Часть 1. Палата 404. Раннее детство в родном городе
 
1
 
***
 
19 декабря 2018, 10:00
 
...Первое, что я всякий раз хочу сделать, проснувшись утром, - это повернуться на другой бок и продолжать спать, потому что, как только я открываю глаза и прихожу в себя после сна, на меня сразу же налегают воспоминания. Но сегодня, по крайней мере, у меня выходной, а потому наконец-то выдалась редкая возможность поспать подольше.
Уж очень мне, глубокой и хронической "сове", непросто ежедневно вставать в шесть или семь утра. Поэтому, хотя теперь уже десять, сегодня я проснулась лишь час назад, полежала немного в кровати, "плавая" в обрывках сновидений и вытекающих из них приятных фантазиях, и сейчас сижу за столом – пью кофе, неторопливо завтракаю.
 
Попутно проверяю с телефона электронную почту и сообщения "ВКонтакте".
Ничего.
 
Столько времени – с июля? – я жила спокойно, ничего не ждала и никого не искала.
После того разговора со Светланой я решила, что с меня достаточно бессмысленных и безответных влюблённостей в духе "Мы любим тех, в ком видим то, в чём нуждаемся" (как объяснил мне это один психолог) и тщетных надежд на взаимность притяжения и полновесность отношений; что больше мне не нужно никаких чувств, страстей и стихов...
 
Но где-то в начале декабря в личные сообщения на той странице, где под маской можно быть откровенной, мне мимолётно написала одна женщина, которая "каплей теплоты", парой беглых участливых вопросов пробудила во мне то давнее и до сих пор не осуществлённое желание.
И меня вновь перестали удовлетворять безобидные грёзы о Светлане перед сном – эмоции сместились куда-то вглубь, мне вспомнилась Елена и, хотя чувство к ней тоже было давно исчерпано, снова "захотелось реальности"...
 
Конечно, это был явно не тот человек, который захотел и сумел бы удовлетворить мою обострившуюся потребность в полноценной взаимности, и я с самого начала это видела.
Только теперь я снова не знаю, что мне делать с зияющей, ничем не прикрытой "чёрной дырой" в Душе, которую в своё время проделала в ней моя мать и далее растравили все эти "кошмарные персонажи", так громко кричавшие о "настоящей любви" и готовности "ждать вечно", а наяву лишь высосавшие из меня столько сил и энергии.
 
Как раз перед этим мы с ближайшей подругой Наташей довольно продолжительное время обсуждали тему клинического нарциссизма и энергетического вампиризма – и вот я снова ощутила это хорошо знакомое состояние эмоциональной зависимости. Не от конкретного даже человека... Просто острое ощущение катастрофического внутреннего дефицита и напряжённое ожидание из внешнего мира кого-то, кто мог бы его восполнить.
Наверное, что-то подобное испытывал мой отец, в последние годы своей жизни не способный устоять не только перед видом алкоголя, но и перед самой мыслью о нём.
 
Как алкоголику лучше избегать всякого напоминания о вожделенном спиртном, так и мне, склонной к "любовной аддикции", видимо, лучше совсем не приближаться к людям. Они думают, что влюбляются, тогда как на самом деле всего лишь видят в тебе "ресурс". Или тебе кажется, что ты влюбляешься, тогда как в действительности просто страдаешь от неполноценности. Я интроверт, и любое общение для меня – прежде всего, трата энергии.
Почти как у Георгия Иванова – "А люди? Ну на что мне люди?.."
 
"Любить" же – вообще не имеет смысла, потому что неизбывной жажды зависимого это не утолит, а самодостаточному просто не требуется. Единственное, чему стоило бы научиться каждому из нас, ­– это любовь к самому себе. Ну, и любовь к собственным детям, пока они малы, пока формируется база на всю жизнь, пока они нуждаются в опоре.
Но довольно, это вечная проблема, о которой сказано уже так много и всё равно всегда найдётся что-то ещё, что я могла бы добавить.
 
В целом, всё было бы неплохо, если бы не эта жуткая боль в боку, сильно отдающая в спину и время от времени немного ослабляющая хватку, но всякий раз возвращающаяся.
Иногда мне думается, что она возникла на стыке каких-то скрытых течений и в ответ на желание надстройки-совести (это "Сверх-Я" похоже на образ карающей матери во мне) наказать меня за что-то. По крайней мере, мои Сознание и Подсознание быстро и легко сошлись в том, что боль необходима, и приняли её как должное, чуть ли не с радостью.
 
Это началось, кажется, ещё в воскресенье вечером, а теперь уже среда...
Как же мне не нравится ходить по врачам, но, видимо, сегодня всё-таки придётся это сделать. Я и так откладывала два дня, надеясь, что это пройдёт само, но боль только усиливается, так что я уже затрудняюсь ступать на ногу. Хорошо, пусть вчера и позавчера я была сильно занята, но ведь сегодня я свободна. Доберусь, пожалуй, до поликлиники. Интересно, примет меня терапевт без записи, если сказать, что я с дикой болью?
 
