LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Моя самая большая и самая больная любовь (часть 3)
http://lesboss.ru/articles/80854/1/Iiy-naiay-aieuoay-e-naiay-aieuiay-epaiau-anou-3/Nodaieoa1.html
Маша Дитя-Творца
Влюбляюсь в женщин, сколько помню себя. Много лет пыталась "стать нормальной". Теперь не хочу... Мой творческий блог: http://dnevnik-zazerkaliya.blogspot.com, http://vk.com/dnevnikzazerkaliya. Спасибо всем, кто заглянет. ) На сайте ищу возможности свободного самовыражения, доброжелательного общения, понимания и поддержки. Да, в 2015 я выкладывала свои эротические стихи и рассказы на сайте http://ero-story.com (сейчас заблокирован) под псевдонимом SvetlanaV; произведения SvetlanaV также мои. )) 
От Маша Дитя-Творца
Опубликовано в 5/06/2019
 
...У меня совсем не было близкого человека. А мне так хотелось хоть для кого-то наяву быть единственной, лучшей, любимой... Может быть, это стало основной причиной моих более поздних поисков "полноценных" однополых отношений: желание быть единственной. У любой матери, даже самой чуткой и нежной, может быть несколько детей, и каждая добрая учительница старается быть внимательной и заботливой со всеми своими учениками. И только в отношениях взаимности в идеале одна принадлежит второй, отдаёт ей всё и не ищет никого другого...

Часть 3. Абсурдность как доказательство реалистичности. Окончание начальной школы, внутренний перелом и обращение к литературному творчеству
 
6
 
***
 
19 декабря 2018, 20:00
 
...Что может быть кошмарнее монотонной размеренности, унылой предсказуемости, неизбежного старения, умственного отупения и душевного одиночества?
Помнится, когда мы в селе ходили навещать ветеранов, иногда мне доводилось бывать у одной одинокой старушки, которая любила жить по чёткому распорядку. Герань и ситцевые занавески на окнах, холодильник с хлебницей в кухне, постоянно включённое радио на стене, домотканые дорожки, в комнате – шкаф с книгами по мотивам сериалов и фотографиями далёких внуков, трельяж с салфеткой и телефоном, металлическая кровать с горкой подушек и комод с телевизором, возле которого неизменно лежал толстый отрывной календарь за текущий год. На его страницах пожилая женщина, планируя своё время, вносила пометки. В списке её незамысловатых дел самым частым было "сходить в поликлинику, аптеку", а непременным – в определённое число каждого месяца "не забыть разморозить холодильник". По временам мне становилось от этого действительно жутко.
 
Что ж, по крайней мере, угнетающей предсказуемостью своей жизни я "похвастаться" не могу. Недавно вернулась с повторного УЗИ – смотрел другой специалист, но и он не смог сказать ничего определённого, так что диагноз по-прежнему остаётся под вопросом.
Мой врач задумчиво заметил, что не хотелось бы резать просто так. Я вставила, что хирург из поликлиники в случае чего обещала относительно безобидную лапароскопию, но здешний доктор ответил, что в моём случае больше показан обычный разрез.
 
Как описать, с чем сравнить то ощущение сначала холодного липкого ужаса, а затем словно примирения и граничащей с безразличием обречённости, которое я испытала, когда поздним вечером вторично вошла в полутёмный кабинет УЗИ, где уже ожидали меня трое специалистов, причём все мужского пола? Какая дикая фантазия, вполне могущая иметь и реальные основания, промелькнула при этом у меня в голове?
Как обычно, здесь плёнка моей памяти начинает непроизвольно раскручиваться.
 
