"...Я всегда влюбляюсь страстью, манией, одержимостью. Невозможно не признать, что я склонна к эмоциональной зависимости, и порой это губительно, но эмоции и чувства есть моя пища, без этого моя Душа пуста, а творчество бездыханно". В ту - единственную нашу - грозовую июньскую ночь мы были не совсем трезвы, сидели вдвоём - рядом, очень близко - на кровати в моём номере, откровенно говорили, и я произнесла эту фразу.
С того душного лета прошло довольно много времени, и теперь я уже почти могу говорить об этом относительно спокойно, хотя и теперь, когда я вспоминаю, думаю или пишу о ней, у меня по временам сдавливает сердце и обрывается дыхание.
 
1. Предыстория
 
Мы с СД познакомились в январе, заснеженном и тёплом, в самом начале очередного года, во время зимней сессии за второй семестр. Она лишь полгода назад вышла из декретного отпуска, и на тот момент ей ещё не исполнилось и тридцати пяти.
 
Случайно получилось так, что одна молодая преподавательница почему-то восприняла моё поведение как личную обиду и накатала на меня бумагу руководству факультета. Я не проглотила этого и написала ответную объяснительную в довольно оригинальном тоне.
Спустя пару дней меня вызвали "наверх" для разбирательства, а, поскольку наша зав. кафедрой находилась в командировке, вместо неё в качестве представителя кафедры туда пригласили неофициально замещавшую её СД.
 
Когда я вошла в кабинет и увидела её - стройную, кареглазую, с распущенными волнистыми каштановыми волосами, - подсознательно во мне сработала реакция бравады, и всю ту встречу я намеренно лезла на рожон, так как хотела произвести впечатление.
Я вполне искренне не считала себя виноватой в сложившейся бредовой ситуации, и перед страдающей манией величия девушкой, считавшей, что все вокруг преследуют исключительно цель её задеть, так и не извинилась. Мне сказали, что моё дальнейшее пребывание в этом вузе теперь под вопросом, как и последующее трудоустройство в какое-либо приличное место. Ахаха. На тот момент мне, в общем-то, было всё равно, потому что меня занимал развязывающийся в моей бурной личной жизни новый роман.
 
На ближайшем заседании кафедры, где рассматривался и мой вопрос, СД, отчитываясь по встрече, сказала, что я вела себя на редкость дерзко и написала такую объяснительную, которая не укладывается ни в какие рамки. Однако я была отличницей, и меня отстояли.
Спустя четыре с половиной года я благополучно, с красным дипломом, окончила этот вуз, и "наказали" меня только тем, что не включили мою подборку стихов в юбилейный университетский сборник, который вряд ли от этого особенно выиграл, и не дали место в аспирантуре, куда я была рекомендована комиссией по итогам защиты, однако это не очень меня расстроило, потому что я всё равно не собиралась туда поступать.
 
***
 
После этой глупой истории за всё время моей учёбы (тем более что училась я на заочном отделении) мы с СД общались крайне немного.
Однажды, курсе на втором, она с каким-то "деликатным вопросом" подошла ко мне в коридоре; попыталась представиться, но я ответила, что и без того хорошо её помню.
В другой раз, в ту же летнюю сессию после второго курса, я встретила её с тележкой в гипермаркете неподалёку от университета, по случаю чего, постаравшись остаться незамеченной, зачем-то торопливо перестроилась на другую кассу.
 
Потом она вела у нас два предмета на четвёртом курсе и ещё один - на пятом.
Если честно, я вообще слабо помню теперь этот период. Кажется, всего пару раз я была у неё на лекциях и совсем не посещала её семинары, потому что не хотела ей отвечать.
Только один раз, уже на пятом курсе, я отправляла ей электронное письмо с выполненными контрольными работами, в ответ на которое она прислала просьбу рассмотреть в группе вопрос о возможности переноса занятий...
 
Затем она присутствовала у нас на ГОСах и на защите в конце шестого курса.
Вот, собственно, и вся предшествующая реальность.
 
...Одна из пар "начитки", на которых я появилась, стояла осенью четвёртого курса; был дождливый вечер; я пришла первой, и мы с СД некоторое время сидели вдвоём в маленькой холодной аудитории, где под потолком тоскливо гудели люминесцентные лампы, разливая белый холодный свет. Я была в красной куртке. Заняла место напротив преподавательского стола за пару столов от неё. Она спросила, придёт ли кто-то ещё. Я позвонила старосте. Вскоре на пороге показались ещё две моих одногруппницы, и СД начала занятие. Она читала, кажется, что-то о поэзии Серебряного века. Стояло две пары. На перерыве девчонки и СД (оставив сумку, телефон и ключи) куда-то ушли, а я забралась на подоконник и с высоты третьего этажа с грустью смотрела на серое нависшее небо, покрытые жёлтой листвой деревья, краснеющие рябины и мокрый булыжник двора.
Я всегда испытывала к ней что-то, чего на тот момент ещё не могла объяснить.
 
Другая пара была зимой; на неё я опоздала, и мне пришлось попросить прощения.
Нас было немного, мы сидели вокруг длинного стола в совсем маленькой аудитории, которая гордо именовалась "творческой лабораторией"; она была немного раздражена, куда-то спешила; ничего интересного и волнительного из этого занятия я не запомнила.
 
Как всё-таки непрочна и избирательна моя относительно неплохая память...
Той же зимой четвёртого курса у нас стоял экзамен по её предмету, из которого я помню только то, что пришлось очень рано встать и я вообще мало что соображала, как и всегда бывает со мной, когда я сильно не высыпаюсь. Мы сдавали этот экзамен вместе с параллельной группой журналистов, но нас она разместила за передними столами, потому что вопросы из этого предмета у нашей специальности выносились на ГОСы. Да, помню ещё то, что - по невнимательности или же вследствие отсутствия на семинарах, где в подробности разбиралось это задание, - я сделала на одну контрольную работу меньше, чем требовалось, но она как-то пропустила этот момент, тогда как с другими довольно долго разбиралась по данному вопросу. И то, что перед экзаменом СД мельком явилась мне в смутном и волнительном сне, так что в универ я ехала с приятным ощущением...
 
Зачёт по второму предмету, в ту же сессию, она почему-то поставила мне "автоматом" за факт единственного присутствия на обзорной лекции, причём на этот зачёт я даже не приехала, оставив зачётку нашей старосте, которую та вернула мне уже заполненной.
 
Из пятого курса я не помню о ней ничего вообще, кроме того единственного электронного письма с контрольными. На парах, вероятно, я не была.
Зачёт, по-видимому, мне также поставили просто так, и я опять на него не явилась.
 
***
 
И потом - конец шестого курса, ГОСы.
Как всегда, я снова опоздала. В аудитории уже собрались все мои одногруппники; из комиссии присутствовала пока только она одна. Девчонки купили роскошный букет свежих розовых роз, принесли конфеты и прочее. Мне осталось одно свободное место за первой партой прямо напротив неё. Мы взяли билеты. Все погрузились в свои телефоны в поиске нужной информации. Я старомодно достала рукописную шпаргалку и торопливо переписывала ответы на подписанный ею листок, при этом не забывая поглядывать на неё, уже тридцатидевятилетнюю женщину, всё ещё стройную и прекрасную.
 
Вскоре пришли остальные члены комиссии.
Она сидела передо мной и "лазила" в телефоне. Дружески-снисходительно болтала с методисткой, обменивалась фразами с другими преподавателями. Наклонялась к розовому букету и заметно наслаждалась тонким ароматом свежих цветов. Улыбалась. Лакомилась конфетами, подобно диковинной бабочке, слетающей на пыльцу.
На ней были блузка с короткими рукавами, облегающие брюки, туфли. Мой взгляд так и притягивали чудесные карие глаза, блестящие нежно-розовые губы. Прелестные каштановые кудри, рассыпающиеся по тонким плечам. Изящные руки и гибкие пальцы в золотых украшениях. Неужели я на самом деле ещё верила в то, что источник моего интереса к ней лежит в обиде по поводу тех нелепых "разборок" и желании "отомстить"?
 
Когда я начала отвечать по своему билету, все они внимательно слушали.
Я отвечала довольно хорошо. В какой-то момент зав. кафедрой, замещавшая председателя комиссии, остановила меня и сказала, что полагает, что по данному выступлению ни у кого не возникло дополнительных вопросов. СД сказала, что кое-чего в моём ответе она всё-таки не услышала. Зав. кафедрой несколько театрально спросила, чего же тут можно было не услышать. СД как-то игриво задала мне один действительно закономерный вопрос, ведь моим ответом была выдержка как раз из её лекции, и я знала, что кое-где ошиблась, но заметила, что она не отреагировала на это. Я ответила, также в её тоне. "Вот, это и есть то, что я хотела услышать", - примирительно улыбнулась она.
 
Я оказалась единственной из нашей группы, кто получил "пятёрку" на этом экзамене.
В качестве награды себе за его успешную сдачу я, спустя пару дней, поехала на "птичий рынок" и купила щенка. Собачку, которой было всего месяц отроду, прежние хозяева именовали "Лилу", но мне почему-то захотелось назвать её "Ланой"... Однако что-то сдержало меня в этом плане, потому что голос мой дрожал, когда я произносила это имя, и было неловко перед родными, даже несмотря на то, что "для отвода глаз" я собиралась при них называть собаку уменьшительно - "Ланькой". Когда собачке исполнилось два месяца, я повезла её на прививки в ветеринарную клинику. Там мне выдали паспорт, куда я вписала окончательное имя своей питомицы: собака стала Лаской.
 
***
 
В начале июня была защита дипломных.
Наша зав. кафедрой снова находилась в командировке, и СД опять заменяла её; председатель комиссии была приглашена из другого вуза. Я, по традиции, пришла позже всех, но сегодня, по крайней мере, до начала мероприятия.
Девчонки волновались, разносили и расставляли чай-кофе, колбасы-сыры, сладости, цветы; сбрасывали на аудиторный компьютер свои презентации, повторяли материалы.
 
Динамичная СД была очень хороша в коротком бежевом платье и с небрежными волнами тёмных густых волос, на этот раз подстриженных чуть короче.
Моя одногруппница Оля, у которой она была руководителем по теоретической части дипломной, зачем-то ходила за ней по пятам и вслух повторяла свою защитную речь, как будто СД её слушала.
 
Я села за стол и принялась перечитывать свои материалы.
Был момент, когда я почувствовала её взгляд и резко подняла глаза. Наши взгляды встретились, и это было подобно вспышке.
 
Когда я стояла за трибуной и читала стихи, то делала это для неё в большей степени, чем для всех остальных, при этом то и дело на неё поглядывая.
Она вела мероприятие, объявляла выступающих и отмечала точки отсчёта. Я видела, как она с любопытством перелистывала страницы практической части моей дипломной - подборки стихов. Видела, какими глазами она смотрела на мою презентацию, которую я оформила собственными графическими рисунками. Я чувствовала, что всё это нравилось ей, но ведь, собственно, во многом ради того всё это я и делала.
Несколько фрагментов действительности с участием СД осталось у меня на видео...
 
Защита прошла успешно, приглашённая председатель рекомендовала меня в аспирантуру. СД время от времени несколько раз говорила обо мне что-нибудь хорошее. Например, что теоретическая часть моей работы имеет довольно высокий процент уникальности, который не составил ста процентов только за счёт цитат при анализе чужих стихов. Что с моими литературными способностями мне надо непременно публиковаться, а для этого стоит заводить связи и использовать любые выдающиеся возможности. Что замечания рецензента по моей работе смешны и неуместны. Ну, и тому подобное.
 
В конце всего она подвела итоги, рассказала для разнообразия о ком-то из современных писателей и добавила, чтобы мы не забывали родной университет: "Приходите в гости..."
На этом всё закончилось; мы сфоткались группой со своей руководительницей по практической части, сдали зачётки и читательские билеты, подписали обходные листы, а потом пошли пить шампанское, как давно мечтали, на скамейки у входа в университет.
 
В аспирантуру, куда я и так не стремилась, меня, как я уже говорила, всё равно не взяли бы из-за нелепого случая с участием милой СД четырёх-с-половиной-летней давности.
 
2. Страсть с послевкусиями
 
В июле того же года я впервые в жизни поехала на море в виде вознаграждения себе за окончание вуза, а в августе начались поиски работы. Двадцать третьего августа СД снова пригрезилась мне в коротком, но очень приятном сне, и наутро меня "накрыло с головой".
Вскоре мне по знакомству предложили должность методиста в нашем университете, и я подумала, что, несмотря на отсутствие какого-либо престижа, невысокую оплату и утомительную рутинность этой деятельности, я смогу хоть иногда "узаконенно" видеть её.
 
Это был не самый простой период в моей жизни. У меня совершенно "сорвало крышу", и лишь теперь, в возрасте уже далеко не подростковом, я была вынуждена признаться себе в том, что скрывала и подавляла с детства, - в своей "нетрадиционной" ориентации.
В самом деле, куда я надеялась уйти от себя, когда моей первой влюблённостью в двенадцать лет была женщина, когда вплоть до совершеннолетия, когда я буквально заставила себя обратиться к мужчинам из соображения "так надо, так правильно, так поступают все мои подруги", мне, в принципе, нравились только женщины, причём почти всегда взрослые? Тогда, правда, я надеялась ещё, что это бисексуальность, не гомо. Что я смогу и дальше симпатизировать женщинам и встречаться с мужчинами, но нет...
 