***
 
Январь 1985
 
...Они познакомились лишь прошлой осенью, в каком-то мимолётном поезде, и ещё не только не были женаты, но даже не вели разговора об этом.
Они просто едут к нему на зимние каникулы отмечать Новый год, употребляют немало алкоголя, наслаждаются близостью и не задумываются о последствиях.
 
Ребёнка никто не хотел, не планировал и не ждал – "так получилось".
Я ­– как это постоянно повторяла моя мать: внедрилась, вторглась? Ах да – "завелась" сама. Коварно вошла в её тело, искавшее удовольствий, а не страданий и ответственности.
 
У матери оказывается такая кровь, что первый аборт может грозить ей последующим бесплодием, и непрошенного ребёнка приходится оставить, ведь когда-то – в будущем – у них может возникнуть желание обзавестись и "настоящим", желанным потомством.
Тогда она придумывает, что непременно будет мальчик. Носитель фамилии, продолжатель рода и наследник имущества. Красивый, статный, с тёмными волосами, длинными загнутыми ресницами и огромными, проникающими в душу серыми глазами.
 
Они сильно зависят от общественного мнения, поэтому подают заявление в ЗАГС.
Будущий отец, не успевший как следует "нагуляться", незамедлительно уходит в запой по "уважительной" и многим понятной причине под общим названием "поломатая жисть".
 
2
 
***
 
19 декабря 2018, 12:00
 
...Была у терапевта – та направила к хирургу с пометкой "сito". Показатель срочности, насколько я понимаю.
Хирург находится в другом здании, доехала сюда. Людей, на удивление, немного; заняла очередь, жду.
 
Окажется, как обычно, какая-нибудь ерунда – в результате столько времени нечасто выдающегося, драгоценного выходного будет потрачено впустую.
Ну да ладно, отступать уже некуда, теперь надо соблюсти формальность.
 
***
 
Октябрь 1985
 
...Подходит срок, у беременной начинаются схватки, и "скорая помощь" доставляет её в роддом.
Родовой период длится долго, почти целые сутки, и ей кажется, что она ещё никогда в жизни не испытывала такой нечеловеческой боли. Она почти ненавидит того, кто через эту дикую боль нежеланным и непрошенным самовольно продирается из неё наружу.
 
Наконец, в двенадцать сорок пять следующего дня, ребёнок появляется на свет.
"Поздравляю, у Вас девочка!" – радостно провозглашает акушерка.
 
"Как девочка?.. Какая ещё девочка, ведь у меня должен быть сын; всё это время мы хотели и ждали Антона!" – растерянно и возмущённо думает молодая женщина.
Она отказывается кормить новорождённую грудью, потому что о девочке вообще никто не думал – та навязалась сама и не заслуживает ещё новых жертв.
 
Узнав о том, что вместо обещанного "носителя фамилии" и "продолжателя рода" ему подсунули неравноценный "субститут" – дешёвую фальшивку, отец малышки снова уходит в запой и даже не утруждает себя тем, чтобы увезти из роддома жену и дочку.
Их забирает на служебной машине отец новоиспечённой матери, дед ребёнка.
 
Дома девочка отказывается есть низкокачественную молочную смесь и постоянно плачет, потому что при рождении ей повредили ключицу, о чём не предупредили родных.
Мать это так раздражает, что она почти перестаёт подходить к дочери, заботу о которой в большой степени принимает на себя дед малышки: он тяжело болен и хочет успеть насладиться радостью понянчить свою первую и пока единственную внучку.
 
...Они не сразу решают, как назвать этого ненужного ребёнка, крикливого и по-младенчески несуразного, с появлением которого разом возникло столько проблем.
Никто не думает о том, что выбор имени может повлиять на характер и судьбу.
 
Матери всё равно – она ждала Антона; девочки её не интересуют.
Отец подумывает о "Светлане", но супруга прекрасно знает, что так звали его первую возлюбленную, предательский уход которой, наложившись на отвержение его матери, произвёл в нём безвозвратную перемену, в результате которой он совершенно отказался от ответственности за свою жизнь, свалив всё на "неблагоприятные обстоятельства", стал много пить и легко менять женщин. По большому счёту, он и не собирался жениться – его соблазнила, может, лишь перспектива жить в благоустроенной квартире за чужой счёт.
 
Бабушка зачем-то настаивает на традиции, принятой в их роду: первого ребёнка, в зависимости от пола, называют в честь одного из "прародителей" – так, если рождается девочка, её требуется назвать именем матери отца малышки.
Моя мать, как и мой отец, ненавидят мать моего отца.
 
Однако подруга моей мамы, с которой они в юности торжественно и наивно клялись в вечной дружбе и романтически обещали назвать своих дочерей именами друг друга, за некоторое время до описываемых событий тоже производит на свет девочку и сдерживает своё искренне обещание, с радостью назвав свою дочь именем моей мамы.
Мама давно уже не близка с этой подругой, но, по счастью, имя женщины (точнее, дружеское прозвище: паспортную Марину почему-то называли "Машкой") совпадает с именем матери моего отца, и мама настаивает на этом варианте, который позволяет ей угодить как своей матери и бывшей подруге юности, так и холодной, подозрительно относящейся к ней свекрови, и уж, по крайней мере, не напоминает ей о прошлом мужа.
 
