы. Зачем было жениться на маме и писать об этом в полупьяном виде фальшивые стишки, если ты любишь другого человека? Для него недоразвитые мальчики этой Светы от другого мужика всегда были лучше нас.
Не знаю, имела ли я право делать это. Но его уже нет, и маме они не нужны, а я их ненавижу, у меня с детства было сильное желание уничтожить их, и вот я это сделала. Не столько сами фото, сколько те проблемы, которые связаны с ними. А мне кажется, что это много проблем. И что теперь мы (наша семья) обретем свободу.
 
Это было непросто сделать (как и ответить Руслану, который плохо высказался о ЕА «ВКонтакте»), но всякий раз, когда я о них вспоминала, у меня возникало это желание, тем более что я очищалась. Как у Оутс, мои родители – «они», «эти другие».
Надеюсь, что мама не скоро обнаружит их отсутствие. Мне кажется, она бы сильно обиделась: как же, посягать на его светлую память; что дорого ему, то дорого ей, даже если это против нее и всех нас. Но кто-то должен был это сделать. И я сделала то, к чему меня тянуло всегда, даже ребенком. По этому поводу они, наверное, считали бы меня врагом. Тогда как я, может, спасаю нас всех. Снова чувствовала себя нечестной и чужой им. Но мне надоело постоянно терпеть и ощущать себя виноватой. Буду очищаться.
 
Снова перебирала свои материалы.
Занятно, что когда я сегодня спросила у мамы, зачем я так много рисовала свою директрису (ведь она мне никогда не нравилась, но есть портрет даже А3!), она ответила: уж не знаю, что у вас была за взаимная тяга; тебе лишь бы чувство, все равно – любить или ненавидеть. Я уточнила: «В смысле, у вас?» - и мама сказала, что сама директорша тоже была привязана ко мне, хотя бы желанием получить медаль. Все так.
 
И еще один занятный в своей странности факт.
Когда бабушка, бравшая у меня свой телефон, чтобы позвонить сестре, вернула мне трубку, я не обнаружила в справочнике номера и группы ЕА. Когда я спросила у мамы, зачем она удалила мои номера, она сначала ответила, что ничего не удаляла, и я решила, что это сделала бабушка по ошибке. Но потом мама вспомнила, что действительно удалила две записи («какие-то ЕА и АЕ, что ли»), подумав, что это бабушка сохранила некие бессмысленные аббревиатуры, как уже делала это раньше. Затем мама пообещала, что больше не будет трогать этот телефон, пока он у меня (перед отъездом я сама удалю из него все свои данные). Все объяснилось, но ощущение было очень странное.
 
Некогда примерно так было с АИ, который как будто не существовал.
С тех пор я видела его отца, говорила с его сестрой, получала отчеты о доставке бандеролей за подписью мужа его сестры, дважды подходила к ПЭМу из его бригады и встречалась с его напарником, но сам он (АИ) все это время оставался чем-то неуловимым… наконец, я решила оставить его в покое.
 
Вот и с ЕА… В дневнике за одиннадцатый класс не оказалось ее подписи, в тетради по ее предмету – записей с ее урока. От нашей встречи не осталось даже фото, тем более что наяву она и не похожа ни на одно из своих фото и каждый раз выглядит по-разному. Теперь же ее номер «сам собой» таинственно исчез из телефонного справочника.
Либо «так надо», либо это результат самопроизвольного раскручивания деструктивных программ (привычное действие цензуры, которая до сих пор пытается уверить меня в том, что ЕА, как во сне, стала «самолетом-звездой-птицей»), и надо очищаться.
 
А самое впечатляющее то, что ее номер (не намеренно, и все же) удалила моя мама. Так и любое мое смс для ЕА чисто теоретически могла бы удалить ее дочь.
У меня даже возникло такое ощущение, что мы до этого воплощения (будучи чистыми душами) договорились с ЕА, что в данной жизни будем проходить кармический урок отрыва друг от друга и существования в физических границах семей, духовно не родных нам. Как будто я должна быть ее дочерью, но здесь у нее другая дочь, а у меня другая мать. И мы словно обе это почувствовали. Но вынуждены, скажем, проводить Новый год в кругу чужих семей, тогда как лучше всего нам было бы вместе. Это потом, уже за гранью жизни, мы встретимся, обнимемся, подведем итоги… У меня сильное чувство по этому поводу. Или я сумасшедшая. Или это только мои художественные фантазии.
Почему мне постоянно хочется реветь, когда я смотрю на ее фото, даже теперь, после реальной встречи? Если, конечно, встреча была, а я не лежу в психбольнице, по которой ходит выдуманная официантка с несуществующей пиццей, когда-то заказанной мной и Наташей. Я до сих не понимаю смысла всего этого. Но мне нужна моя ЕА!!!
 