Я влюбилась в неё шквально, судорожно, безумно; это чувство не дало мне никаких шансов остаться относительно него в неведении, и оно перевернуло всю мою жизнь – и внутри, и снаружи. Я проводила свои вечера и выходные в загородном домике, укрытом желтеющей листвой и струями прохладного дождя, пила ликёр, писала стихи, ползала по стенам и плакала, захлёстываемая безудержной страстью и мучительным желанием...
В какой-то момент обо всём этом я рассказала своей ближайшей подруге Наташе; та, на удивление, восприняла это известие спокойно, даже сказала, что, если честно, давно ждала, когда со мной произойдёт нечто подобное. Потом были и другие "камин-ауты".
 
В вузе, между тем, проходила аккредитация. Я понимала, что ей теперь, конечно, не до меня с моими странными чувствами. Старалась быть рядом с ней, поддерживать её хотя бы морально. Но про себя стремилась к ней безумно, и прятать это было невозможно; творчество облегчало лишь временно, сумасшествие было тотальным. Кажется, я ничего не скрывала, несмотря на предостережения моей подруги и просьбы её "пощадить".
Впрочем, прямо мы с ней так ни разу и не поговорили, хотя однажды я предприняла робкую попытку. Рано или поздно заканчиваются любые испытания, и аккредитация тоже благополучно завершилась. Тогда-то я и отправила ей короткое электронное письмо с единственным вопросом, согласится ли она меня выслушать. Она на него не ответила, хотя продолжала присылать другие письма, сугубо по работе. И я больше не смогла так.
 
Был уже конец октября; больше двух месяцев я буквально "ползала со стенам", сгорая в безумной страсти, терзаемая дикими желаниями, обуреваемая нескончаемыми фантазиями о чашке горячего шоколада у залитого дождём окна в осеннем кафе, о совместном отдыхе беззаботным летом на прогретом щедрым солнцем золотом песке у лазурного моря, о нежных прикосновениях и нескончаемых поцелуях... жалкие невоплотимые грёзы!
Я постаралась взять себя в руки. Отказалась от идеи работать рядом с ней, просто чтобы иметь возможность её видеть. Пошла своим путём. Заблокировала её электронный адрес, чтобы больше не получать от неё этих формальных, безразличных сообщений.
 
В начале ноября я вспомнила об Алёне, которая когда-то тоже слегка мне нравилась, а теперь оказалась более доступной и, к тому же, внешне тоже немного напоминала СД.
Мы начали переписываться, а в середине декабря я уехала к ней - лишь бы прочь из этого города, где неумолимые призраки милой Ланы преследовали меня на каждом шагу.
 
***
 
Что ж, мне вполне удалось "переключиться".
Когда в середине января, после нескольких встреч с Алёной, я вернулась обратно в свой город и вновь обратилась к делам, мы продолжали переписываться и время от времени созванивались, а в августе вместе отправились на юг, где, впрочем, Алёна дала мне ясно понять, что встречи со мной были для неё не более чем развлечением, тогда как менять свой налаженный и вполне благоустроенный быт она отнюдь не собиралась.
 
Тогда я решила, чтобы удовлетворить свои желания, терзающие меня уже целый год, найти уже себе, наконец, реальные, плотские, не иллюзорные (в духе "служения Пажа Королеве") отношения для полноценной жизни, и в сентябре познакомилась с Оксаной.
Эта новая история захватила меня на целых два года, первые девять месяцев из которых Оксана кричала о своей влюблённости в меня и готовности изменить свою жизнь, клянясь "ждать вечно"; следующие полгода продолжались подобные бреду, обрывочные, болезненные отношения; и потом ещё целых девять месяцев я выкарабкивалась из этой мучительной зависимости, которая возникла, потому что мне сначала пообещали - а потом (ограничив одними лишь страстными поцелуями, которые несколько позже в силу подсознательного сбоя были объявлены "грехом"), вырвали из-под носа мифическую возможность обладания и воплощения фантазий; в этом совсем не было никакой любви.
 
Кое-как, с течением времени, я успокоилась, восстановилась, погрузилась в работу.
Параллельно со мной время от времени случались и другие мимолётные симпатии и слабо волнующие лёгкие завязки, не получавшие, впрочем, развития в реальности.
 
Всё это время я ни на минуту не забывала об СД, то и дело видя её во снах, посвящая ей стихи и вовлекая её образ в свои сладкие и постыдные тайные грёзы.
Ещё в период общения с Алёной я неожиданно увлеклась написанием вдохновлённой СД лесбийской эротической прозы, которая, на удивление, пришлась по вкусу многим читателям. Выкладывая эти творения в Сети, я взяла себе в качестве псевдонима имя моей возлюбленной и отныне подписывала эту часть своих рассказов ником "SvetlanaD".
 
Итак, воплощая - насколько это позволяла неподатливая реальность - свои грёзы с другими: к примеру, после множества увлекательных "приключений" засыпая рядом с обессилевшей Алёной в укромной комнатке на далёком вожделенном юге или угощая Оксану чашкой кофе в уютном кафе, а потом тайно и страстно целуя её в маленькой прихожей её тесной квартиры, - я маниакально продолжала "питаться" образом СД, и оживлённые ею стихи нередко пробивались из сердца на протяжении всего этого времени.
 
***
 
Однажды, в августе, почти два года спустя от начала мучительных псевдоотношений с Оксаной, отправив ей прощальное послание, я, уставшая от чудовищных эмоциональных качелей, одним порывом очистила историю нашей переписки в соцсетях, стёрла со своего компьютера всю связанную с ней информацию, а потом пошла и купила себе новый смартфон, чтобы не заморачиваться с разгребанием записей в прежнем телефоне.
Потом подключила другой тариф, с приличным объёмом трафика для выхода в Сеть.
 
Примерно в конце октября я, наконец, установила на своё новое устройство несколько приложений, вроде "Одноклассников", "ВКонтакте" и "Вайбера".
А в начале ноября, после того как она в очередной раз воплотила мои сумасшедшие мечты в недолгом, но феерическом сновидении, наяву меня буквально потянуло проверить, не установлен ли у СД "Вайбер", так как, я знала, соцсетями она не увлекалась.
 
Обнаружилось - ну надо же! - что я всё ещё помню номер её телефона, удалённый из справочника три года назад. Спустя этот довольно продолжительный промежуток времени всё возвращалось "на круги своя". У СД, действительно, оказалось установлено это приложение, так что, переждав мгновения поиска, я вскоре увидела её фотографию.
Не в силах сдержать себя, я тут же написала ей короткое приветственное послание.
 
Сообщение вскоре получило метку "просмотрено", но она ничего не написала в ответ.
Ночью я отправила ей ещё несколько посланий, в которых объяснила, что просто хочу с ней пообщаться, потому что не люблю оставлять в своём Подсознании незаживающих ран и зависших ситуаций, и что на самом деле я "не такой монстр, как кажется". Терять и стесняться мне было нечего, ибо за плечами у меня уже был опыт откровенных до грани с бредом бесед с Алёной и ряд усвоенных уроков чувственности из общения с Оксаной.
 
На следующий день СД ответила мне, что дело совсем не в этом, а просто она набрала много работы и не имеет достаточного количества свободного времени, а потому она "не лучший выбор в качестве собеседника".
Тогда я сказала, что хочу общаться не с теми, кто свободен на данный момент, а с теми, кто интересен и приятен, и если это желание относительно неё не исчерпало себя за три года, то, возможно, оно всё же заслуживает воплощения.
Она написала: "Хорошо".
 
Поначалу, вполне искренне обрадовавшись, я отправляла ей всё, что приходило в голову. Но в какой-то момент она сказала, что она "простая, обычная женщина", которая любит самые обыкновенные вещи: "Вы меня придумали", - и далее была весьма сдержанна в своих ответах на мои пространные, пропитанные эмоциями сообщения.
Я бы даже сказала, что она оказалась закрыта от меня наглухо, так что мало-помалу поток моего красноречия значительно иссяк, и я стала лишь время от времени "дёргать её за прекрасные волнистые локоны" - в основном, после снов, когда на меня также находило вдохновение выкладывать на литпорталах когда-то вдохновлённые ею стихи.
 
На новогодние праздники, правда, общение наше немного активизировалось, и на Старый Новый Год, романтичный и заснеженный, она даже пожаловалась, что ей приходится проводить эту субботу на работе, принимая экзамен, а я, пожалев свою усталую Музу, пригласила её в гости на горячий чай с конфетами в блестящих обёртках.
Она, опомнившись, ответила только: "Спасибо, Маш. Как-нибудь", - но, разумеется, так ко мне и не заглянула в этот чудесный вечер, когда танцующие снежинки самозабвенно кружились под моим окном в жёлтом мерцающем свете негромко гудящих фонарей.
"Да. Звучит обнадёживающе, - грустно заметила я. - Но я на самом деле очень хорошо к Вам отношусь".
 
"Зачем только она вообще мне отвечает?" - как-то спросила я у Наташи.
"Она просто не знает, что ты маньяк", - пошутила моя подруга.
 
***
 
Следующие полгода я лишь поздравляла её на праздники, включая её День рождения в апреле, в который ей исполнилось уже сорок три.
Кое-что о ней, правда, я время от времени узнавала от общих знакомых.
 
Но в начале июля она опять явилась мне в столь волнительном сне, где я держала её за руку, обнимала за талию и с трепетом предвкушала продолжение (о, Зигмунд Фрейд непременно понял бы мои странные чувства!), что я, под лёгким воздействием слабого алкоголя после приятной субботней встречи с друзьями, опять написала ей "ни с того ни с сего", без видимой внешней причины, ломясь напролом в её Душу, и спросила, как она проводит лето и удаётся ли ей немного отдохнуть от нагромождения дел в течение года.
Она поблагодарила и коротко, с улыбкой-смайликом, ответила, что старается.
 
На следующий день, когда я прочитала её ответ, я уже не была пьяна, однако терять мне и теперь было нечего, настолько я устала от всей этой неопределённости (прежде всего, в собственных реакциях, желаниях и устремлениях), и я просила прямо: "Вот если я Вас приглашу куда-нибудь на чашку чего-то, что Вы любите, - Вы согласитесь?"
И снова она мягко отказалась, сославшись на занятость по работе и по дому.
 
На меня нашло ожесточение. "Ну, тогда нам с Вами нужно отправляться на море, иначе эта повседневная суета никогда Вас не отпустит", - мстительно написала ей я.
Несколько раз на протяжении того дня у меня возникала настоятельная мысль удалить это горькое и едкое сообщение до того, как она успеет его прочитать (тем более что весь этот день она не появлялась в Сети), однако я не сделала этого, потому что, пожалуй, так и хотела - чтобы ей тоже стало хоть немного обидно и больно, хотя, возможно, ей и было просто всё равно и она лишь продолжала считать меня дерзкой и неадекватной.
 
Одна моя одногруппница была тесно заперта в рамки религии - так же СД была заточена в границы общественных представлений о морали, норме и прочем. Она иногда напоминала мне грибоедовского Молчалина с его "В мои лета не должно сметь своё суждение иметь". Она была всем подчинена, эта красивая тонкая слабая женщина: своей авторитарной матери, своему грубому и высокомерному мужу - "успешному психологу", своему начальству, воспринимавшему её не более чем как малозначимый и легко заменимый винтик в отлаженном механизме системы, - и я иногда ненавидела и презирала её за это (подчиняешься им - подчинись и мне!), дико и судорожно (под воздействием всё того же неизлеченного "шикарного диагноза" – "склонность к эмоциональной аддикции и жажда обладания") хотела ее трепетной и податливой тёплой плоти, но порой я и жалела её, и восхищалась ею, а в своём творчестве, забывшись, превозносила до самых небес.
Я была на грани безумия; Наташа тогда опять говорила, что я не способна любить ни мужчин, ни женщин - ничего, кроме собственных секс-фантазий, но, право, я и не претендовала на "любовь", тем более что "любая влюблённость есть всегда эгоизм, в той или иной степени", где, отдавая, мы всегда рассчитываем, прежде всего, получить "своё".
 
На следующий день, правда, я всё же отправила СД более развёрнутое сообщение, в котором попыталась объяснить, что совсем не издеваюсь, как она могла подумать, и что такой вариант развития событий - по крайней мере, для меня - вполне реален, но она опять, основательно помолчав, поблагодарила и отказалась, сославшись на другие планы.
Она написала это в 21:02, я прочла в 21:03. Синхронность волновала.
 
И то верно: неужели меня можно было воспринимать всерьёз?
"Опять развлекаешься", - констатировала Наташа. Моя не по годам зрелая и серьёзная подруга и прежде, в самом начале моей дикой страсти, не раз говорила мне о том, что, в её понимании, любовь неотделима от жалости, что несвойственно мне, и подобные вещи.
 
Нет, иногда мне на самом деле хотелось быть с нею нежной, но порой мне думалось, что совсем не нежности ищет в своих партнёрах эта привыкшая подчиняться женщина.
Олеся, одна из моих мимолётных симпатий, как-то заметила, что причиной моего неуспеха у слабых женщин может быть романтичность и чувствительность моей тонкой натуры, тогда как тот, кто нравится ей, - настоящий подонок: "Грубость - вот его кредо".
 