Итак, новорождённую девочку называют Марией.
Никому из семьи, строго говоря, не нравится это имя. Только любящий дедушка принимается умилённо придумывать малышке разные ласкательные имена, вроде Маняши или Машеньки.
 
3
 
***
 
19 декабря 2018, 14:00
 
...Ненавижу своё имя.
Даже сейчас, столько времени с раннего детства спустя, когда мне уже за тридцать, меня прямо передёргивает, когда кто-то обращается ко мне по имени, особенно в его полной форме. Так же, впрочем, как и когда кто-либо по незнанию употребляет одну из тех вариативных или уменьшительных форм, которыми меня – пренебрежительно или же напоказ – "величали" в моей "семье", будь то Марья, Маруся, Мура или что-то подобное.
 
"Маша" – пожалуй, единственная форма, какую я ещё могу вытерпеть. Она хотя бы нейтральна и не содержит резких звуков, которым, на мой взгляд, не место в женских именах: они должны быть плавными и нежными, как Елена или Светлана...
Хотя нередко в моём детстве папаша, услышав это имя в пьяном бреду, вспоминал обиды на собственную мать и, подумав, что речь о ней, начинал гоняться за мной по дому.
 
Лучше, когда ко мне обращаются просто: "Маш", – как это всегда делала Светлана и как интуитивно продолжает делать моя ближайшая подруга Наташа.
Помнится ещё, один знакомый тюрок то и дело называл меня "Марзия" – что ж, я была даже не против: не "Мария", по крайней мере.
 
Когда в двадцать три года у меня выходила первая через писательскую организацию (не "самиздат") "официальная" книга стихов, издатель настаивал на том, чтобы поместить на обложку имя "Мария", объясняя свой совет тем, что впоследствии при расхождении паспортного имени и творческого псевдонима могут возникнуть проблемы при возможном вступлении в Союз писателей, и об этом не помешает подумать заранее.
Я же не могла уже примерить на себя предлагаемое им полное имя, поэтому ответила, что в таком случае лучше сменю имя в паспорте, формально став тоже "просто Машей".
 
Так же со временем (если говорить точнее, то после рассказа бабушки о том, как однажды она застала моего отца "с бабой" прямо у нас дома, в то время как моя мать лежала со мной в больнице) я отказалась и от фамилии своего папаши, от которого не видела ничего, кроме безответственности, вечного недовольства, постоянных претензий.
На месте прежней фамилии я стала указывать "Дитя-Творца" – как обыкновенный Ребёнок Бога, для Которого каждый человек – нужное, желанное и любимое чадо.
 
Да, в отрочестве у меня было сильное желание сменить имя и стать "Ириной", но к моменту получения паспорта я осознала, что имя это привлекало меня только как напоминание о моей первой возлюбленной – собственного же, подходящего конкретно мне имени я до сих пор так и не нашла. Я слышала о том, что в процессе саморазвития многие люди обретают свои "истинные имена", на которые откликается их Внутренний Ребёнок, и я пытаюсь это очищать, но пока не "услышала" "того самого" варианта.
...Почему я думаю об этом уже дома, лёжа в ожидании машины "скорой помощи"?
 
Хирург по срочному направлению приняла меня без записи, отправила померить температуру и сдать кровь из пальца. Оказались небольшой жар и лейкоцитоз 14.
Затем врач провела пальпацию, проверяя наличие каких-то "симптомов". В результате выписала направление в больницу, предложив вызвать "скорую" прямо из поликлиники. Сказала, что, вероятно, мне понадобится срочная операция; в любом случае, лучше перестраховаться – в больнице хотя бы сделают УЗИ брюшной полости и ясно всё увидят.
 
Я ответила, что мне надо съездить домой – привести себя в порядок и собрать вещи. Подписала отказ, пообещав вызвать "карету" из дома.
На сестринском посту, регистрируя направление, мне тоже сказали особенно не разгуливать в "остром состоянии".
 
Шла по улице на маршрутку и как-то по-прежнему не верила, что у меня может быть что-то серьёзное.
Тем не менее, наскоро собравшись, из дома всё-таки позвонила в "скорую помощь".
 
Как всегда, мне было неловко беспокоить столь важную службу "по пустякам" – всё, что относилось ко мне, моему здоровью всегда воспринималось мною как пустяки.
Думала даже, не добраться ли самой, но боль не оставляет шансов поднять и дотащить вещи. В конце концов, я ведь звоню не просто так – у меня есть направление от хирурга.
 
Действительно, раз всё это "закрутилось", пусть лучше сделают УЗИ. Всё равно после него мне, скорее всего, просто скажут, что ничего страшного нет, и отпустят домой.
Вечером я уже буду лежать в тёплой ванне с ароматной пеной, есть шоколадные конфеты и читать новую книгу.
 
***
 
Ноябрь 1988
 
...Сначала они жили у родителей жены.
За малышкой в первые годы ухаживал почти исключительно дед, недавно перенёсший тяжёлый инсульт, а потому вынужденный оставить напряжённую службу и большую часть времени находившийся дома.
 