С другой стороны, здесь в очередной раз пришла в голову мысль, что для чего-то мне постоянно нужны острые ощущения – такова моя особенность как творческого человека. Все время кажется, что для полного счастья мне не хватает «вот этого». И я рвусь к «этому» - страстно, самозабвенно, судорожно. Когда же я это получаю, сразу становится скучно (именно об этом я писала в две тысячи восьмом году в рассказе «Мои игрушки»).
Вывод: надо беречь тех, кого Бог послал в твою жизнь («Цените тех, кто рядом»), - с ними хотя бы «формальные» нити связывают (родные, друзья, соседи, коллеги). И, зная себя, стараться не задевать людей, в чувствах к которым ты не уверен.
 
Почему-то вдруг мне захотелось написать С. Но я не стала этого делать. Вообще, это было странное желание. Я просто увидела ее номер, когда смотрела телефонный справочник. В конце концов, случайного ничего не бывает. И она тоже была зачем-то нужна в моей жизни. И меня к ней притянули тоже какие-то мысли (программы) в ней.
И потом возникло такое ощущение, что и ЕА на данный момент была интересна только тем, что «обещала» острые ощущения: ведь прийти восемь с половиной лет спустя к сорокадевятилетней бывшей преподавательнице с тем, чтобы признаться ей в любви с пятнадцати лет, - это волнительно? А когда она тебя чаем угощает, это уже скучно.
Я решила, что, вообще, нужно методами психоанализа идти дальше по снам и ассоциациям, чтобы от ЕА и текущего момента продвигаться вглубь, в детство, и понять, что скрывается под ней, куда это ведет (а я до сих пор этого не понимала).
 
Мне показалось тут, что проблемы с ногами у меня не случайно проявились именно на этом фоне. Может быть, это что-то вроде фрейдовской «связанности» во сне, когда на арене иносказательной реализации сталкиваются противоречивые желания.
Ведь теперь меня тянуло к ней, а цензура запрещала. Когда я в результате очищения преодолела предсознательные запреты, она выдала мне последнее, что оставалось в ее распоряжении, и более грубое, физическое: я просто не могу ступить на ноги. «Ах, ты не веришь, что ЕА превратилась в «звезду-самолет» и все-таки хочешь идти к ней? Тогда ты просто не сможешь ходить, вот и попробуй теперь исполнить свое намерение».
И Альберт тут был кстати: перебираясь обратно на свою полку, которую ему уступала, я сразу подумала, что тут сработает программа опасений и у меня тоже могут возникнуть проблемы с ногами. Так и вышло, но теперь я хотя бы это понимаю, так что буду очищаться. И в Анапе это не случайно было, когда пьяный упал на мое колено.
Все это может быть как-то связано с детством. Спросила у мамы, во сколько я начала ходить. Она ответила, что в один год и два месяца, а это считается поздно.
 
Да, точно не помню, но кажется, ЕА говорила о том, что ее внуку два года. Получается, что он появился на свет в две тысячи двенадцатом году. Именно тогда я перенесла операцию, где под наркозом пыталась срочно куда-то пойти. Ей я рассказала, что стремилась к ней. Не все было так прямолинейно, и к этим выводам (не уверена, что верным) я пришла вследствие психоаналитической работы позже, лишь этой осенью.
Однако мне кажется, что все это: пойти через Волгу к АИ в июне две тысячи девятого, пойти с операционного стола в июне две тысячи двенадцатого, случай с коленом в Анапе в июле две тысячи четырнадцатого, пойти «вместе» во сне о С.* в августе две тысячи четырнадцатого, пойти по «лунной дорожке» с ЕА во сне в этом декабре, Альберт, текущая ситуация с мышцами ног… - как-то должно быть связано.
И теперь мне было интересно, кто был значим для меня на тот момент, когда я начала ходить, где мы жили, с кем я общалась?..
 
Вот за такими разговорами и раздумьями и прошел вечер этого дня. Как обычно, на ночь бабушка ушла к себе, мама легла раньше меня, а брата с его подругой не было дома.
Сидя в одиночестве на кухне, я капнула в свой вечерний чай немного коньяка и перед тем, как отправиться спать, в качестве репетиции новогодней полночи обстоятельно и не стесняясь, с размахом загадала про себя, чтобы летом мы с ЕА поехали на море вдвоем и получили от этого путешествия массу волнительных удовольствий, а потом замахнула разом бокал этого приятного, согревающего изнутри золотистого напитка.
 
Вот, в общем-то, и все, что мне хотелось вам рассказать.
Лишь в довесок замечу еще, опережая события, что наступающий Новый две тысячи пятнадцатый год просто сказочно воплотил даже больше, чем я могла придумать на тот сумбурный момент.
 
(Декабрь 2014, декабрь 2017)