...Что-то подобное мне не раз доводилось испытывать в своей бурной юности, когда от отчаяния, напряжения эмоций мы нередко подвергали себя откровенному риску.
Когда находились на грани разрыва мои первые серьёзные отношения (мне было восемнадцать), мне постоянно требовалось забыться от своего мучительного состояния, поэтому мы со столь же маргинальной подругой Людой завели привычку гулять по ночам. Употребляли алкоголь, знакомились с кем-нибудь, сидели  "на Ежевике" (была у нас такая площадка для сбора молодёжи), просто бродили и пели песни, могли пойти в бар, если были деньги, или собирались у кого-нибудь на квартире, когда находилась компания.
 
Если всю летнюю ночь мы просто бродили по улицам спального микрорайона, то к утру нередко уставали, замерзали и были так искусаны комарами, что не находили сил дожидаться первого транспорта на остановке и шли в подъезд или пивную палатку.
Вот в такой палатке однажды под утро моя подруга шутки ради стащила какие-то сухарики; мы сидели на пластиковых стульях, и охранник направил на нас пистолет. Я же так сильно хотела спать и была настолько утомлена эмоциональными переживаниями того периода, что не то чтобы испытала страх, а просто спокойно и как-то отстранённо, как если бы это происходило не со мной, подумала: "Ну, вот и всё, может быть", - при этом ощущая даже что-то вроде некоторого облегчения, однако происходящее также казалось и слишком глупым, нелепым, чтобы быть правдой; "сюрреалистичным".
 
Второй пример такого рода могу привести из своих двадцати.
Это был совершенно дикий, очень непростой период моей жизни. Мать не общалась со мной более полугода; распространяла сплетни среди знакомых; встречая на улице, окатывала презрительным взглядом и "с гордым видом" проходила мимо. Я перевелась на заочное отделение в своём первом институте и устроилась, за неимением законченного образования и опыта, на довольно тяжёлую работу, практически без выходных. Ночевала "по друзьям", питалась батоном с газировкой, лапшой быстрого приготовления, пакетированным чаем с дешёвым крекером. Собирала каждую копейку, поставив целью уехать из жуткого провинциального городка как можно скорее и во что бы то ни стало.
 
Всё с той же Людой несколько раз в неделю после работы (а работали вместе, в соседних отделах) мы шли в свой излюбленный бар, потому что была глубокая холодная осень, проводить время нам было больше негде, а немного денег у нас уже имелось.
Брали по банке пива или бутылку красного вина на двоих; занимали у зашторенного окна покрытый грязной синей клеёнкой с жёлтыми звёздами столик в углу. Разговаривали, знакомились с кем-нибудь, танцевали. С часу ночи в этом баре начиналась "Дискотека восьмидесятых", длившаяся до трёх; затем мы уходили. Иногда к нам присоединялся кто-нибудь ещё из подруг, однокурсниц, знакомых, но чаще мы были вдвоём.
 
В тот раз мы пошли в этот кабак втроём, захватив с собой одноклассницу моей подруги. Мы с той вышли покурить, а Люда, уже собираясь уходить, одевшись и захватив с собой мою куртку, вышла на крыльцо. В этот момент проходивший мимо парень вырвал куртку у неё из рук, она закричала; он схватил её, я бросилась ей на помощь.
Мы были сильно нетрезвы, я вцепилась зубами в его руку; он ослабил хватку, Люда вырвалась. Я вытянула куртку, но парень схватил меня за шею и так сильно её сжал, что тут я снова равнодушно подумала, что "вот и всё" и "как это глупо, мелко".
 
Но в следующий момент Люда нашла в сумке своей знакомой газовый баллончик и прыснула парню в глаза, попав при этом и мне в лицо. Парень взвыл и выпустил меня; все втроём мы быстро скрылись дворами микрорайона, который знали как свои пять пальцев.
Сама по себе ситуация меня не слишком "зацепила", хотя из бара высыпало немало людей поглазеть на эту короткую драку; были там и охранники, которые только стояли и смеялись, потому что всё происходило не на "их" территории; о том, чтобы нам как-то помочь, никто, разумеется, и не подумал. Однако больше всего меня расстроила реакция Людиной знакомой, которая также совсем не поторопилась нас выручать, хотя и пришла с нами. Моя подруга оправдала её тем, что она тихая, скромная девочка, которая, в отличие от меня, не привыкла драться с мужиками, хотя и я с удовольствием избавилась бы от этой пагубной "привычки", если бы не жизненная необходимость и неконтролируемый внутренний импульс.
 