Но однажды он сказал зятю, чтобы тот прекращал пить и устраивался на работу, в ответ на что отец девочки избил его, парализованного и беспомощного, костылём.
После этого дочь и зять, посчитав себя незаслуженно обиженными, перебрались в барак, где прежде жили мои прабабушка и прадед, недавно получившие квартиру.
 
Здесь очень холодно и темно зимой, а весной стоит вода по колено, и приходится ходить по дому в резиновых сапогах, в то время как вокруг плавает легковесная мебель.
Мать всегда недовольна, заспанная, растрёпанная, располневшая, в каких-то отрепьях. Денег вечно нет; продукты авоськами – тайком и с виноватым видом – приносит бабушка.
 
А сейчас сухой и прохладный осенний день, и я в тонкой болоньевой куртке и прочем убогом тряпье с чужого плеча играю одна в пустом огороде среди сухих колючих кустов, раскладывая на приступке домика фигурки своих пластмассовых кабанчиков.
Тоскливо, бессолнечно, и хочется есть.
 
За матерью вчера приехала машина, и её куда-то увезли. Где отец – я не знаю. Но так даже лучше, что их нет, потому что они постоянно такие хмурые и грубые, и я до того их боюсь, что в их присутствии всё время пытаюсь куда-нибудь спрятаться.
...Пишу эти строки и понимаю, что мне до сих пор неприятно говорить о "семье", где мне причинили так много боли, что боюсь, что мне никогда не научиться прощению.
 
Мой отец был человеком нервным, безвольным и зависимым – его тоже в свое время не хотела его мать, чего даже не скрывала. С юности он стал много пить, никогда не работал и всю жизнь просидел на чьей-то шее; кончил суицидом в сорок три года, оставив на прощание несколько листков с посредственными стихами о том, что никому не нужен.
Я никогда его не любила, не уважала и не учитывала в своём поведении, а просто терпела. Иногда презирала, но порой и жалела, даже ощущала к нему некоторую теплоту, что-то вроде ощущения родства, понимания, чего почти никогда не бывало к матери.
 
Матери я только боялась, никаких других чувств у меня к ней, как правило, не было.
Она была жёсткой, властной, деспотичной, холодной и совершенно не женственной. Могла подавить и медленно, с наслаждением уничтожить в моральном плане кого угодно.
 
Не столько из нужды, сколько из извращённых "воспитательных" соображений она никогда ничего мне не покупала (лишь однажды, уже уехав и оставив меня, она ко Дню моего шестилетия прислала мне подписанную печатными буквами поздравительную открытку и игрушечного цыплёнка взамен моего живого Фроськи, по её недосмотру съеденного соседской кошкой), даже жалкой дешёвой заколки для волос – ярко-красной с чёрными силуэтами маков (потом-то бабушка подарит мне эту заколку, но носить её я всё равно не смогу, ибо она не была "дозволенной", хотя храню до сих пор), и запрещала остальным родственникам чем-либо меня баловать. Когда мой дед продавал на рынке свои полочки и лопатки, а мы приходили его навестить, бабушка тайком покупала мне сладости и просила не говорить об этом маме; приходилось прятать конфеты, и это казалось таким стыдным, что мне было бы проще вовсе обойтись без этих гостинцев.
Я все время опасалась сделать что-то не так и не понимала, что дело вообще было не во мне. Хотя теперь я это понимаю, прежний страх до сих пор живет во мне и имеет силу.
 
Ещё для мамы была крайне важна "социализация", потому-то, не выходя на работу сама, в мои неполные два, едва появилась возможность, она уже "сбагрила" меня в ясли.
Всё это бред. Думаю, для развития уверенности в себе и коммуникативных навыков было бы куда лучше, если бы ребёнка кормили грудным молоком, хотя бы раз пустили в свою кровать и хоть изредка обнимали бы, целовали и говорили, как сильно его любят.
 
Я практически всю жизнь провела "в людях", и едва ли не это самое при полном отсутствии родительской любви и поддержки сделало меня недоверчивым интровертом.
Из своего же детского садика я запомнила только то, что по утрам постоянно плакала и пыталась любыми способами удержать приводившего меня туда отца; что у тех ребят, кто имел проблемы с речью и ходил к логопеду, были толстые тетрадки со стишками и цветными картинками, тогда как с остальными никто особо не занимался; что во время сончаса воспитатели то и дело заставали в туалете за "постыдными занятиями" каких-нибудь мальчика и девочку и что однажды, когда я на прогулке выпила из игрушечного ведёрка воды из лужи, дети пожаловались моей родственнице, работавшей в этом садике, так что вместо припасённой вишни она угостила меня криком и внушительной оплеухой.
 
...Хлопает калитка, шумно появляется энергичная, сильная физически, неутомимая в работе бабушка (её зовут баба Тоня, но мой отец с иронией называет её "баба Тонна").
Честно говоря, я довольно мало её знаю: общение её со мной мои родители, считая себя "обиженными", выгнанными из дома, вплоть до своего отъезда не слишком поощряли, да и сама она не питала особой привязанности к "случайной" внучке.
 