***
 
"Но зря ты думаешь, что я только развлекаюсь, - ответила я Наташе тогда. - Если это и есть, то лишь местами, да и то от безнадежности и абсурдности, с самоиронией. А думать надо, прежде чем сниться маньякам! Она этими снами всю жизнь мою перевернула".
Моя подруга сказала, что я её пугаю. На вопрос "Чем?" она пояснила так: "Ну, одно дело, когда ты видишь живого человека и у тебя возникает к нему чувство, и совсем другое - когда ты видишь образ во сне и решаешь, что испытываешь чувство к человеку, тогда как на самом деле то, что ты чувствуешь, относится всего лишь к твоему сну!"
"Это, кстати, хорошо всё соотносится, - мрачно заметила я. - Ведь, по Фрейду, сны - это исполнения желаний. Она снится, потому что в ней есть что-то, что связано с возможностью исполнения моих желаний. А по мнению психологов, "мы любим тех, у кого есть то (или в ком мы видим то), в чём мы нуждаемся". Я постоянно влюблялась после снов, с юности. И зачастую реальность меня не разочаровывала!.. А вообще, да. Бедная женщина. Но она снится мне, ничего не могу поделать. И там я держу ее за руку, обнимаю, но просыпаюсь - а вокруг, как в твоём рассказе, "тик-так, кап-кап и тишина"".
 
Наташа сказала, что ей сложно представить себе всё это.
"Я не знаю, чем она меня зацепила, - продолжила я. - Не знаю, честно. Но готова кричать и биться головой об стену от этой безысходности. Четыре года уже!"
"Тебе нужно, чтобы она тебя послала, чтобы не мечтать о ней? Мне помогало".
"Да, наверное, это неважно: пройдёт время - и я буду "мечтать" о ком-нибудь ещё. Мне реальность нужна, понимаешь? Тёплая, мягкая и податливая женская плоть, нежные губы, тонкие руки и принадлежащие мне эмоции. Хотя началось все с неё, к ней же периодически и возвращается... Почему она меня не заблокирует?"
"Человек воспитанный, конечно, отвечает другим из вежливости... А вообще, все любят, чтобы их любили. Только не всем нравится, когда от них ответа ждут".
"Знаешь, если бы у меня были подозрения, что человек - маньяк, я бы не стала отвечать даже из вежливости. Если бы, конечно, сама в этот момент не мечтала о маньяке".
 
Вот тут-то Наташа неожиданно и выдала довольно продолжительную изобличающую речь совершенно в своём духе. Что-то подобное она говорила мне и четыре года назад.
Она сказала, что, откровенно признаваясь, полагает, что мне и женщины не очень-то нравятся, просто у меня такой склад - впрочем, типичный для творческого человека: что я "перебиваюсь от любви до любви" и питаюсь эмоциями. Что у меня и в этом случае имеет место не глубокая любовь, а обычные эротические фантазии, и нравятся мне именно они.
 
Насчёт СД она сказала, что, если бы у той имелись пресловутые "мечты о маньяках", она сейчас не была бы замужем, не благоустраивала бы семейное гнездо и не делала бы карьеру, а писала бы, подобно неадекватной мне, стихи где-нибудь за городом и тратила бы все свои колоссальные силы на бурные поиски очередной сумасшедшей любви.
"У человека жизнь - полная чаша. Муж, ребёнок, хорошая работа - ей не нужно искать, чем заполнить пустоту; у неё наполнителя внутри столько, что она им щедро со знакомыми делится, а тебе, недолюбленному ребёнку, немного дали - и ты теперь побольше его в себя запихнуть хочешь; знаешь, что у неё есть. Причём получить искомое ты стремишься, даже не особенно утруждая себя. Хочешь, чтобы ты просто доверительно поболтала с человеком, что тебе как писателю не стоит ничего, а взамен любовь до гроба".
 
Потом Наташа спросила, а что же именно, желая от женщин шквальных эмоций и физической близости, готова дать им взамен я сама? "Тоже эмоции? На время, пока текущий объект любви тебе не надоест? Литературное творчество? Своё молодое сильное тело, полное любопытства и пропитанное сексуальностью?.. А зачем им этот обмен?
Вот ты жаждешь взаимности от СД, - продолжала клеймить меня подруга. - Зная, что у неё есть муж, опора для неё и её ребенка и, наверное, неглупый, интересный человек, раз она за него замуж вышла. И ты её хочешь из семьи вырвать, предлагая ей что? Бурные страсти на пару ночей? Это только мужики в кризисе среднего возраста на такую замену готовы. По физиологии своей. Хочешь завоевать женщину - стань интереснее её мужа. Подружись с ней. Сделайся ей поддержкой. А ты сразу "я хочу с тобой напиться, поехать на море и заняться сексом". Я утрирую, конечно, но со стороны выглядит так".
 
"Я просто не хочу, чтобы ты зафантазировалась". Не знаю, была ли она права.
На мой взгляд, скорее нет. Во-первых, потому что отношения, в принципе, имеют смысл, только когда изначально есть взаимность и равноценный "теплообмен". Во-вторых, потому что когда человек в тебя не влюблён - это означает, что он не видит в тебе того, что ему требуется, а потому ему вообще не нужно то, что ты можешь ему дать, даже если ты вывернешься наизнанку и преподнесёшь ему на блюдце всё, что у тебя есть. И в-третьих, те, кому нужны не бурные эмоции, а тихий быт, едва ли влюбятся в поэта, тогда как те, кто тайком "мечтает о маньяках", ищут именно "бурной страсти на пару ночей". Просто должны встретиться похожие люди, способное обоюдно друг друга дополнить.
 
С СД же в тот вечер закончилось тем, что, после её очередного отказа, в 21:27 я, не желая ни умолять о вожделенной встрече, ни сдаваться и выглядеть слабой, иронично написала ей только: "Хорошо. Простите". Буквально минуту спустя, как ранее я сама, она зашла в "Вайбер", и моё сообщение снова оказалось "просмотренным".
Ещё потом - вполне от себя, а не просто под влиянием слов Наташи - я написала ей также: "Но если, вдруг, когда-нибудь, я Вам понадоблюсь, я всё равно буду где-то рядом".
 
Затем мне захотелось сменить фотографию профиля, и я поставила ту, которая нравилась мне, и о которой некоторые говорили, что там у меня взгляд затаившегося охотника, хотя Наташа считала, что это просто лицо "уставшего бледного человека".
СД прочитала моё сообщение наутро; больше я ничего ей не писала.
 
***
 
Она продолжала мне сниться. Не успевала я оправиться от впечатления предыдущего сна, как она являлась снова, и я уже не рассчитывала восстановить равновесие. Я просто позволила себе её любить - пусть даже безнадёжно и невзаимно.
Я жила своей жизнью, а параллельно любила её, и иногда мне казалось, что это скрытое подсознательное течение и есть моя единственная настоящая жизнь, тогда как всё остальное - только форма и заменители, "субституты" - это хорошее, ёмкое словечко запомнилось мне ещё из занятий по экономике в семнадцать лет.
 
Моё поднявшееся либидо снова находило воплощение в творчестве, благодаря которому мне - пусть временно и лишь ненадолго - становилось немного легче.
Я писала как ненормальная. Писала каждую минуту своего свободного времени. С головой ушла в творчество, которое вскоре потребовало выхода к читателю.
 
Я снова начала посещать литстудию, которую забросила после окончания университета. У меня существенно расширился круг общения, снова появились "друзья по перу", с которыми - совсем как на первом курсе обучения по экспериментальной творческой специальности - мы пили вино на пляжах, причалах и в ресторанчике на пристани, катались на прогулочных теплоходах, вслух читали стихи и живо обсуждали фрагменты наших произведений - и да, нам реально было всё это интересно.
Параллельно была работа, довольно много рутинной работы над текстами, что обеспечивало материальный план моей малоупорядоченной "богемной" жизни.
 
Однажды, уже где-то в начале мая следующего года, мы проводили одно большое мероприятие, в котором участвовали литераторы, музыканты и художники. Я, как это нередко случалось, была задействована в организации и читала стихи.
Я знала, что на вечере присутствовали и студенты филфака, но - как и всегда, будучи интровертом и не нуждаясь в личном контакте со зрителем, - я не особо смотрела в зал.
 
После вечера мы с некоторыми представителями нашей творческой тусовки собирались пойти в ближайшее кафе, чтобы вознаградить себя за вложенные усилия.
Оставалось сделать ещё несколько штрихов, и по завершении мероприятия я подошла к руководительнице нашего литклуба, чтобы обсудить кое-какие вопросы… и в тот же момент с другой стороны к ней подошла СД.
 
Ей уже исполнилось сорок четыре - подумать только, со дня нашего знакомства прошло более девяти лет! Оказалось, что это она сопровождала на вечер студентов.
Честно говоря, я совсем не ожидала её увидеть и, наверное, растерялась. Она, конечно, видела меня из зала и теперь смотрела на меня каким-то странным, пристальным взглядом своих красивых тёмных блестящих глаз. Да, она всё ещё была очень хороша собой, и она по-прежнему мне нравилась. Отступать и бежать от самой себя было некуда. Я стояла, словно пригвождённая к полу, и не знала, как себя вести, стоит ли с ней заговорить.
 
Мы поздоровались.
Она поблагодарила руководительницу клуба за прекрасное мероприятие; та, в свою очередь, поблагодарила СД за поддержку со стороны нашего замечательного факультета. Потом СД неожиданно обратилась ко мне и сказала, что ей понравились моё выступление и прочитанные мною стихи. Я не слишком-то находчиво ответила ей: "Спасибо".
 
Затем меня поторопили заждавшиеся коллеги, мыслями уже потягивавшие коктейли в баре и покоряющие танцпол; я извинилась, попрощалась и стремглав покинула зал.
Надо ли говорить, что я не очень хорошо отдохнула в тот вечер, потому что между горячительными напитками, дикими плясками и весёлой болтовнёй меня постоянно преследовали мысли о другом, от которых я, впрочем, старалась отмахнуться?
 
...Спустя некоторое время руководительница литклуба сообщила мне, что в середине июня планируется большое выездное мероприятие, в организации которого, в числе других, примет активное участие филфак нашего университета, о чём они и говорили с СД после вечера. От нашей студии приглашается несколько писателей в секции как прозы, так и поэзии, и она просит меня поехать, тем более что я не только молода, полна сил и легка на подъём, но и являюсь выпускницей этого вуза.
Перспектива снова увидеть прекрасную СД была столь заманчивой, что я согласилась на это без колебаний. Планировалось что-то вроде развёрнутого межрегионального семинара, на который съезжались литературные деятели также из соседних областей; всё выносилось в другой город, на базу филиала, и должно было продолжаться три дня.
 
3. Грозовая ночь
 
Мы с Наташей и ещё несколькими молодыми литераторами из нашего клуба приехали на базу междугородним автобусом в среду вечером. Там уже находились организаторы из университета, но её я в тот вечер не увидела.
Мы поужинали в столовой и разместились в номерах, а потом, чтобы скоротать время, пошли по гостям. Знакомились, читали стихи друг друга, но накануне ответственного выступления обошлось без алкоголя, и спать легли довольно рано.
 
В четверг утром мы проснулись примерно в семь, собрались, позавтракали и поехали в филиал, где сначала присутствовали на церемонии открытия в большом зале.
Она была там, но я увидела её лишь издалека; у меня дрогнуло сердце, мне безумно захотелось её коснуться, ощутить её тепло и аромат... она на меня не смотрела.
 
Затем разделились по семинарам и несколько часов через "кофе-брейк" слушали выступления писателей и литературоведов, которые должны были войти в два больших сборника по итогам совещания. Она оказалась в другой секции, как и моя подруга Наташа, которая представляла нас в категории прозы, тогда как я традиционно приехала с поэзией.
Потом был обед (и я лишь мельком видела её в столовой вдалеке от нашего стола, размещающей своих студентов и участников из других городов), после которого гостей на нескольких автобусах повезли обозревать местные достопримечательности.
 
После этого мы как представители литстудии отправились выступать на уютный литературный вечер в одну из местных школ. Часть студентов под руководством СД поехала с нами читать доклады и делиться своими научными изысканиями.
По пути, узнав об этом, я начала переживать, что из-за её близкого присутствия не смогу прочесть вообще ни строчки, однако на самом мероприятии, где нас встретили радушные учителя и увлечённые дети, вошла во вкус и была в ударе; не без удовольствия я заметила, что СД постоянно смотрит на меня всё теми же огромными глазами с дикими зрачками и странным блеском. Я играла на немногочисленную публику и любовалась собой; всё прошло великолепно; нам много аплодировали и даже поднесли цветы.
 
Ужинали на базе. Наша группа немного припозднилась, так что гостей уже накормили и отправили по номерам другие организаторы. Я сидела за одним столом со своими коллегами-литераторами и совсем не чувствовала себя уставшей, хотя ничего не пила.
Она получила возможность немного отдохнуть от организаторских забот; её студенты разместились отдельной кучкой в другом углу, она почему-то расположилась одна совсем неподалёку от нас. Наташа понимающе улыбалась, глядя на взволнованную меня.
 
Когда я отнесла посуду и возвращалась обратно с чаем и десертом на подносе, меня просто магнетически потянуло остановиться возле её столика, и, удивляясь себе, я довольно раскованно попросила позволения составить ей компанию, если только она не слишком устала и не предпочитает ужинать в одиночестве. Она ответила, что, конечно, я могу свободно располагаться; я села напротив и зачарованно смотрела ей в глаза.
Тут я снова подумала было, что буду молчать, стесняться и выглядеть крайне глупо, однако на меня неожиданно нашла непривычная находчивость в речи, так что я говорила ей не слишком долгие и трудные, но вполне приличные и интересные вещи: похвалила её за непростой труд организатора, оценила преподавательские способности - судя по выступлениям студентов, меж этим ненавязчиво сделала ряд комплиментов её внешности.
 
