LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Госпожа
http://lesboss.ru/articles/80442/1/Ainiiaea/Nodaieoa1.html
Ева Девятая
От Ева Девятая
Опубликовано в 5/05/2019
 
essai noir. Небольшая, минорная, усадебная зарисовка.

Стр 1

 

Долгожданная Троицкая суббота. В девичьей комнате стоит запах тревожной жимолости, он пришел с улицы, с палисадника, с садов, коих насажено вокруг невиданное множество. Запах долго гулял по утренним углам, по коже и драпировкам, и, будто устав, сам уснул на постели маленькой графини Мари. Мари же уже не спит, она сидит на постели, мнёт перину и молится. Молиться ее научили здесь же, в пригороде, и так ей это дело в душу попало, так открыло все её чувства, что и дня у неё теперь не проходит без молитвы. А сегодня молиться — так сам Бог велел. 

Поместье тоже давно проснулось: служилые люди в накрахмаленных передниках, натертых туфлях, ходят, бегают, передвигаются по паркетам, стучат, грохочут, в общем, всяческим образом, одним лишь своим присутствием, наводят невообразимый шум. В этом, казалось бы, монотонном гаме, можно разобрать и брань управляющей поместьем, она хоть и не нужна теперь совсем, когда господа сами вернулись в пригород, но была оставлена здесь на милости и содержании для слежения за порядком. 

Всё здесь, в доме, было чудно! И этот маленький мирок, окруженный лесами да полями, глубоко провинциальный, очень волновал маленькую, шестнадцатилетнюю Мари. 

Она, освобожденная от учеб и от цифр, подолгу бродила по старинному барскому саду, меж яблонь да вишен, доходила до церкви Усекновения главы Иоанна Предтечи, до склепа, поросшего травой да куриной слепотой. Во всем этом не было очарования Европы, но здесь Мари находила отражение тех рассказов, кои знала и помнила с детства. Она думала об этих местах, додумывала истории их давно мертвых обитателей, и сама, не зная как, все больше становилась частью этого мира. 

— Вставайте, моя хорошая, вставайте. Пора. Маменька вас просит. 

В комнату зашла управляющая. Она здесь уже множество лет, и ей самой такой возраст принадлежит, что страшно подумать. 

— Но я не хочу вставать!

Маленькая Мари хочет добавить любезность по-французски, но разве это уместно здесь? В этом ленивом интерьере комнаты, с незаправленной кроватью и тонким тюлем над приоткрытым окном. 

— Отчего же не хотите?

— Не хочу и всё. 

— Но как же так? Сегодня будут гости. Ваша маменька велит дом отмыть, а пока мыть будут, всем вам в садах обед накроют. 

Гости, гости, гости. В этом Мари позволяла себе быть высокомерной и балованной девушкой. Как же ее раздражали эти местечковые дворяне, давно нищие, живущие на скромную фамильную пенсию, на кредиты и ссуды. Эти засахаренные люди, сидящие на головах бывших крестьян с их измученными душами. И что же делать с ними, о чем говорить? Если по этикету полагалось покорно сидеть и слушать их заплесневелые новости, никому не интересные воспоминания. Одно слово — тоска! Но печалить маменьку она не станет, маленькая Мари будет и сидеть, и слушать. 

— А кто же обещал быть? — Мари хочет знать, к чему готовиться, и какое платье ей следует выбрать. 

— Ну, как же, соседи ваши. Из Богородского еще приехать должны. Обещался поручик быть, он так вашей маменьке приятен. Еще...

Кажется, управляющая замешкалась. Её тонкие, паучьи лапки-пальчики забегали по складкам одежды. Острый носик же дрожал, водил из стороны в сторону. Зрелище это было досель невиданным, удивительным, что заскучавшая уж было Мари оживилась. 

— Что такое, дорогуша? Что вас так сильно взволновало? Неужели поручик, что так мил моей маменьке?

— Ох нет, не он! — управляющая замахала руками. 

Это тоже было на нее не похоже. 

— Тогда от чего это все, и что с вами? — Мари нахмурилась. 

— Да я и не знаю, как сказать вам это. К нам приедет еще одна гостья. Вы же в силу своего длительного отсутствия по заграницам, о ней, может, и не все слыхали вовсе. 

— Это о ком же ты говоришь? Не томи. 

— О Салтыковой Дарье Николаевне. О ней. 