Она громко и торжественно объявляет, что у меня родился брат.
Для моих родителей (особенно для матери, которая почему-то решила, что с появлением сына мой отец перестанет пить и устроится на постоянную работу) это событие тем более радостно, что им обещали вторую девочку, а ребёнок неожиданно оказался долгожданным мальчиком – "наследником", которого они отчаялись заполучить.
 
"А зачем он нужен?" - с недоверием и опаской спрашиваю трёхлетняя я, из полного безразличия совершенно не подготовленная никем к этому "знаменательному событию".
"Как это зачем? – возмущается бабушка. – Мальчики нужны для того, чтобы девочкам, когда они вырастут, было за кого выходить замуж!"
 
Замуж? Это как мои мать и отец?
Несмотря на столь ранний возраст, мне становится как-то не по себе от этой туманной перспективы.
 
Бабушка интересуется, где отец, но я при всём желании не смогла бы удовлетворить её любопытства. Наверное, опять где-нибудь "лакает" или "таскается по бабам", пока мать в роддоме и выдалась такая возможность; судорожно пьёт свой редкий "глоток свободы".
Ругая его на чём свет, бабушка ведёт меня в дом – кажется, хочет чем-то накормить.
 
4
 
***
 
19 декабря 2018, 16:00
 
...Окраина города, шестиместная палата в отделении хирургии.
Около часа назад меня привезли сюда, хотя хирург из поликлиники выписывала бумагу в другую больницу, гораздо ближе от моего дома; сказали, что сегодня по городу дежурит это учреждение и всех на "скорых" везут сюда. Хорошо, пусть так.
 
Хирург спросил, когда я вслед за врачом "скорой помощи" вошла в комнатку для первичного осмотра: "Ты у нас кто?" "Маша", – ответила я. "Просто Маша? Хорошо".
После беседы и осмотра доктор сказал, что как минимум под наблюдение он меня оставляет. Отправил сделать УЗИ брюшной полости (картина оказалась довольно нечёткой, под подозрением как минимум два диагноза) и снова сдать кровь на лейкоциты.
 
После этого, оформив документы, меня привели на четвёртый этаж, в хирургию.
И вот я здесь, в этой палате № 404. Звучит обнадёживающе – как Интернет-страница, которая не найдена.
 
***
 
Сентябрь 1991
 
...Всего около месяца назад бабушка (мама не утруждала себя объяснениями) сказала, что скоро мои родители и брат переберутся жить в другое место. Это далеко, туда нужно около восьми часов добираться на самолёте, а потом около полусуток ехать на поезде.
Да я ведь была там однажды, года в четыре, когда мы ездили в это село "в отпуск" к родителям моего отца.
 
Только три момента запомнились мне из того путешествия наиболее ярко.
Первый – это просторный и прохладный частный дом с вышитыми подушками, уложенными горками на металлических кроватях с провисающими сетками, с покрытыми салфетками этажерками (где хранились старые тетради стихов с выцветшими чернилами, потрёпанные песенники, пожелтевшие календари и стопки журналов "Здоровье") и комодами с бельём, с трельяжем с сидящей на нём пластмассовой куклой с закрывающимися глазами и в тонком лиловом платье, с ковровыми дорожками на деревянных полах, а ещё – с верандами, погребами с запасами варенья к блинам и кваса к окрошке, сараями с живностью, летней кухней, добротной баней, передним и задним дворами и огромным огородом с картофельным полем, щедро плодоносящими яблонями и разросшимся малинником на самом его конце (есть малину мне почему-то запрещалось).
 
Второе – тот эпизод из неторопливого тёплого летнего вечера, когда после бани дед любовно и ласково поднимал меня на руках и осторожно подбрасывал с добрым смехом.
Как раз в этом августе папиного отца не стало, а его мать осталась жить одна, так что ей потребовались моральная поддержка и помощь по обширному хозяйству.
 
И третье (пожалуй, самое отчётливое) впечатление – сон, который приснился мне в этом доме (а сны всегда, с раннего детства, имели для меня огромное значение): большой, совершенно пустой и чёрный, как бы выжженный огород, обнесённый высоким деревянным забором; по его периметру за мной, хаотично обрушивая удары, гонится страшная зубастая обезьяна с массивной палицей с острыми шипами; она уже меня нагоняет и вот-вот настигнет и ударит.
Помню, как я проснулась в холодном поту и от парализующего холодного ужаса даже не смогла закричать. Позже, когда немного отпустило и удалось заплакать, я разбудила маму, надеясь найти утешение, но та только отмахнулась от меня и продолжила спать.
 
Вот туда, собственно, и уезжают в скором времени мои дорогие родные.
Меня они с собой не берут, поэтому я останусь жить здесь, с бабушкой и дедом.
 