На мой взгляд, мы неплохо поболтали, и я осталась довольна собой; замечательно было то, что теперь я была не её несуразной стеснительной студенткой, а относительно взрослой и самодостаточной девушкой, и она воспринимала меня в другом качестве.
Я ещё спросила, где она остановилась, - оказалось, что вместе со своей группой студентов она проводила эти дни совещания в одном корпусе с нами, только этажом ниже. Жаль, что я не увидела её утром, - вероятно, они позавтракали и уехали раньше, на первом автобусе, чтобы успеть организовать всё в филиале к приезду гостей.
 
Из столовой она со студентами уходили чуть раньше нас, и я уже совершенно раскрепощённо поблагодарила её за приятную беседу и вежливо пожелала спокойной ночи, хорошего отдыха и благополучного развития завтрашнего дня.
 
Дальше мне было совсем неинтересно со своими; правда, никто ни о чём не подозревал, и Наташа одна понимала мой ступор, но подруга чувствовала моё состояние и даже не пыталась меня растормошить. В тот вечер я снова отделалась от подпольной "дружеской пирушки", сославшись на утомление и потребность раньше лечь спать; Наташа была вообще не любителем подобных вещей, так что ушла из столовой вместе со мной.
Моя подруга действительно легла спать, а я сначала долго стояла под струями воды в дýше, а потом ещё около часа смотрела в окно, за которым простирался вымышленный мною густой сосновый бор с проворными рыжими белками, влажными, пробивающими рыхлую почву, тугими грибами и налипшими на листьях хвоинками и где висела душная густо-синяя темнота, и непрерывно думала о той, которая была где-то совсем рядом.
 
***
 
В пятницу снова встали рано, но я по-прежнему не испытывала усталости, в столь странном, не поддающемся точному описанию взбудораженном состоянии находилась.
Началом дня стал лишённый вкуса завтрак второпях, на котором я её не увидела, хотя постоянно озиралась в режиме поиска. Затем - транспорт в филиал.
 
Унылое продолжение работы семинаров, тоска и скука в нашей секции.
Перерыв на чай около одиннадцати, дальнейшее выслушивание чьих-то докладов и фрагментов каких-то произведений, утомлявшие вопросы и обсуждения "на автомате". Пара человек из нашей секции не пришли, обиженные вчерашней недооценкой их творческих способностей, и мы окончили чуть раньше.
 
От нечего делать я решила отправиться в секцию современного литературоведения, в которой, как я знала из программы мероприятия, должна была выступать и СД.
Посещения были открытыми, так что, прихватив с собой коллегу из своей секции, я со спокойной совестью прошла в аудиторию, где занимались учёные-преподаватели.
 
СД несколько удивлённо смотрела на меня, когда я, разместившись за столом сбоку, наконец, отыскала её глазами. Она как будто пребывала в некотором волнении.
Я сделала вид, что заинтересована речью докладчика. Их заседание длилось гораздо дольше и ещё даже не приближалось к концу. Её выступление тоже было ещё впереди.
 
Я не очень хорошо запомнила, о чём она говорила. Зато отчётливо видела, как тёплый ветер, пробиравшийся в приоткрытое окно, слегка колебал её мелкие каштановые кудри и перебирал краешки листков бумаги в её руках. Ловила мимолётные выражения её лица, едва заметные движения её нежных розовых губ. Буквально на языке ощущала глубокую кофейную горечь её прекрасных глаз и обоняла свежий розовый аромат букета на столе.
Небо серело в просторном окне, на городок медленно надвигался дождь; в аудитории, несмотря на ранний час, зажгли белые лампы.
 
Она рассказывала что-то о современной драматургии. Не помню, к чему, приводила цитаты из Гребенщикова, Арбениной и других представителей рок-поэзии. Анализировала какое-то произведение, в котором юные девушки в качестве эксперимента тайком демонстрировали друг другу сокровенные части тела. Потом ещё другое, затрагивавшее проблему инцеста. В целом, её речь была проникнута столь любимыми мною психоаналитическими выкладками, ибо поднимались проблемы внутреннего характера.
Не знаю, насколько понимали её окружающие, хотя эпатаж как раз был тогда в моде среди молодых учёных - в отличии, как ни странно, от молодых поэтов, уставших от поисков и теперь тяготевших к "нетленной классике". Так что у них здесь было явно интереснее, чем в нашей несколько высокопарной секции лирической поэзии. Остальные после неё тоже говорили о чём-то подобном, о чём я, наверное, не решилась бы заявить вслух. Руководители семинара, видимо, были людьми соответствующего склада.
 
Во время своего выступления она лишь время от времени бросала на меня короткие яркие взгляды и, должно быть, тоже любовалась произведённым эффектом, как я вчера на литературном вечере в школе. Мне было душно, у меня кружилась голова.
У неё на щеках от волнения и самозабвенности проступал красивый нежный румянец. Ей задавали какие-то глупые вопросы; она, улыбаясь, что-то на них отвечала.
 
Потом выступал кто-то другой. Говорили о каких-то фильмах.
Также не помню, к чему (очевидно, по сюжету), одна из присутствующих сказала, что с трудом представляет, как, будучи женщиной, можно поцеловать женщину. Я невольно усмехнулась и столь же невольно взглянула на СД. Она в этот момент тоже посмотрела на меня, отчего я ощутила изнутри властный прилив чего-то сладкого и постыдного, но внешне лишь покачала головой, приподняла бровь и придала своему лицу самое невинное выражение, после чего снова перевела глаза на обсуждающих и докладчика.
 
Наконец, около двух, закончилось заседание и этой секции. Все отправились в просторную столовую филиала. Там мы встретились с Наташей; СД подошла к студентам.
Мне хотелось смотреть в окно, чтобы не видеть суеты вокруг. Там накрапывал дождь и лежал серый асфальт двора, вокруг которого стояли тонкие, уставшие от жары деревья с густыми пропылёнными кронами и прочный бетонный забор - высокий, как в больнице.
 
После обеда снова были экскурсии: на этот раз те из приезжих, кто вчера посетил одни места, сегодня обозревали другие, и наоборот.
Затем, после чая и небольшого отдыха, для большинства гостей состоялся большой литературный вечер, с которого нас неожиданно вызвали на не запланированное программой выступление в местную библиотеку по просьбе уже собравшихся там читателей: горстку молодых писателей и небольшую группу студентов.
 
Библиотекари подготовили определённое обрамление; в целом же, всё происходило примерно по вчерашнему сценарию. Студенты, меньшим числом и в более сокращённом виде, представили наиболее интересные из своих докладов о писателях, чьи книги были оформлены в качестве выставки; мы привычно почитали свои стихи.
У меня под рукой на случай всегда была электронная книга с несколькими, на мой взгляд, удачными и хорошо знакомыми мне подборками, так что я не стала повторяться и сегодня прочитала те вещи, которые здесь ещё не звучали.
 
Потом нам устроили фотосессию и небольшое интервью. Мы, по традиции, похвалили любимую студию и родной университет, поблагодарили библиотеку, филиал и этот замечательный город в целом за неподдельный интерес к литературе и тёплый приём.
 
Я читала по-прежнему увлечённо, но сегодня не очень "любовалась собой", поскольку до сих пор находилась под впечатлением от своеобразного доклада СД. Правда, стихи мои сегодня были чуть смелее, ведь "необычные" вещи и у меня имелись в достаточном количестве, просто я не везде считала уместным их озвучивать, а тут нашло настроение.
СД, с которой мы словно соревновались в умении производить впечатление (полагаю, друг на друга, прежде всего), слушала меня внимательно и с искренней увлечённостью, ибо я далеко не со всех сторон обычно презентовала себя на публике и теперь приоткрывалась для неё немного в другом свете.
 
В двадцать часов все мы снова собрались в филиале. Сегодня нас не повезли ужинать на базу, потому что всем пережившим два дня испытаний предстоял большой банкет.
Был огромный роскошный зал, зеркала в простенках, тяжёлые спущенные шторы; длинные столы, покрытые нарядными скатертями и уставленные огромным количеством бутылок с коньяком и винами и тарелками с горячим и всевозможными закусками. Мы с Наташей расположились друг напротив друга подальше от дружной массы выдающихся писателей и учёных современности, громко провозглашавших тосты "За литературу!".
 
Она была за другим столом (ближе к ним, но не забывая и о студентах), к которому я сидела спиной, так что я даже толком её не видела, но меня и не тянуло на неё смотреть, потому что я боялась увидеть то, что могло не соотнестись у меня в голове с её "светлым образом". Мне было грустно, пусто и хотелось пить хоть "за высоту подвески контактной сети", как когда-то на курсах проводников, чтобы не быть похожей на остальных из этого дикого сборища, хотя ничего плохого на этом заседании мне никто не сделал и не сказал.
Наверное, я просто чувствовала себя больной, ненормальной, извращённой - каким-то маньяком, который, затесавшись в ряды обычных людей, охотится за привлекательной взрослой женщиной, сам толком не зная, для чего и надолго ли она ему нужна, и от этого самоощущения у меня на душе было тяжело.
 
Наташа постоянно была рядом, наблюдала за нами и время от времени повторяла, что самым правильным в моей ситуации будет, воспользовавшись удобным случаем, "подружиться" с ней и "стать ей опорой". Только я не верила в то, что тебя могут полюбить за твои поступки. Тебя или любят, и тогда ты можешь быть каким угодно, или нет, и зависит это не всегда от тебя - скорее, от твоего образа в чужой голове.
Всё это не раз было мною проверено и высказано в творчестве. Я и теперь так думаю.
 
...Помнится, ещё десять лет назад руководитель другой литстудии спросил меня, "почему мои герои столько пьют". Наверное, иногда они действительно пытались унять алкоголем внутреннюю пустоту, зияющую чёрной дырой в душе. Однако в этот вечер мои герои пили отнюдь не так много, как бывало. Так, мы с Наташей ограничились небольшим количеством вина для атмосферы, СД тоже пила лишь для вида и очень мало, так как была здесь организатором и руководителем группы и на ней лежала немалая ответственность.
Мы с Наташей всё же поменялись местами, чтобы я могла её видеть, и теперь никакие силы не могли заставить меня отвести от неё взгляд. Она, конечно, это замечала.
 
Многие всё же напились. Тосты "За литературу!" и "За литературоведение!" звучали всё чаще и громче. Потом заиграла музыка, начались танцы. Затеянная вакханалия напоминала мне дикие первобытные пляски вокруг костра с языками пламени. СД вела себя столь скромно, что на неё, к счастью, мало обращали внимание, тем более что здесь неизбежно нашлись другие, гораздо более расположенные к тесному общению женщины.
Я, должно быть, выглядела столь мрачно, что наши литераторы тоже не пытались вовлечь меня во всеобщее веселье. Они активно планировали "продолжение банкета" в номерах на базе после окончания официальной части, так что предусмотрительно запасались спиртным и закусками, которые утягивали в рукава и карманы прямо со столов. Я никогда не была ханжой, и всё же это было мне противно. У людей как будто не существовало в жизни других интересов, кроме как напиться и устроить оргию. Скромная и серьёзная Наташа вполне разделяла мои моралистические настроения. Она столь утомилась, что не захотела даже вставать из-за стола, когда я позвала её прогуляться.
 
…В очередной раз встретившись глазами с СД, я вдруг резко встала и стремительно одна вышла в коридор. Мне всё это надоело. Я не знала, что могу сделать, но устала чувствовать себя зомби и постоянно искать мимолётного взгляда её прекрасных глаз.
 
Покинув зал, я остановилась в раздумьях, куда бы отправиться; тут вслед за мной из зала вышла СД. Я дико ей обрадовалась, как будто не видела её целую вечность. Она несколько смущённо сказала, что вот и нашла удобный случай со мной поговорить.
Мы пошли рядом по длинному, слабо освещённому коридору. Потом нам попалась какая-то каменная лестница с перилами и вазонами, и мы поднялись по ней на этаж выше. Там в вестибюле стояли чёрные  диваны "под кожу" и уходили под потолок высокие узкие окна, задёрнутые тяжёлыми пыльными шторами, напоминавшими театральные портьеры.
Мы расположились на одном из диванов.
 
Я спросила, о чём она хочет со мной поговорить, справедливо предположив, что это должен быть какой-то деловой вопрос. Она сказала, что завтра намечается грандиозный концерт закрытия и что один человек, чьё выступление планировалось по программе, не сможет быть там. Что с ней советовались относительно того, кем можно заменить того участника, и что я первым делом пришла ей в голову, потому что она слышала мои стихи и видела, как я умею держаться на публике, но теперь ей нужно моё согласие, так как она должна сегодня дать ответ организаторам. Что она понимает, что выступление со сцены большого зала - это совсем другое, нежели чем неторопливое чтение в камерной атмосфере проникнутой книжным духом городской библиотеки, но всё-таки надеется, что я не откажусь. И да, что, по возможности, нужно что-то чуть более эпатажное, чем просто красивая лирика в классическом духе. Она, кажется, переживала по поводу моей реакции.
 Я же внимательно выслушала всё это и, не заставляя себя упрашивать, спокойно ответила: "Хорошо, без проблем". Тогда она попросила подготовить стихи нынче вечером, чтобы с утра прочесть их организаторам до начала мероприятия; я пообещала всё сделать.
 
Потом мы некоторое время посидели рядом молча, и это было так хорошо, что мне не хотелось прерывать этого затянувшегося мгновения. Но тут снова пошёл дождь, и частые капли громко забарабанили по жестяным карнизам. Нам захотелось взглянуть на дождь; мы встали, подошли к задёрнутому окну, и я слегка отодвинула штору.
 