— Какая фамилия у нее, будто знакомая. 

— Так как же, ее все и знают. А кто не знает, тот слыхивал. 

— Да? И что о ней говорят?

Управляющая потупила свой взгляд. 

— Не могу вам сказать. 

— Почему не можете? В чем же дело? Или для вас это лишь издевка надо мной и моим интересом?

Мари надула свои алые девичьи губки, и до чего сразу хороша стала!

— Не пытайте меня, графиня, прошу вас, коль суждено ей здесь бывать, у вас чай аль кофе испивать, то пусть это все, эти слухи о ней останутся тайной. 

И сколько ни пытала её графиня, сколько ни выказывала ей свой интерес, но так ничего и не смогла добиться. Этот их разговор полушепотом был окончен.

Маленькая Мари вышла из девичьей лишь ближе к полудню. Всё у нее до этого не ладилось: и волосы не хотели прятаться в положенной возрасту прическе, и платья ей все были не по вкусу. Знатно намаявшись, она, притомившаяся, спустилась вниз. Расцеловавшись с маменькой, пожелав ей долгого здоровья, маленькая Мари отказалась от завтраков и отправилась на свой привычный променад. 

«Странный, странный разговор у нас случился сегодня с утра. Старая, несчастная женщина, что ее так испугало? Отчего она так странно себя вела? И в чем моя вина? Лишь в любопытстве» — думала она. 

Маленькая Мари настолько ушла в эти мысли, что не замечала привычную красоту сельской жизни в поместье. Она больше не представляла, чьи жизни скрыты за дверями склепа, кто возвел такой прекрасный храм и сколько веков прошло с тех пор. Прогулка не доставила ей ни капли удовольствия, лишь раззадорила доселе молчавшее любопытство. 

Что это за фамилия такая — Салтыкова? Кто она?

Мари больше не чувствовала себя, как прежде, в ее душе бушевал настоящий ураган из мистерий, которые, сама того не подозревая, в нее заселила старуха-управляющая. Сознание Мари услужливо рисовало ей портрет уродливой помещицы, ведьмы или даже того хуже. От всей этой какофонии красок и страха графине стало жутко — она же здесь совсем одна. Вокруг ни единой живой души, лишь заросшее старостью кладбище да бурьян. 

Бежать, бежать отсюда!

И Мари побежала, со всех ног она спешила обратно, к поместью, к накрытым к обеду столам, к ранним гостям, к их скучным разговорам и к их еще более скучным жизням. Платье шуршало по ногам, цеплялась за примятую да острую траву, да так, что графине казалось, будто сам черт хочет вернуть ее назад, на кладбище, к склепам. И почему же раньше она так легко находилась среди всех этих крестов и древних могильных холмов, почему ей было так покойно в этом царстве извечной тоски и печали?

И вот показались постройки, дома, само поместье, даже вишневые деревья были уже совсем близко, графиня успокоила своё бегство. Быстрым шагом, не оборачиваясь, она шла по дороге и радовалась веселым голосам служилых людей, ей нравился их простоватый крестьянский смех. Мари слышала запахи с кухни, затем услышала и коней с упряжью. Кто-то несся позади, так быстро и так решительно, что сама Мари замешкалась. Лишь когда в нос графине ударила пыль, она со страху бросилась прочь с дороги, куда-то в высокую траву. 

Повозка остановилась. Когда пыль улеглась, Мари смогла разглядеть, кто же был внутри. Перед ней сидела женщина в богатых, но безвкусных одеждах, полная, некрасивая, с серым одутловатым лицом. Был хорошо виден ее возраст, ее статус и какое-то неприятное чувство возникало при взгляде на нее. 

— Дарья Салтыкова. А вы, как я погляжу, наша юная графиня. Мое почтение. Надеюсь, лошади вас не напугали. 

— Ну, что вы, вовсе нет. Конечно, нет. Я...

Мари так растерялась, что едва могла совладать со своей речью. 

— Поэтому ли, графиня, вы не испугались так, что даже не нашлись, как здороваться надо? Или, возможно, во Франциях и Англиях не принято здороваться вовсе? Говорят, там и мужеложство в почете. 

Каждое слово этой неприятнейшей женщины набатом било по Мари, отзывалось в её сердце, проглатывалось и уже жило внутри её девичьей души своей собственной отравляющей жизнью. Молодая графиня не успевала парировать, как получала всё новые и новые словесные удары.