Места в детсаду по случаю переезда их лишают, поэтому вместо того, чтобы пойти в старшую группу, я в свои неполные шесть вынуждена буду отправиться в школу.
Это очень важно, чтобы меня туда приняли, поэтому я во что бы то ни стало должна выдержать предстоящие вскоре вступительные испытания. Это довольно приличная школа-интернат, и, если меня в неё возьмут, это будет очень хорошо, потому что тогда я буду находиться там всю неделю, а домой меня станут брать лишь на выходные, потому что у деда недавно обнаружили рак, и теперь бабушке придётся работать ещё больше.
 
Я была умной и послушной девочкой, давно умела и любила читать и писать, поэтому легко сдала экзамен, от которого столько зависело. Тогда мы с отцом пошли в "Детский мир", и он на прощание выбрал мне жёлтый ранец, на котором были изображены "дядя моряк и две обезьянки". Потом он купил ещё и эскимо, но я нечаянно уронила его на землю; мне посочувствовал какой-то старик, и тогда отец повёл меня в кафе-мороженое...
А примерно три недели назад начались занятия в школе.
 
Однако в первый же день мне стало скучно и одиноко на уроках (к которым я в силу возраста была психологически не готова, тем более что оказалась в одном классе с семи- и даже восьмилетними детьми, а в этом возрасте такая разница имеет большое значение), и в какой-то момент я начала плакать.
Учительница пересадила меня за последнюю парту и попыталась развлечь игрушками и картинками, но я не успокаивалась. Тогда – делать нечего – она попросила нашу практикантку, милую и добрую молодую девушку, отвезти меня домой.
 
Дома оказалась одна мама, она укладывала в чемоданы разбросанные всюду вещи.
Я сразу почувствовала, что сделала что-то не так, когда она после ухода практикантки, с которой была натянуто любезна, грубо толкнула меня на валявшийся на полу куцый синий матрас и молча, со злобой швырнула в меня растянутыми колготками.
 
...Недолго же мы прожили в этой только что сданной – собственной! – двухкомнатной квартире, которая казалась такой уютной и комфортной после всех скитаний по съёмным баракам и могла бы стать для нас настоящим Домом, если бы мои родители не рассудили иначе. Её получила от работы бабушка, сразу же решившая уступить её нашей семье с двумя детьми, так что мамин брат на всю жизнь затаил на бабушку обиду за то, что квартира досталась моей матери, тем более что и у него скоро появись дети...
Собственно, я и помню-то из нашей жизни на этом новом месте только пару эпизодов.
 
Первый. Какой-то праздник. Мама на кухне готовит запечённую в духовке курицу с картошкой под майонезом с чёрным перцем и чесноком. Мне дают сосательную конфету и отправляют подождать в тёмную прохладную комнату. Я так хочу поскорее усесться вместе со всеми за стол и поскорее попробовать своё любимое блюдо!..
Просыпаюсь глубоким вечером. Дверь закрыта. В моих спутанных волосах застряла выпавшая липкая карамелька. Праздник закончился; курица съедена, но мне оставили кусочек. Слёзы подкатывают к горлу. Меня душат обида и злость – на саму себя (как я могла уснуть?) и на родителей (почему не разбудили, зная, как я ждала этого праздника?).
 
И второй. Весна. Мать затеяла стирку и отправила нас с отцом съездить на велосипеде в магазин за чем-то. Я знаю, что отец неважно управляет; он усаживает меня на багажник, но мне страшновато ехать с ним. На обратном пути моя нога попадает в цепь; не помню точно, каким образом, но с выступающей косточки срезает кусочек кожи – получается  довольно обширная, болезненная и кровоточащая рана, однако плакать я не смею.
Мы возвращаемся домой; мать продолжает стирать, и вода в ванне грязно-синяя от полинявшей одежды. Я ощущаю, что невольно постоянно создаю ей лишние проблемы.
 
*
 
...А сегодня они уехали, и с завтрашнего дня мне предстоит после занятий оставаться в школе со своей раскладушкой.
Прохладный вечер, ранние сентябрьские сумерки. Мы с бабушкой идём по осеннему парку, и она равнодушно, примирённо говорит, что ничего не поделать, что сейчас мне надо стараться в школе и не расстраивать плохими отметками или странным поведением родителей, которые будут мне писать и когда-нибудь обязательно заберут к себе. Мои переживания ей чужды – её детство прошло в многодетной семье в военные годы.
 
Я медленно бреду по асфальтированной дорожке и безучастно смотрю себе под ноги, на серые лужи и жёлтые мокрые листья.
Мне всё равно, заберут ли меня родители, и я даже предпочла бы, чтобы они никогда меня не забрали и оставили здесь, потому что они меня уже бросили, уже предали, и любить их, стремиться к ним, как прежде, я больше не смогу.
 
…Зачем-то мне отчётливо вспоминается другой случай, ещё до рождения брата.
Мне было года два, и мы с мамой пошли поликлинику, где мне сделали прививку. Не помню подробностей укола, испытанной боли или пережитого страха, но помню, что, когда мы вышли, мама была так черства и холодна со мной, что я заплакала. Мне хотелось, чтобы она обратила на меня внимание, пожалела, сказала тёплые слова.
 