Мы стояли так близко друг к другу, и я видела, как её чудесные, немного растрёпанные локоны несколько беспорядочно рассыпаются по плечам, как блестит в свете фонаря её гладкая разгорячённая кожа, как крылья её носа вздрагивают от сбивчивого дыхания и как трепетны и чувственны её нежные розовые губы. Я боялась посмотреть ей в глаза.
Её руки, которыми она опёрлась на подоконник, были так тонки и слабы, а длинные пальцы с золотистым лаком на ногтях, выглядели аристократически изящными. Мне вдруг захотелось её обнять, прижать к себе и никогда не отпускать. Мне не хотелось никуда уходить от неё - тем более, возвращаться в зал, к этим грубым пьяным писателям.
 
"Вы, наверное, очень устали за эти дни?" - наконец, спросила я, чтобы наше наэлектризованное притяжением молчание внешне не сделалось слишком неловким.
"Да... - ответила она. - Очень волнуюсь насчёт завтрашнего концерта".
 
Я посмотрела на неё, и в глазах моих, если бы она заглянула в них в этот момент, можно было прочитать совсем не те слова, которые произносили губы. Мне показалось, что она слегка дрожала. От утомления или от сырой вечерней прохлады это происходило с ней? Дождь шёл не ливневый, но довольно крупный и частый. Её сухие губы были чуть приоткрыты, и она дышала учащённо, прерывисто.
"Да не переживайте Вы так, - сказала я и почему-то на мгновение тронула её ласковыми пальцами по красивым волнистым волосам. - Всё будет хорошо".
 
Она совсем растерялась, так что я тут же отняла руку и, сказав ей: "Пойдёмте. Нужно возвращаться, иначе нас потеряют", - первой отправилась по коридору на лестницу вниз.
Перед входом в зал я ещё раз сказала ей, чтобы она не тратила понапрасну свои нервы и что я обязательно выберу достойные стихи, так что она может передать организаторам, что нужный человек найден и растягивать программу не придётся. Потом - с лёгкой усмешкой, ибо обе мы понимали, что прозвучало совсем не то, что я на самом деле хотела бы ей сказать, - я слегка тронула её за обнажённую руку в тонких золотых браслетах, скользнула по её пальцам, а затем галантно раскрыла перед ней дверь в столовую.
 
Не думаю, чтобы кто-нибудь здесь заметил наше отсутствие, настолько все были увлечены банкетом и весельем, и только Наташа, лениво ведшая с кем-то из соседей неторопливый "светский разговор", увидев нас вернувшимися вместе, посмотрела на меня, когда я вновь заняла своё место, испытующим продолжительным взглядом.
Я выдохнула воздух, который, кажется, набрала в лёгкие ещё на выходе и всё это время держала в себе, и замахнула залпом так кстати оказавшиеся налитыми полбокала красного сухого вина. От безнадёжности и скуки меня также потянуло поесть, и пришлись весьма к месту стоявшие поблизости бутерброды из хрустящего французского багета с сыром, паштетом и колбасой, тарталетки с маслом и красной икрой, россыпи изысканного печенья и шоколадные конфеты. Наташа ещё раз взглянула на меня и покачала головой.
Хотя больше я старалась не смотреть в сторону СД, я всё же видела, как она, указывая на меня, говорила что-то кому-то из организаторов.
 
...По окончании официальной части банкета пришли автобусы, которые отвезли всех на базу, и даже хорошо, что СД уехала на другом из них. По пути нам объявили, что завтрашний подъём переносится с семи на девять утра, что было встречено с восторгом.
Всю дорогу я сидела, уткнувшись в залитое с другой стороны водой стекло, которым пыталась охладить жар своей пылающей кожи, и тупо смотрела на проносящийся мимо блестящий асфальт, верстовые столбы и тёмные острые заросли по обочинам.
 
Прибыв на место, мы зашли в свой номер, где Наташа осторожно спросила у меня: "Вы куда с ней ходили-то?" Я ответила только, что мы просто пересеклись в коридоре и она всего лишь попросила меня почитать стихи на завтрашнем концерте.
Сначала я планировала выбрать стихи, принять душ и улечься спать, но после Наташиного вопроса во мне поднялась такая волна, что я решила принять приглашение наших коллег по студии и отправилась вместе с подругой в номер на конце коридора, где уже собрались наши ребята, а на столе стояли закуски и стыренный с банкета коньяк.
 
Кровати и стулья оказались заняты, так что мы с Наташей забрались на подоконник. Хозяйка комнаты подала нам по пластиковому стаканчику с коньяком и какую-то нарезку на одноразовой тарелке. Молодые люди были пьяны, они грубо заигрывали с девушками и высокомерно рассказывали что-то о своих похождениях и о своём гениальном творчестве. Мне было противно всё это, и делать тут было нечего, но я не представляла, как иначе пережить этот вечер, куда деть и чем занять себя, потому что знала, что после разговора с СД, после такого близкого ощущений и своих прикосновений долго не смогу уснуть.
Что я буду читать на концерте - я и без того уже знала. Прочесть-то требуется всего два-три стихотворения, и они давно у меня готовы. Помнится, когда-то, ещё осенью около пяти лет назад, я хотела прочесть их на литературном вечере в нашей студии, но Наташа тогда отговорила меня рассуждениями о том, что "любить - значит щадить, жалеть".
 
Шёл первый час ночи, и ребята, вероятно, вели себя слишком шумно, так что вскоре к нам в дверь постучали. На пороге оказались СД и ещё одна женщина (работавшая в паре с ней) из числа организаторов, которая сделала нам внушение по поводу "необходимости соблюдения режима тишины в ночное время" и тому подобное.
Едва я увидела СД, мне захотелось спрятаться за штору, но неодолимая сила заставила меня смотреть на неё, так что она увидела нас и посмотрела на меня с укоризной, но почему-то я не испытывала стыда - я была даже рада, что она увидела меня среди них и что она могла подумать, что я такая же, как они. В этот вечер мне даже хотелось быть "плохой", порочной, грязной и ни о чём не думать, ничего не чувствовать.
 
Как только за ними закрылась дверь, я, задержав дыхание, опорожнила залпом свой пластиковый стаканчик с половиной коньяка, сделала выдох, закусила лимонной долькой и кружком сервелата; потом сказала Наташе, что, пожалуй, пойду в комнату; спрыгнула с подоконника и, с трудом подобрав какие-то удобоваримые слова, чтобы объясниться и попрощаться с остальными, ушла к себе. Наташа отправилась вслед за мной.
 
Когда моя подруга вошла в комнату, я тупо сидела на кровати, опершись спиной на подушку и обхватив руками поджатые ноги. Я ещё не раздевалась - у меня не было сил пошевелиться. Наташа с пониманием промолчала; она сходила в душ, а потом с наслаждением опустилась в кровать. Она только спросила меня: "Ты будешь ложиться?" Я ответила: "Да". Включила ночник над своей кроватью, встала и погасила общий свет.
Затем со своим медитативным ступором я переместилась в душ, где провела, наверное, не менее полчаса, просто стоя под струями прохладной воды. После этого, за неимением выбора, я всё же улеглась в постель. Сердце отзывалось в груди сильно и болезненно. Голова моя была совершенно пуста. Мне даже не нужно было включать электронную книгу, чтобы выбрать и повторить стихи, - все эти годы я помнила их наизусть.
 
Просто удивительно, что в эту ночь мне всё-таки удалось заснуть, причём под утро столь крепко, что я никак не отреагировала на Наташин относительно ранний подъём и продолжала спать до великодушно отведённых нам девяти часов, так что проснулась только по будильнику - свежей и бодрой, полной сил и с ясным сознанием.
По случаю предстоящего концерта сегодня я привела себя в порядок более тщательно.
 
***
 
СД перехватила меня на входе с столовую. С ней вместе, как и вчера вечером, была другая женщина, напарница из числа организаторов. Они сказали, чтобы я поторопилась с завтраком, потому что мне нужно уехать вместе с ними на репетицию первым автобусом. Я второпях поела, объяснила ситуацию Наташе, вышла из столовой одна и отыскала СД.
Отдельно от своих я уехала в филиал с организаторами и студентами. Там СД передала меня на попечительство кого-то из отвечающих за концерт и исчезла по другим делам, а меня попросили показать тексты и продекламировать стихи, что я без особого стеснения и сделала. Организаторы остались довольны, ибо это оказалась не "типичная лирика", а, полагаю, именно то, что требовалось, - нечто чувственное, способное "эпатировать".
 
Потом я получила свободу до начала мероприятия и отправилась прогуляться по вестибюлям, где были организованы выставки книг. Вскоре пришёл второй автобус, с которым приехали Наташа и остальные мои "товарищи по перу".
В одиннадцать мы снова разделились по секциям, где подводились итоги, высказывались рекомендации и имели место прочие формальные вещи. Кроме того, приехали корреспонденты с радио и телевидения, и мы, время от времени по одному вызываемые в коридор, всё ещё взволнованно давали им беглые интервью.
 
Так продолжалось почти до обеда, который, как обычно, был устроен в столовой филиала. Перед ним, правда, у меня, по случаю раннего окончания работы секции, оказалось примерно полчаса свободного времени, которое я провела в каком-то укромном месте, где были выставлены столы из аудиторий и где совсем не было людей. Я просидела это время в полном уединении на старом потёртом стуле, с дрожью в сердце и пустотой в голове. От рождения я была интровертом, и теперь мне не хотелось никого видеть.
Наверное, мне следовало сейчас думать о большом концерте и о пяти минутах своего выступления там - хотя бы о том, как меня объявят, или о той музыке, которую включат абстрактным фоном под мои стихи. А у меня перед глазами против моей воли мелькали её тёмные мелко завитые густые локоны, её аккуратно прокрашенные длинные ресницы, гладкая кожа на белых скулах и розовых щеках, мерцание блеска на её тонких губах, её гибкие нежные руки, стройная талия, силуэт её лёгкого светлого платья.
 
...Она подошла ко мне по завершении обеда и, подобно мимолётной легкокрылой Музе, увлекла за собой в большой концертный зал, за кулисы, к организаторам, а потом снова исчезла. Лет с девяти, когда я начала писать и публиковать стихи, за свою жизнь мне бесчисленное множество раз приходилось выступать на различных мероприятиях в разных городах, и мне это нравилось, но всё же я не могла немного не волноваться.
Мне вспомнился тот отчётный концерт в районном Доме культуры, где я в свои двенадцать лет, в мае седьмого класса, будучи впервые страстно влюблённой в свою учительницу русского языка и литературы, для неё одной читала со сцены красивые и величественные стихи "о Родине". Здесь, более двадцати лет спустя, со мной происходило что-то подобное. Я ведь не готовилась к этому выступлению заранее и отнюдь не была тщеславна, так что согласилась на него только потому, что это предложила мне она.
 
Первую часть этого блистательного, прекрасного концерта я смотрела из-за кулис. Она была в зале со студентами, и я ещё в самом начале отыскала её глазами. Когда подошла моя очередь выступать, все мои внутренние силы собрались, и я вышла на сцену легко.
Как описал подобное состояние в одном из своих телевизионных интервью "легенда конца 80-х" Юра Шатунов: "Страшно. Первые три секунды страшно. А потом всё равно".
 
И здесь, теперь, с этой огромной, роскошно оформленной сцены я, наконец, прочитала вслух то первое стихотворение, которое написала в тот судьбоносный и знаменательный день, когда после своего "потрясающего сна" проснулась шквально, судорожно, безумно влюблённой в неё в конце душного и тоскливого августа почти пять лет назад.
Это была очень красивая поэтическая фантазия о том, как мы случайно встречаемся на усыпанной жёлтыми листьями осенней улице большого южного города и по случаю отправляемся в кафе согреться и выпить по чашке горячего шоколада. Мы сидим возле окна и смотрим "на город, в дождь", болтаем, смеёмся и никуда не торопимся. Я, словно в зеркало, судорожно смотрю в её прекрасное лицо, ощущая себя марионеткой в руках судьбы или страсти, и не способна объяснить ей вполне, кем она для меня стала...
 
Я читала эти строки, сотни раз за эти годы произносимые про себя, и почти неотрывно смотрела на неё. У той учительницы из моего седьмого класса тоже, кажется, были блестящие карие глаза. И теперь мне нечего было скрывать, не от кого было прятаться. Я не стеснялась своего чувства и была в этот момент, как сказал бы Каннингем, "абсолютно идентична самой себе". Ведь она давно знала, что нравится мне; она всегда это знала.
И я улыбалась ей, а она смотрела на меня снизу, и её чудесные кофейно-шоколадные глаза словно кричали мне о той самой "пощаде", хотя, конечно, никто, кроме разве что Наташи, всё равно не смог бы ни о чём догадаться.
 
Дальше были ещё два стихотворения, тоже из той сумасшедшей осени. Они были написаны так, что не звучали как откровенно "лесбийские", хотя чувства в них были высказаны мною не только "художественно", но и честно. Не думаю, впрочем, чтобы кто-нибудь особенно внимательно вслушивался в нюансы текста и задумывался над ними.
И всё-таки это получилось здорово. Мне - в общем, как и остальным, - много аплодировали, и со сцены я сошла прямо в зал, не стала возвращаться за кулисы. Я видела, где сидели Наташа и остальные члены нашей литстудии. Казалось, они были сильно удивлены тому, что я единственная из клуба была приглашена для участия в концерте.
 