— Графиня предпочитает молчать? Видимо, это мое положение барыни вас так оскорбляет. Видимо, я вам настолько неприятна. Да? 

Салтыкова растягивает губы в какой-то мокрой улыбке. 

— Ну, конечно, раз вы продолжаете молчать. Что же, графиня. Это ваш выбор.

Мари сдается. 

— Я прошу вас, не надо! Не надо так думать. Это знакомство для меня, и вы мне очень приятны. 

Ей наконец-то удается вымолвить слова, какую-то нелепицу в свою защиту, но кто бы только знал, сколько сил у нее ушло на это. Графиня не смотрит барыне в лицо, она будто боится чего-то. Боится этих серых, водянистых глаз. Боится вновь стать объектом насмешек или порицания. Её же будто не замечают. 

— Эй ты, разворачивай! Поехали отсюда, поехали обратно! — Салтыкова больше не обращает внимание на Мари, она кричит, ругает кучера.

Маленькая Мари снова становится беспомощной, она молча стоит и смотрит, как равнодушный ко всему происходящему кучер медленно разворачивает своих лошадей. Это немыслимо, но Мари не выдерживает и кричит, как дитя: "Я прошу вас остаться! Я прошу вас, барыня!". Нет, она ведет себя даже хуже, чем дитя, она поступает. как невоспитанный ребенок или как... крестьянка. Графине становится жарко, её колотит. Неужели её нервы способны на такое? Или эта полная, неприятная женщина в этом абсолютно ужасном платье, которое так не подходит ни к её лицу, ни к фигуре, неужели это она делает такое с ней?

— Ты просишь меня остаться? — Салтыкова намеренно называет ее, графиню, на "ты", но Мари такой вольности даже не замечает. Она проглатывает это оскорбление и кивает. 

Графиня кивает много раз, и на это уходят ее последние силы. 

— Повтори свои просьбы. Окажи милость, если они — не ложь. 

Салтыкова улыбается ей, скалит свои зубы, уж она-то, эта барыня, богатая, заевшаяся, смотреть ни на кого не боится, вот и глядит на Мари сыто, довольно.

— Я прошу вас... я очень прошу вас не уезжать. Моя маменька, она очень вас ждет. Это правда. 

— Маменька, значит. А ты что же, графиня? Не ждешь меня поди? Хотя молчи, толку-то с твоих ответов. Веры к тебе нет. Садись. Поедем вместе к твоей маменьке. 

Мари замирает, ни шевельнуться ей, ни слова прочь сказать. 

— Ну, чего замерла? Боишься меня что ли?

— Боюсь. 

Салтыкова хохочет, громко, показательно. От смеха на ее мясистом лице появляются слезы, Мари смотрит на них, и не верит своим глазам. 

— Не врешь, смотри-ка. И в правду меня боишься. А еще графиня. Ладно, садись, давай. Садись, кому говорю!

Улыбка исчезает с лица Салтычихи, и снова на ней это равнодушное выражение, мертвое, будто полностью лишенное человеческих эмоций. Мари зачарована им, этим неприятным лицом, и она садится, и они едут. Едут через полдеревни, к поместью. Кучер гонит лошадей так, что одна пыль стоит, Мари страшно, она не скрывает этого своего несчастья, в силу возраста, она вообще не умеет скрывать свои чувства. 

Неожиданно Салтычиха нагибается к ней, от тряски, она почти прижимает свои холодные губы к нежному девичьему уху. 

— Мне нравится это поместье, графиня. Я обязательно его куплю. 

По спине Мари бегут мурашки, она часто дышит, злится чужой наглости, но так и не набирается мужества противостоять этой страшной женщине. Дальше они едут в полной тишине. 

Долгожданная Троицкая суббота. В девичьей комнате до сих пор стоит запах тревожной жимолости, он пришел с улицы, с палисадника, с садов, коих насажено вокруг невиданное множество. Запах долго гулял по утренним углам, по коже и драпировкам, и, будто устав, сам уснул на постели маленькой графини Мари. Мари же уже давно не спит, она сидит в барской повозке, рядом с Салтычихой, мнёт свое платье и молится. Молиться ее научили здесь же, в пригороде, и так ей это дело в душу попало, так открыло все её чувства, что и дня у неё теперь не проходит без молитвы. А сегодня молиться — так сам Бог велел.