Ничего подобного.
Моё поведение только вывело её из себя, так что она (холодная и жестокая, в отличие от импульсивной бабушки, которой было проще накричать и избить мокрой тряпкой, а через пять минут уже помириться и угостить конфетой или сливой) просто отняла у меня руку и пошла вперёд, оставив меня одну посреди дороги.
 
Это было своеобразное ощущение. Я помню, что на мне было что-то красное, стоял промозглый осенний день и вдалеке виднелись тусклые сопки, поросшие серыми лесами.
Такой миг, в который понимаешь, что одинока и никому не нужна.
 
Потом, правда, она остановилась среди людного тротуара, но не возвратилась ко мне, даже не обернулась на меня, а лишь соизволила подождать, пока я сама ее догоню. И я догнала её, несмотря на обиду; из страха, что если буду капризничать, мне же будет хуже.
Может, я уже здесь (относительно хорошо я помню себя лет с трёх) не рассчитывала на "любовь" – но мне нужно было элементарно выжить. Выстоять в сложившихся обстоятельствах. Дождаться того момента, когда вырасту и смогу уйти от них.
 
Взрослея, я часто задавалась вопросом: если они меня не хотели и не любили (чего никогда не скрывали), то почему они просто не отдали меня в детдом?
По крайней мере, там по выходе я могла бы получить какое-то жильё и не была бы вынуждена с ранней юности мотаться по друзьям, партнёрам, кабакам, ночным работам, поездам, вокзалам, съёмным комнатам, заброшенным дачам и прочим "злачным местам".
 
Думаю, в какой-то степени дело было в том, "что скажут окружающие".
Моей матери всегда было крайне важно хотя бы внешне сделать всё "правильно", как это делают все "нормальные люди"; больше всего на свете она, пожалуй, испугалась бы обвинения в "ненормальности", нестандартности, выпадении из рамок; так, всю жизнь промучившись с алкашом, она однажды свысока бросила одной своей разведённой коллеге: зато у меня полноценная семья, смысл нашей жизни – двое детей (при этом она всегда говорила не о нас, а о каких-то абстрактных, идеальных, вымышленных детях), и у этих детей есть отец!
 
Моя подруга Наташа считает, что в каком-то смысле я была им нужна – хотя бы как "девочка для битья", на которую можно свалить вину за все свои жизненные неудачи.
Впрочем, может быть, я не вполне справедлива, и моя мать по-своему старалась меня полюбить или сделать для меня что-то хорошее, но проблема была в нашей тотальной несовместимости. Нельзя заставить себя полюбить кого-то, к кому не испытываешь любви естественным образом. Даже если этот кто-то приходится тебе родственником по крови.
 
...Вот и теперь. Они думали, что я не ребенок, а кусок камня, что у меня нет сердца – ведь любой "нормальный" малыш на моем месте, по их представлениям, должен был рыдать, провожая их, обнимать их колени и умолять родителей не оставлять его одного.
Но я молчала и только ядовито усмехалась тонкими изогнутыми губами, глядя на то, как их счастливая дружная "семья", где мне не было места, пройдя контрольную рамку, исчезала из вида в зале ожидания аэропорта. Мне было только пять, приближалось шесть.
 
*
 
...А вот ещё один эпизод из того же сентября, несколько позже.
 
Ненастный сумеречный вечер пятницы; бабушка приходит за мной в школу, чтобы забрать домой на выходные, в которые мне исполнится шесть. По дороге мы заглядываем в магазин, и бабушка оставляет меня постоять с сумкой в коридоре, а сама идёт внутрь.
Ее долго нет... Уже совсем поздно, на улице смеркается, вокруг меня снуют усталые беспокойные люди, и в какой-то момент мне в голову приходит мысль, что и бабушка просто меня бросила. Так же, как мама. Только не стала объясняться. Привела меня в этот магазин и оставила так, а сама ушла и никогда больше не придет.
 
И вот тут мне становится по-настоящему страшно! Я начинаю реветь.
Хмурые люди проходят мимо и не обращают на меня внимания. Я же утыкаюсь в серую шершавую стенку и от бессилия начинаю уже не просто плакать, а выть.
 
Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я ощущаю на своём плече чье-то тёплое ласковое прикосновение. Кто-то обнимает меня и по-доброму спрашивает, что случилось, почему я так безутешно плáчу.
Я так рада этому неожиданному сочувствию, что и не думаю отмалчиваться, а поворачиваюсь и вся раскрываюсь навстречу этой "капле света в лютом холоде".
 
Передо мной стоит незнакомая женщина, довольно молодая – примерно как моя мама. Она кажется мне такой красивой и доброй, что у меня возникает странное желание, чтобы она забрала меня с собой.
Пожалуй, никогда прежде со мной ещё не говорили так нежно. При этом учитывая меня как отдельного человека, хотя и маленького.
 
Женщина расспрашивает меня, пытается утешить, а потом остаётся со мной в этом коридоре вплоть до того момента, пока не возвращается бабушка.
Мы просто болтаем обо всяких пустяках и, вроде бы, даже смеёмся, совсем как добрая и заботливая мама с любимой маленькой дочерью.
 