После концерта первую партию отбывающих уже ожидал автобус, который должен был завезти нас на базу за вещами, а потом переправить на автовокзал. Ведь сегодня мы, как и студенты, и большинство представителей из местных, должны были возвращаться в свой город, хотя места для участников мероприятия и были забронированы до утра воскресенья, потому что не все гости (особенно из соседних областей) имели возможность уехать нынче вечером - у некоторых были билеты на ночные и утренние поезда.
Мне вдруг стало дико грустно, когда я со своими коллегами, получив в гардеробе свои пакеты с книгами и сувенирами, направилась к выходу из просторного здания филиала. После выхода из концертного зала я, конечно, несколько раз оглядывалась на толпу, но так ни разу её больше и не увидела. По плану мероприятия я знала, что студентов и преподавателей должны были отправить вслед за нами другим автобусом.
 
...Она догнала меня на крыльце, растрёпанная, обеспокоенная. Я резко остановилась и обернулась от её неожиданного оклика и прикосновения. Мы стояли друг перед другом на ветру, и у нас была всего пара минут до отправления первого автобуса.
Она тяжело, сбивчиво дышала, и я судорожно смотрела в её бледное лицо, не находясь в словах. Наконец, она сказала, что моё выступление - "это было что-то". Я ответила: "Спасибо". Но всё это было не тем, что нужно было сказать, что рвалось изнутри наружу.
Тогда я спросила её, уедет ли она со студентами вторым автобусом; она ответила, что как организатор останется здесь до завтра; конечно, гостей будет уже не так много и станет легче, но её напарница уедет в наш город сегодня, так что все оставшиеся заботы лягут на неё, но это ничего, потому что уже завтра всё закончится и она тоже уедет домой.
 
Скорость моей реакции была колоссальной. В голове мгновенно и не вполне осознанно пронеслись варианты развития событий, и вдруг я непринуждённо спросила её: "Хотите, я останусь с Вами до завтра - составлю компанию и помогу тем, что будет в моих силах?" "Ну, что Вы, это так неудобно", - смущённо ответила она, тогда как её зрачки резко расширились и на её щеках вспыхнул предательский румянец. "Да нет же, в этом нет ничего неудобного, мне и самой не хочется так рано уезжать", - я не могла упустить столь удобного случая. "Что ж... Тогда это было бы замечательно", - растерянно сказала она.
Ещё полминуты спустя я вызвала из автобуса Наташу, сказала, что не поеду с ними сегодня, и попросила передать на вахте, где она будет оставлять ключи, что я проведу в номере ещё одну ночь. Наташа с пониманием, без лишних расспросов кивнула, после чего скрылась в дверях; автобус с литераторами тронулся и вскоре скрылся из вида.
 
***
 
Итак, нам с СД оставался целый вечер неделимого единства и свободы от ограничений.
...Со мной все ещё были довольно тяжёлые пакеты с книгами и журналами, и она предложила мне занести их туда, где она и другие организаторы оставили свои вещи. Мы поднялись в какую-то аудиторию, которую она открыла ключом, и оставили вещи там.
 
Уже вдвоём - "вместе", как в моём незабываемом и роковом сновидении пятилетней давности, - мы с ней вернулись к студентам и собиравшимся уехать в наш город сегодня преподавателям и проводили их на второй автобус.
Для всех желающих из числа остальных, остающихся до утра, а теперь ожидающих в вестибюлях филиала, на базе сегодня намечался более скромный литературный вечер с участием местных музыкантов и прощальный ужин без особого размаха - ведь участников стало примерно вполовину меньше и многие организаторы тоже разъехались по домам.
 
Отправив второй автобус, мы с ней ещё некоторое время сновали туда и обратно по коридорам филиала, и я не уставала удивляться, насколько гармонично она умеет в критической ситуации распределять свои не слишком мощные от природы жизненные силы и энергетический потенциал. Я никогда не могла похвастаться столь эффективным управлением ресурсами и временем. Во мне энергии было через край, но выплёскивалась она, как правило, хаотично, я почти никогда не могла уложить её "в созидательное русло".
Время от времени СД давала мне какие-то мелкие поручения, и я старательно выполняла их, то и дело, однако, ощущая себя на её фоне диковатой и нерасторопной.
 
Наконец, третий автобус - уже с остающимися на ночь - отправился на базу, откуда уже выехали, освободив места, первые две группы; мы закончили дела в филиале и с последним рейсом отправились за город. Я не отходила от неё ни на шаг, была вроде "королевского пажа"; я обожала её, я неподдельно восхищалась ею, я дико её ревновала.
 
На базе у нас оставалось немного свободного времени для отдыха перед вечером (программа этого трёхдневного совещания всё-таки была утомительно насыщенной), и СД позвала меня выпить кофе в кругу других организаторов, с которыми, однако, не была знакома слишком близко, а потому больше держалась около меня и беседовала со мной.
Очевидно было, что для продолжения хорошего самочувствия и высокой энергетики ей (как, впрочем, и мне самой) постоянно требовался поддерживающий партнёр, в качестве которого она, кажется, и начала воспринимать меня после отъезда её напарницы, и меня захлестнули нежность, наивное полудетское желание как-то позаботиться о ней.
 
После кофе, тревожно вглядевшись в её бледное лицо, я посоветовала ей немного поспать, и она согласилась, что это будет нелишним. Я проводила её в номер, забрала пакеты (по приезде мы так и оставили их на первом этаже, я ещё не поднималась к себе) и пошла наверх, давая ей возможность чуть-чуть отдохнуть до начала литературного вечера.
Остальные, по-видимому, поступили так же (тем более что многие уже уехали), так что в нашем корпусе на пару часов воцарилась непривычная тишина.
 
Я поднялась к себе и тоже прилегла на кровать, но мне не спалось.
Наташи не было рядом, и мне стало скучно. Чтобы развлечься, я попыталась читать "трофейные" сборники, но в сложившихся обстоятельствах чтение совсем не шло мне на ум, так что какое-то время я только перелистывала страницы, пропуская их содержание.
Тогда я встала и пошла принять душ. На меня нашло настроение поэкспериментировать с укладкой, что помогло мне скоротать время. Перед тем, как спуститься, я оделась в новый наряд; мне хотелось произвести впечатление на СД.
 
...Когда я вошла в зал, где шла подготовка к мероприятию, она уже была там и вновь выглядела озабоченной. Я с некоторым недоумением спросила, почему она не позвала меня; она ответила, что не хотела беспокоить. "Какое может быть беспокойство, когда отныне я здесь - Ваш персональный помощник?" - строго и вполне серьёзно спросила я.
Она чуть улыбнулась, а потом, озарением, сказала, что это вообще странно, что они до сих пор не включили меня в программу сегодняшних чтений. Я немного не ожидала этого и намеревалась просто послушать выступления других, расслабиться, побыть рядом с ней... но отказать ей я не могла, тем более что ей очень понравилась эта спонтанная идея, так что пришлось подняться за электронной книгой и спешно выбрать ещё несколько стихов для этого вечера, а заодно переоблачиться под новую ситуацию (мои "сценические костюмы" обычно отличались от повседневной одежды и нарядов "созерцателя").
Когда я вернулась, СД снова представила меня кому-то, предупредив, что я тоже буду читать и чтобы меня объявили в удобном месте. Это было пятое выступление за три дня.
 
На вечер собрались, в основном, люди взрослые и приезжие; атмосфера была довольно уютная, более расслабленная; красивые плавные стихи перемежались музыкальными композициями, всё это сопровождалось неторопливыми отвлечёнными разговорами.
Заметно было, что люди устали от суеты и теперь хотели отдохнуть перед дорогой.
 
Я ощущала в своей персоне какое-то противоречие: казалась себе одновременно яркой, бурной, энергичной, страстной - и тонкой, нежной, хрупкой, возвышенной.
Разумеется, я снова читала стихи о ней, звучавшие для нас двоих ещё более откровенно (они были чем-то вроде публичных, лишь слегка завуалированных признаний), и всё это напоминало мне тот фрагмент фильма "Полюбить Аннабель", где девушка на школьном вечере неожиданно исполняет для Симоны песню собственного сочинения.
Она, конечно, хорошо всё понимала и была прекрасна, устала и скромна.
 
За ужином к нам (а мы расположились за столиком вдвоём, и я предвкушала приятное общение) попытались присоединиться два немолодых солидных мужчины, с некоторой слащавостью восхвалявших её красоту, тонкий вкус и талант организатора, а также, за компанию, отмечавших и мои литературные достоинства. Но когда, улучив момент, я прямо спросила её, интересно ли ей продолжить общение с ними по окончании вечера, она ответила, что нет. "Точно?" - спросила я. "Ну, конечно!" - сказала она.
В ходе дальнейшей беседы я дала им понять, что у нас свои планы, и вскоре они переключились на других, более раскрепощённых и заинтересованных в них женщин.
 
Она сказала, что теперь, несмотря на ключи, опасается оставаться в комнате на ночь одна; воспользовавшись этой странной минутой её женской слабости, я спокойно и твёрдо ответила, что, в таком случае, будет лучше, если я приглашу её к себе в номер.
 
Как падение маленького камешка порой вызывает в горах лавину, так нас обеих теперь буквально потащило "в омут с головой". Мы продолжали невольно и неосознанно производить какие-то мелкие действия, формально мы пытались произносить что-то малозначащее, но обе уже прекрасно чувствовали и понимали, куда всё это нас ведёт.
Да, там, за ужином, мы ещё могли остановиться, у нас пока было на это время... и всё же мы делали это - то, что должно было нас погубить: я со своей склонностью любить манией и она со своими столько лет подавляемыми и скрываемыми "мечтами о маньяках".
 
После ужина мы подошли к другим организатором и попрощались с ними до семи утра.
В ночь на железнодорожный вокзал уезжала лишь одна из групп гостей с общего направления, но их собирали и провожали к поезду другие организаторы; наше участие должно было потребоваться только утром, так что до семи часов мы были свободны.
 
Мы зашли к ней в комнату. Я подождала, листая альманах, пока она сходит в душ и соберёт кое-какие вещи. Меры предосторожности оказались не напрасны, поскольку, пока она была в дýше, в её дверь действительно стучали, желая пригласить на "фуршетик" в соседний корпус. Я открыла на этот стук, на пороге стояли те же немолодые люди; я вежливо объяснила им, что моя прекрасная спутница - серьёзная замужняя женщина, которая четвёртый день выполняет здесь обязанности организатора и дико устала, а поэтому предпочла пораньше лечь спать, чтобы иметь силы завтра утром выполнить свои оставшиеся обязанности и уехать, наконец, домой, увидеть своего ребёнка. Они, хотя и были явно "подшофе", с пониманием закивали, попросили прощения и удалились.
Мне хотелось поскорее увести её из этих грязных и порочных стен на второй этаж: я никогда не пользовалась особым успехом у мужчин и вторжения на свою территорию могла не опасаться. Я ничего не сказала ей об этом визите, поскольку она ничего не спросила, так как не захотела поднимать этот уже решённый вопрос или, скорее всего, просто не слышала стука и короткого тихого вразумительного разговора из-за шума воды.
 
Потом она взяла вещи, и мы пошли наверх.
В нашем корпусе было относительно тихо, потому что именно его занимали уехавшие теперь студенты и литераторы; остальные гости были размещены, в основном, в других корпусах, где и продолжались ныне возлияние алкоголя и прочее.
 
Когда мы поднимались по узкой крутой лестнице, по-мещански выстеленной красными дорожками, вдоль шершавой стены, увешанной примитивными картинками (не хватало только ситцевых занавесок и горшков с геранью из пушкинского "домика станционного смотрителя" - не в такие-то "дворцы" когда-то мечталось мне привести свою Королеву!), я ощущала себя ненормальной и преступной.
Она заметно дрожала, но что-то сильнее разума неодолимо влекло этого нежного мотылька на мой губительный огонь.
 
***
 
В комнате наверху оказалось пусто и душно. Я открыла окно, в него тут же ворвался сильный порыв свежего прохладного ветра.
Небо стремительно застилало тёмно-синими тучами, кое-где поблёскивали молнии, вдалеке глухо рокотал гром. В соседнем корпусе ярко горели окна, звучала музыка; там пили и танцевали. Приближалась гроза. Лес шумел, травы пригибались к земле.
Чудесное лето!..
 
Оставив её ненадолго полюбоваться ночным предгрозовым пейзажем, в котором я не видела ничего тревожного (он почти повторял атмосферу моего рисунка акварелью, сделанного в третьем классе и заслужившего за мрачные краски "тройку" со стороны жизнелюбивой практикантки), я также отправилась в душ, откуда вышла уже переодетой в комфортные комнатные синие шорты и майку.
За время моего отсутствия она тоже успела сменить наряд на более удобный и теперь снова стояла у окна - стройная, нежная, полуобнажённая в лёгкой ночной сорочке мягкой гладкой и прохладной атласной персиковой ткани с тонкой белой кружевной отделкой.
 
"Будем ложиться спать?" - спросила у неё я. "Что-то не хочется пока", - тихо и как-то кротко ответила она. "Тогда - хотите вина или, может, ликёра?" - предложила я. "...Да", - сказала она ещё тише. Если честно, я очень слабо представляла, как мне вести себя с ней. чего желает она сама и на что вообще я могу рассчитывать. "Так вина - у меня красное сухое - или ликёра - у меня сливочно-шоколадный?" - уточнила я. "Вина", - ответила она. Потом подумала и добавила: "Нет, лучше ликёра". "Тогда сначала вина, а потом ликёра", - подытожила я. Она как-то горько, болезненно, безо всякого сопротивления улыбнулась.
 
Я достала бутылку вина и уверенной рукой налила его нам в чайные чашки. Не бокалы, конечно, но, по крайней мере, и не пластиковые стаканчики. У меня в комнате нашлись также кое-какие припасы, даже шоколадные конфеты, хотя всё это было не столь важным, потому что в плане еды мы сейчас не были голодны. Скоро и небрежно я оформила стол.
...Боже мой, ей было уже сорок четыре.
 
На удивление, на этот раз обычно скромная я была снова довольно находчива в устной речи. Мы расположились у меня на кровати, придвинув к ней заменявшую стол тумбочку. Я спокойно и даже складно произнесла нейтральный и вполне приличный тост за успешно прошедшее грандиозное литературное мероприятие, его организаторов и участников, за предстоящий заслуженный отдых, за новые планы и достижения.
Потом мы соприкоснулись кружками и залпом, подавляя смущение, выпили по этой первой "чарке" вина. Каштановые волосы снова небрежно рассыпались по её прекрасным плечам. Не хотелось думать ни о "качествах восприятия", ни о прошлом, ни о будущем - у нас было только настоящее, эти несколько принадлежащих нам двоим часов до семи утра.
 
В голове приятно зашумело, потому что, объективно, усталость давала о себе знать и ещё, разумеется, потому что рядом была она - моя Королева. Надо заметить, что до этого я сегодня ещё не употребила ни капли алкоголя, как и она.
Нужно было как-то развивать события, что-то говорить дальше... "Скажи ей: я хочу тебя", - услужливо подсказало моё непосредственное Подсознание, но я отмахнулась от его непристойных, грубых, откровенных и неромантичных заявлений. По подоконнику дробно застучали первые капли давно ожидаемого дождя. Мне почему-то вспомнилась та первая пара на четвёртом курсе университета в дождливый и серый октябрьский вечер.
 
С нами обеими, кажется, происходило одно и то же.
"Я хочу с тобой напиться, поехать на море и заняться сексом", - вспомнилась мне фраза, которой Наташа как-то выразила мои сокровенные желания относительно СД. Я невольно улыбнулась, и лужи, привольно разливавшиеся за окном от усиливающегося дождя, почти готовы были заменить нам недостающее море.
По крайней мере, напиться и расслабиться на тот момент явно хотелось нам обеим. Всё равно, что завтра рано вставать и что-то делать, - как-нибудь встанем, отоспимся в автобусе или уже дома; другого такого удобного случая может и не предоставиться.
 
Я спросила её об общем впечатлении от мероприятия; о том, каких самобытных молодых писателей и сильных, грамотных учёных она здесь для себя открыла.
Она рассказала что-то об участниках своей секции, о каких-то интересных докладах. Пожаловалась, что жутко устала, что очень хочет отдохнуть, отвлечься, даже забыться. Я ответила, что у неё как раз впереди щедрое южное лето и начинающийся вскоре отпуск.
 
Затем я налила нам по второму "бокалу". Предложила выпить за тех, кто вдохновляет нас на свершения и поддерживает в пути. Мы выпили, и я буквально почувствовала, как приятно разливается по телу это довольно хорошее красное вино.
Говорили о философских понятиях ("страдание есть невозможность сиюминутного и непрерывного удовлетворения наших желаний, счастье есть противоположное этому состояние"), об особенностях творческих людей. Я сказала, что согласна с Фрейдом в том, что наше творчество служит не столько соображениям общественной пользы, сколько эгоистическим целям "разгрузки Подсознания", и что акт созидания для меня есть отнюдь не возвышенный процесс восприятия и пропускания через себя некоего "Вдохновения", а обыкновенная "сублимация либидо". Она внимательно выслушала меня и заметила, что, как и я, когда-то тоже вплотную увлекалась как Фрейдом, так и философией. Вообще же, она всегда была очень скрытным человеком и о себе и теперь говорила крайне мало.
 
После третьего тоста - он "должен был прозвучать как "за Любовь", но это слишком отвлечённое понятие, так что я предлагаю выпить за ту движущую силу, которая направляет нас в жизни, и за способный творить чудеса гармоничный союз нашего слабого разума с мощным внутренним источником" (блин, неужели я реально всё это сформулировала?) - мы начали говорить об этом самом внутреннем источнике, который, в зависимости от мировоззрения, можно называть Душой или Подсознанием, и о движущей силе, что можно рассматривать как проводимую космическую энергию или заряд либидо.
Я призналась, что никогда не могла достойно противостоять своим хрупким "Я" мощному айсбергу Подсознания, что страсти и эмоции всегда были для меня сильнее любых логических доводов. Она сказала, что её Подсознание полно своими "монстрами", которые до поры удавалось удерживать в рамках, но в последнее время она не чувствует себя в силах с ними совладать и боится, что они вырвутся наружу, и тогда рухнет всё.
 
Требовалось произнести что-то обнадёживающее, как-то выразить своё понимание. Дождь всё учащался, и капли его наискосок уже проникали в комнату и падали на пол. Свет был приглушён, горела лишь настенная лампа у соседней кровати. Её яркие тёмные глаза как-то страдальчески мерцали в этом безумном полумраке. Иногда я видела её всю во вспышках молний. Увы, она совсем не была свободной, своевольной и сильной. Но прелесть её была именно в её слабости, усталости и неспособности больше противостоять внутренним устремлениям. "Я хочу тебя", - снова услышала я громкий и властный голос внутри себя. "Да ну тебя, с твоими желаниями", - снова осадила я внутреннего "маньяка".
"Я всегда влюбляюсь страстью, манией, одержимостью, - к чему-то сказала я. - Невозможно не признать, что я склонна к эмоциональной зависимости, и порой это губительно, но эмоции и страсти есть моя пища, без этого моя Душа пуста, а творчество бездыханно". "Однажды в юности я испытала такую страсть, которая чуть не погубила меня и моё будущее, - смущённо и нежно сказала она. - С этих пор я боялась влюбиться, я старалась жить психологическими методиками, доводами рассудка, руководством других людей. Но, кажется, я никуда не убежала от самой себя. Все эти годы я не ощущала себя живой. Мне сорок четыре, мне страшно постареть, я хочу чувствовать, любить, жить".
 
Я знаю, что всему виной были литература, дождь и алкоголь.
При других обстоятельствах она ни за что не сказала бы так, она бы ни за что этого не сделала.
 
***
 
Мы допили вино, и я достала ликёр. Шоколадно-сливочный ликёр. Её волосы и глаза напоминали мне шоколад, её светлая кожа была похожа на сливки. Мне хотелось обладать ею - Господи, как мне её хотелось: все эти почти пять лет - но особенно там, тогда!
Дождь, между тем, перешёл в настоящий ливень и хлестал так, что пришлось закрыть окно. Тёмное низко нависшее небо то и дело озаряли извилистые ярко-жёлтые молнии; отовсюду слышался раскатистый гром, заглушавший музыку из соседнего дома.
 
Она почему-то сказала, что должна попросить прощения. Что я врезалась в её память с того самого первого дня, когда не позволила унизить своё достоинство даже под угрозой исключения из университета. Что она, пожалуй, за всю свою долгую преподавательскую деятельность не встречала других подобных студентов - пожалуй, вообще других таких людей: с таким мощным внутренним стержнем и таким яростным духом сопротивления.
Алкоголь заметно развязал ей язык, но мне это только нравилось, потому что я давно хотела с ней откровенно поговорить, а она постоянно была заперта наглухо.
 
Потом она ещё сказала, что я как-то умею создавать удивительно чувственные образы и что, когда я читала на концерте своё первое стихотворение, она не могла отделаться от ощущения, что находится на месте моей лирической героини - что это она сидит сейчас не в шумном переполненном зале, а в тихом уютном кафе, что сейчас не лето, а прохладная жёлтая осень и что за окном - вид на город и моросящий дождь, но её пальцы согреваются о чашку с горячим шоколадом, а от необычности разговора внутри разливается дрожь.
На этом месте я, впечатлённая этим запоздалым слиянием прототипа и героини, вставила, что если с пригородом и летом мы ничего не можем поделать, то дождь за окном идёт вполне настоящий, а горячий шоколад вполне можно заменить шоколадным ликёром и конфетами. Она, ненадолго задумавшись, податливо согласилась с этим.
 
Мы выпили только по "бокалу" ликёра. Мы были уже достаточно нетрезвы. Она сидела на кровати совсем рядом со мной, так близко, что её волнистые локоны касались моего плеча. Сама не знаю, как и в какой момент это получилось, что мы оказались столь близко друг к другу. Прямо перед собой я видела её пушистые изогнутые ресницы, её гладкую щёку с разгоревшимся ярким румянцем, её влажные полуоткрытые губы. Видела прядки её каштановых волос, её обнажённое плечо, тонкую руку; скользнув взглядом чуть ниже, видела её изящные пальцы с золотыми кольцами. "Я хочу тебя, хочу тебя, хочу тебя", - билось с пульсом, всё мучительнее отдавало в виски, но я ещё пыталась бороться с собой.
Я поднялась глазами по изгибам её тела снова вверх и в этот момент встретилась с ней глазами. Тут она посмотрела на меня как-то жгуче, страстно, даже вызывающе; во взгляде её в этот миг словно вспыхнул безумный вопрос: "Ну, что, сможешь ты сейчас сказать вслух о своих давних чувствах ко мне? Решишься ли предпринять активные действия и взять желаемое, здесь и теперь? Тварь ты дрожащая, в конце концов, или право имеешь?"
 
Наташа говорила, что не хочет, чтобы я зафантазировалась. Конечно, всё это могло мне показаться под воздействием страсти и алкоголя. Но дождь хлестал так яростно, молнии так обширно разбрасывали по небу свои ломкие и острые жёлтые ветви, и глаза её были так дико, обжигающе ярки, а губы столь соблазнительны, что я, не вполне владея собой, подняла руку и коснулась осторожными пальцами её нежной гладкой щеки. Она усмехнулась и ещё чуть приоткрыла губы. Я погладила её лицо, провела по её чудесным волосам. Потом слегка наклонилась и едва заметно поцеловала её в шею, плечо. Снова посмотрела в её глаза и, прочитав в них встречное желание, коротко, ещё с готовностью в любой момент отступить, поцеловала её в пахнущие шоколадом сладкие розовые губы.
Но она ответила мне, и осторожный нежный поцелуй перешёл в долгий и страстный.
 
Наше ложе, увы, не было усыпано розовыми лепестками, как мне когда-то мечталось, и под окном не дышало просторной грудью спокойное, тёплое и солёное, море. Вдалеке не возвышались острые зубцы гор в таинственной дымке, и силуэты замков не проступали в синем тумане. Дворецкий не зажигал свечей в коридорах, и слуги не уносили, торопясь, со стола остатки сыров и холодной телятины в пикантной заливке на металлических блюдах.
Никто не поправлял щипцами пламя в нашем несуществующем камине, но она стала моей в ту роскошную летную ночь, и это было прекрасно.
 
...Потом, когда всё закончилось и мы просто лежали рядом в той самой кровати, на которой за сутки до этого я пыталась уснуть, изнемогая от мыслей и желаний, а я перебирала её разбросанные тёмные волосы, она спросила меня, часто ли я проделываю подобное со знакомыми взрослыми женщинами. Я спокойно ответила, что не так часто. Тогда она сказала, что сама она никогда прежде не делала этого с женщиной. Ещё потом мы снова говорили о чём-то, и она плакала, а я обнимала её и прижимала к себе...
Мы так и уснули в одной постели - вместе, рядом, обнявшись; она лежала спиной ко мне и лицом к стене, приникнув ко мне всем своим тонким и нежным телом; я была на краю, лицом к ней, крепко и бережно обняв её и уткнувшись лицом в её мягкие ароматные волосы. Не то чтобы мы спали эту ночь - скорее, дремали и старались каждую секунду ощущать друг друга, боясь, что всё это слишком хорошо, чтобы продолжаться долго.
 
***
 
В свой черёд неизбежно наступило серое утро. К рассвету дождь перестал, но вокруг было всё ещё очень сыро и свежо. Казалось, всё пропиталось этой прохладной водой.
Мне подумалось, что, наверное, именно так, как это влажное утро, и должна выглядеть сытая, спокойная, вполне удовлетворённая и желающая недолгого отдыха страсть.
 
...В семь утра прозвонил будильник. Я проснулась чуть раньше него и лежала, не вставая, всё ещё продолжая бережно вбирать в себя последние дарованные мне остатки её нежного, мягкого, кроткого тепла. Выключив будильник на телефоне, я осторожно погладила её по волосам и плечу. Она едва заметно пошевелилась под покрывалом. Я поцеловала её в гладкую розовую щёку и тихо сказала в самое ухо, что нам пора вставать.
Она неторопливо потянулась, а потом повернулась на спину. Она старалась на меня не смотреть, словно уже прощалась; взгляд её был устремлён в мрачный белый потолок.
 
Я не решилась беспокоить её очевидно ненужными проявлениями своей нерастраченной нежности. Тихо встала, умылась, оделась, расчесалась, накрасилась. Она всё ещё лежала, но потом, когда я вернулась, тоже встала, словно через силу, наспех собралась и ушла в свой номер, где у неё находилось всё необходимое. Я посмотрела ей вслед и только глубоко вздохнула. Сердце моё замирало от предчувствия новой боли.
Собравшись и наскоро сложив свои вещи в дорогу, я спустилась к ней, чтобы вместе пойти в столовую. Казалось, первым порывом она обрадовалась, когда открыла дверь на стук и увидела меня на пороге, но потом она снова героически собрала свою волю в кулак, нахмурилась и ничего мне не сказала. Ни слова с самого пробуждения. Я молчала тоже.
 
Мы вместе пошли в столовую, вяло поели. Она обменялась несколькими фразами с другими организаторами, проверила какие-то списки, отдала какие-то распоряжения.
Я не знала, стоит ли мне оставить её в покое или продолжать волочиться за ней, что выглядело излишне и глупо. Всё-таки я решила, что отпущу её, только когда мы приедем в свой город, а пока, несмотря ни на что, буду рядом с ней. Кажется, ей этого хотелось.
 