Бабушка, конечно, возвращается, торопливая и усталая, в тонком коричневом плаще, с набитой продуктами объёмной тряпичной сумкой. Благодарит женщину, по-хозяйски прикрикивает на меня, чтобы в другой раз не ревела зря, уводит домой.
А мне совсем туда не хочется.
 
...Откровенно говоря, бабушка не была в восторге от идеи воспитывать навязанного ей ребёнка, и этот факт никогда особенно ею не скрывался.
Она своих-то детей, которых родила только потому, что так было "принято", уже в десятимесячном возрасте отдала в ясли и под натянутым предлогом жизненной необходимости выслуживать непрерывный стаж сбежала на работу, в которой, деятельная и энергичная от природы, на самом деле видела свой единственный смысл.
 
Однажды, когда деда не было (он такие выходки не позволял, всегда говорил: "Ребёнок не причём"), она выгнала меня из дома, упрекнув в том, что на мне (шестилетней девочке) нет ничего моего, что на всё это приходится тяжёлым трудом зарабатывать ей.
Я молча (мать никогда не разрешала мне плакать, так что я довольно рано научилась блокировать в себе слёзы, кроме редких упомянутых выше "исключительных случаев") сбросила с себя всю одежду вплоть до трусиков, завернулась в голубое кукольное одеялко, подаренное мне дедом (больной, он продолжал на весь день уходить во двор, где в дощатом сарае у него была устроена мастерская, и делал полочки, вешалки, лопатки, которые по выходным продавал на рынке, чтобы купить мне гостинцы или дать немного мелочи в копилку; этот человек, единственный из раннего детства, навсегда остался в моей памяти образцом доброты и ответственности), и ушла во двор, где в прохладном дальневосточном октябре просидела под детской горкой, глядя на проступающие на небе звёзды, почти голая, до глубокого вечера, пока не вернулся дед.
 
Бабушка меня, кажется, даже не искала. Ох, и досталось ей тогда от деда. Весь вечер она вела себя подозрительно ласково, угостила чем-то вкусным за ужином, позволила немного побаловаться во время купания, даже позвала смотреть "Санта-Барбару"...
После этого случая она, по крайней мере, больше не смела меня выгонять.
 
Неудивительно поэтому, что, хотя в школе и было не слишком сладко (грубые воспитатели; "казённая" пища в гулкой холодной столовой; драки с переростками, норовившими отнять твои раскраски), мне обычно не очень хотелось оттуда "домой".
Ведь и прежде, в садике, было не лучше. Как-то на каникулах крёстная привела меня на пару часов навестить мою бывшую – теперь уже старшую – группу, где шла игра в "Поле Чудес". Я первой разгадала нужное слово, и воспитательница сказала, что это понятно, ведь я теперь учусь в школе. В качестве приза я получила дешёвый серый блокнотик в картонной обложке и простую шариковую ручку. В школе перед Новым годом я, помнится, выиграю в каком-то конкурсе целого пластмассового пупса в тряпице!
 
Зато с того случая в магазине я, кажется, отыскала собственный способ личного спасения. Ведь это естественно, что всякое живое существо, даже маленький зависимый ребёнок, волей-неволей в неблагоприятных обстоятельствах начинает инстинктивно изыскивать приемлемые способы выжить в этом прекрасном гостеприимном мире.
И если малыш не получает тепла от родителей (прежде всего, от матери), он отнюдь не адаптируется к дефициту любви и не смиряется с этим, а пытается отыскать другие возможности получения остро необходимых внимания и заботы извне. Это примерно как если мать не кормит своё дитя грудным молоком (а в моем случае, как я говорила, было именно так), то, чтобы выжить, ребёнок вынужден довольствоваться субститутами в виде синтетических молочных смесей, платя за это иной раз жизнеспособностью и здоровьем.
 
Может быть, тем, у кого было нормальное, здоровое или, тем более, счастливое детство и гармоничные отношения с любящими родителями, после всего прочитанного захочется забросать меня камнями. Что ж – вам никогда не понять таких, как мы.
Как пел когда-то детдомовский воспитанник и кумир конца восьмидесятых Юра Шатунов: "Среди вас есть люди, что не знали детства, - / Не напоминайте им о нём".
 
...Ещё до апреля я буду жить в своём родном городе, проводя выходные и каникулы у бабушки с дедом. Ощущая порой обиду на бабушку (которую на самом деле люблю и теперь, так что это мой единственный старший родственник, с кем я до сих пор поддерживаю отношения, хотя без душевной близости), я пока не знаю, что вскоре стану считать эти несколько месяцев своей незатейливой детской жизни "просто цветочками".
Потом, "в силу обстоятельств", мать всё же приедет и с нежеланием, как ненужную обузу, заберёт меня "домой" – в убогое серое село, затерянное где-то за Уралом. Не думаю, что она сделала бы это, если бы не тяжёлое состояние деда. И в её случае действительно было бы лучше меня не трогать. Тем, кто бросает (будь то родные, партнёры или друзья), никогда не стоит возвращаться, потому что нанесённые ими раны, даже когда они зарастают, на всю жизнь оставляют безобразные шрамы на душе.