Распорядители прошли по номерам и объявили гостям о скором прибытии последнего автобуса, с которым всё это должно было завершиться. Все, включая нас, начали, сдав ключи, выходить из корпусов с багажом на улицу, под навес, на влажную площадку.
Вскоре пришёл автобус. Мы расписались в каких-то бумагах, она ещё раз выполнила какие-то подсчёты и обменялась с кем-то требуемыми в этой ситуации привычными, формальными словами. Потом мы с ней вместе, по-прежнему вдвоём, вошли в автобус, забрались подальше, в самую глубь, и расположились рядом. Всё это так же безмолвно.
 
Притяжение перемежалось у неё со внутренней борьбой. Я ни с чем в себе не боролась, принимая всё как есть, и, если бы она только согласилась, готова была бы забрать её насовсем, хотя прекрасно осознавала, что для красивой, взрослой, замужней, успешной, умной и интересной женщины само такое предложение прозвучало бы смешно.
Я понимала, что, скорее всего, была просто случайным, эпизодическим исполнением её давней, набравшей теперь силу "мечты о маньяках". Она - когда-то - была для меня всем.
 
Мы завезли на железнодорожный вокзал тех, кто должен был уехать десятичасовым поездом, а потом другим автобусом, с автовокзала, отправились в свой город по длинной, серой, влажной, грязной и печальной дороге. Тех, кто уезжал с совещания в одном автобусе с нами, было не так много; близких знакомых не оказалось вовсе.
Я не знала, как буду жить дальше. Ехать предстояло шесть часов, но мне казалось, что это очень короткий добавочный промежуток отведённого мне судьбой времени с ней. Уже в шестнадцать часов мы прибудем в свой город и должны будем разлучиться. Я не представляла, чем займу сегодняшний вечер, как и остальные предстоящие долгие вечера.
 
Когда мы выехали за город, она внезапно положила голову мне на плечо, так что её прекрасные волосы нежно коснулись моей щеки, и закрыла глаза. "Лана, - начала было я. – Я хочу сказать..." "Замолчи, - попросила она. - Пожалуйста, не говори мне ничего". Что ж, я послушно выполнила последнее повеление моей Королевы, такой мягкой и нежной, но и с такой решительностью обрекающей меня и себя на бессмысленные страдания. Только приобняла её за плечо, и нервные пальцы мои впились в её тонкую руку.
Мы не отрывались друг от друга всю дорогу, и я понимала, что это её прощальный подарок, что продолжения прошлой ночи, разговора и отношений, скорее всего, не будет.
 
...В городе ей нужно было выйти раньше, я ехала до самого автовокзала. Перед тем, как встать со своего кресла, она вдруг, коротким резким порывом, сама запечатлела на моих губах короткий острый поцелуй. "Давай я выйду с тобой, провожу тебя", - сказала я. "Не надо, прошу тебя", - ответила она, взяла вещи, выбралась с места и прошла вперёд.
На одной остановке с ней вышли ещё пара человек. В каком-то тупом оцепенении я не сводила с неё глаз, пока она не скрылась из вида вследствие дальнейшего движения автобуса, но запомнила из всего - ох уж эти мучительные детали, надолго и болезненно проникающие глубоко в память, подобно занозам, - только то, как прохладный ветер (судя по влажному асфальту и наполненным водой выбоинам ночью здесь тоже был сильный дождь) беззастенчиво колебал короткие рукава её лёгкой светлой блузки и небрежно разбрасывал те самые каштановые кудри, аромат которых я так жадно вдыхала в запертом изнутри уютном номере гостиницы другого города ещё каких-то несколько часов назад.
 
4. Что-то вроде эпилога
 
Боже правый, как жестоко в своей быстротечности неумолимое время!
В первые дни после возвращения с большого выездного мероприятия я переживала тяжёлый болевой шок, словно от сердца вместе с живой тканью оторвали какую-то часть, ставшую важной. Несколько раз я писала ей в "Вайбере", но все мои сообщения, получив безразличную метку "Просмотрено", тем не менее, остались неотвеченными.
 
Одна мимолётная знакомая, которой я под бутылку коньяка - без особых, впрочем, подробностей - из дикой потребности выговориться хоть кому-нибудь поведала свою "печальную историю", сказала, что такой итог закономерен, что именно так чаще всего и бывает: для эмоциональных и романтичных девушек - глубокие чувства и истинные намерения, а для взрослых замужних тётенек - просто эпизод развлечения от скуки. Они воспринимают подвернувшегося человека как что-то вроде актёра, который сыграет в спектакле воплощения их фантазий о преследовании, обладании и удовлетворении, а наутро за ненадобностью просто выбросят тебя, как использованную секс-игрушку.
Не знаю, была ли права она. Думаю, всё-таки, что тоже лишь отчасти. С моей подругой Наташей же мы с тех пор так и не виделись, и я ничего ей не рассказывала.
 
...В конце июня я всё-таки решилась - узнала её расписание и безо всякого предупреждения, боясь предварительного отказа, пришла к ней в университет.
Она вышла с защиты - я встала с подоконника, подошла к ней и спросила, могу ли с ней поговорить. Она ответила, что не здесь - сейчас она соберётся, и мы выйдем на улицу.
 
Разговор наш длился от дверей университета до остановки маршрутного такси, пока мы шли по наклонной плоскости университетского парка мимо газонов и кустарников.
Я успела сказать только, что не могу без неё. Она спокойно и отчётливо ответила: "Маш. Всё это неправильно. Мы не должны были этого делать, не должны были этого чувствовать. Всё это было каким-то наваждением, а не реальностью, и, по большому счёту, не имело права на существование. Я не хочу, чтобы ты снова приходила ко мне, чего-то от меня ждала. Я не собираюсь ни менять свою размеренную жизнь, ни повторять допущенное по слабости. Я рассчитываю на твою порядочность и надеюсь на понимание. Ты умная и талантливая взрослая девушка, ты сумеешь грамотно построить свою жизнь".
 
И дальше меня понесло...
Я сказала ей, что она слишком высокого мнения о себе, если на самом деле думает, что я собираюсь к ней приходить и чего-то от неё жду. Что никаких особенных чувств я никогда к ней и не испытывала; что, если она хочет знать, я провела с ней эту ночь на спор - ещё пять лет назад я поспорила с подругой, что рано или поздно сумею соблазнить эту взрослую женщину; я выждала время, пробралась ей в доверие своими сообщениями и поступками и, наконец, нашла удобный момент, где мне удалось выполнить намеченное. Что я просто пополнила очередным "приличным экземпляром" свою приятную коллекцию и что никаких серьёзных намерений у меня изначально по отношению к ней и не было!
 
Конечно, всё это было кошмарно.
Я видела, с каким ужасом в глазах она меня слушала. Видела, как болезненно искажалось с каждым моим жестоким словом её красивое лицо. Впрочем, она, видимо, считала эти удары заслуженными и даже не пыталась уклоняться, только вздрагивала время от времени, так что мне хотелось её обнять, прижать к себе, попросить прощения, но я не сделала этого, ибо слишком болезненна была и та рана, которую она мне нанесла.
 
Когда я закончила свою мучительную тираду, то сказала, что она свободна и может идти, потому что лишь за этим я и приходила - за "развенчанием мифов", которого она когда-то искала, - а теперь выразила всё, что собиралась, и говорить нам больше не о чем.
Она посмотрела на меня с какой-то растерянностью исхлёстанного в сердцах ребёнка, а потом, не произнося ни слова, развернулась и как-то жалко двинулась вниз на остановку.
 
Да, когда я смотрела на эту стремительно удаляющуюся тонкую сквозную фигурку в лёгкой красной блузке, облегающих тёмно-коричневых брюках и с размётанными ветром каштановыми волосами - ту самую фигурку милой и нежной кареглазой женщины со слабым, колеблемым любыми дуновениями огоньком в груди, что давно символизировала для меня само понятие "любви", - мне хотелось побежать вслед за ней, догнать её и кричать о том, что я люблю её уже столько лет, что чувство к ней перевернуло всю мою жизнь, что я хочу быть с ней навсегда, что, если она только захочет, я готова взять на себя заботу о ней, всегда быть рядом, поддерживать и помогать ей во всём, что она снится мне почти каждую ночь, что ей одной посвящены все мои стихи за последние пять лет, что и со сцены я читала только о ней и для неё... что, в конце концов, в ту грозовую ночь она стала моей первой и единственной женщиной, что не было до неё никаких других и что, пока есть она, мне не нужны другие, потому что она одна - моя и всё в ней - для меня...
Но нет, я осталась стоять на месте и смотреть ей вслед. Я не догнала её и не сказала ничего, поскольку боялась насмешки, непонимания, отвержения, разочарования и боли.
 
***
 
Ещё через полмесяца, примерно в середине июля, так и не справившись с собой, я всё-таки позвонила ей с другого номера, опасаясь, что с моего она просто не ответит.
Она взяла трубку, и я взахлёб выпалила, что все мои жестокие слова были просто бравадой и реакцией самозащиты, что я не желала причинить ей боль, что мне было очень плохо и хотелось выглядеть сильной. Она выслушала меня и тихо сказала: "Я знаю, Маш".
 
Потом я снова выдохнула, что не могу без неё, а она ответила, что через пару дней надолго уезжает из этого города. Оказывается, в сентябре планируется объединение вузов, в связи с чем ей значительно сократят часы, а её мужу как раз предложили хорошее место в столице. Так что, если всё получится, они переберутся туда, тем более что для развития их ребёнка там будут более комфортные условия, нежели чем в провинциальном городе. Она говорила так спокойно, ясно, мягко, честно и доверительно, что мне снова хотелось примчаться к ней - теперь же, в ту же минуту, обнять её крепко и не выпускать никогда...
"Так что тебе лучше совсем обо мне забыть, Маш".
 
Тогда, шокированная этим неожиданным известием, я спросила, могу ли увидеть её ещё раз перед отъездом; она ответила, что не надо. Говорить больше было не о чем. Она ни разу ничего не сказала мне о любви, и я ничего не сказала ей об этом. Всё было понятно, горько, болезненно, "грустно и предсказуемо". Так в начале восьмого класса уехала из нашего городка и та кареглазая учительница русского и литературы, которая стала моей первой любовью в двенадцать лет и для которой я читала свои наивные полудетские стихи со сцены районного Дома культуры, - и я ничего не смогла поделать.
Я произнесла только: "Хорошо", - а потом попрощалась и сама положила трубку.
 
...Я не знала достоверно, когда они уезжают. Но когда через несколько дней встретила нашу общую знакомую, её коллегу, и между делом поинтересовалась отъездом СД, та сказала, что её уже нет в городе и что на данный момент она занята интенсивным поиском работы в столице, так что этим непростым летом даже не сможет толком отдохнуть.
Конечно, все искренне желают ей удачи на новом месте, но факультету будет жаль потерять такого умного интересного преподавателя; студенты неподдельно расстроятся.
 
После этого разговора я пошла куда глаза глядят по душным улицам пропылённого июльского города. Из оцепенения меня неожиданно вырвал телефонный звонок. Звонили коллеги из литклуба. По поводу Дня рождения одного из студийцев намечалась очередная "дружеская пирушка", и меня зачем-то хотели видеть в числе приглашённых. Летом студия не "заседала", так что после совещания я ещё не видела никого из них. Странно, что они вообще вспомнили обо мне, ибо я не была любителем спиртного и вечеринок.
Но тут я согласилась: всё равно мне нужно было как-то скоротать этот ужасный вечер.
 
Не заезжая домой, я отправилась к ним. Встретились на набережной, откуда пошли в ближайший бар, в котором нередко собиралась наша творческая тусовка. Серьёзной, зрелой и рассудительной Наташи, которую я хотела бы увидеть, среди нас не оказалось.
После бара, где, как всегда, много пили и шумно танцевали, поехали на квартиру к "виновнику торжества". Один из наших студийцев привёл с собой приезжего приятеля из другого города; тот по какой-то загадочной причине сразу обратил на меня внимание; чтобы отвлечься от раздирающей душу боли я позволила ему за собой ухаживать.
 
В ту душную ночь с коньяком и без единой капли облегчающего дождя, впрочем, не зашло далее томных поцелуев. Соприкасаясь с ним, я закрывала глаза и представляла под своими руками тонкую и нежную СД; совсем не к месту мне постоянно хотелось плакать.
Парень этот - привлёкший моё ответное внимание, может быть, только карим цветом своих глаз, напоминавшим моему больному Подсознанию о ком-то другом, - провёл в нашем городе ещё около недели, и перед самым его отъездом я провела с ним жуткую, влажную, опустошающую ночь. Потом он уехал, и я перестала отвечать на его звонки.
 
...Ветреным серым вечером прохладного дождливого дня в начале хмурого апреля следующего года - как раз накануне сорокапятилетия СД и спустя уже более десяти лет с момента нашего знакомства - я, как в каком-то фильме, с трудом открыла глаза и сквозь мутную пелену не сразу различила серый потолок палаты интенсивной терапии, гудящие блёклые лампы под ним и круглые стенные часы, которые показывали без пятнадцати семь. С момента моего поступления в отделение реанимации прошло около трёх часов.
Ко мне подошла медсестра и сказала, что у меня родилась дочка. Дочка оказалась крошечной кареглазой девочкой. Я даже не сказала об этом её отцу и назвала её Ланой.
 
(13-20.07.2018)

Страница автора "ВКонтакте"
Мой "Дневник Зазеркалья"