И третий пример. Мне исполнялось двадцать один. Люда уже бросила меня в большом городе, который мы около года назад вместе отправились "покорять", поэтому отмечать свой День рождения в тот же бар я пошла не с ней, а с другой своей некогда близкой подругой, ещё школьной, по имени Оксана, и кое с кем из знакомых девчонок.
Под утро из кабака мы отправились в сауну, где девчонки из нашей компании познакомились с какими-то парнями. Естественно, после совместного употребления изрядной доли спиртного те захотели большего. Нас с Оксаной это не интересовало никак, поэтому сначала мы попытались договориться "на словах". Оксана сказала, что никогда не была с мужчиной; я откровенно заявила, что в принципе не интересуюсь мужчинами.
 
На них это подействовало как красная тряпка на быка. Это были какие-то обеспеченные, "крутые" ребята, которые решили показать мне, что значит "настоящий мужчина". Мы начали драться, и один из них сильно ударил мною о каменный пол сауны, повредив позвоночник. И снова тот самый момент, когда ты спокойно думаешь, что, может быть, уже всё, и испытываешь по этому поводу скорее облегчение, чем сожаление.
Однако и это оказалось ещё не "всё". Кое-как мы с Оксаной добрались домой на такси. После этой "весёлой ночки" я около месяца пролежала в кровати, лишь по большой необходимости с трудом передвигаясь по дому, а та травма до сих пор даёт о себе знать.
 
*
 
Знаете, когда тебе кажется, что "вот и всё", больше "ничего нет", ты словно получаешь долгожданное освобождение, потому что всякий страх теряет смысл. Начинаешь жить, подобно самураю, - так, как если бы ты уже умер: полно и ярко.
На этом месте мне вспоминаются ещё Ошо и буддисты.
 
Становятся понятнее жуткие ситуации, нелепые до абсурда, сама сюрреалистичность которых становится доказательством их правдоподобности. Я могла бы привести здесь множество абстрактных примеров, о которых когда-то читала или слышала, однако расскажу только одну историю, связанную с человеком, которого я когда-то знала.
Этот случай, некогда произвёдший на меня сильное и болезненное впечатление, подробно описан в моей повести "Лето. Море. Облака" (2014), ещё не законченной.
 
Итак. Н. В. был нашим преподавателем философии в моём первом институте, а заодно и первым проректором по учебной работе. Он казался нам очень умным, солидным; мы жутко его боялись и уважали. Несколько позже он сделался ректором нашего вуза.
Когда я уже училась на заочном отделении, то случайно подружилась с пожилым институтским охранником, и по ночам тот пускал меня в компьютерный класс, посидеть в Интернете. Иногда я видела Н. В., который часто задерживался в институте допоздна, иногда с приятелями, и мне было его как-то жаль, таким он казался одиноким и бесприютным. Хотя маска у него была человека самоуверенного, насмешливого.
 
Меня, впрочем, он почему-то искренне уважал, ибо студенткой я была неплохой. Однажды на втором курсе я возвращалась домой после бессонной ночи, проведенной за пивом на "Игровых автоматах", куда устроилась работать оператором моя подруга юности Люда, и встретила Н. В. на остановке. Он улыбнулся мне и вполне серьёзно спросил: "Куда это Вы так рано – наверное, в библиотеку?" Мне даже стыдно стало.
У него пары очень интересные были, я философию любила тогда, готовилась с удовольствием и на семинарах выступала охотно. На экзамене, помнится, когда я ответила по билету, Н. В. в дополнение спросил у меня: "Чем отличается правда от истины?" "Правд много, - ответила я, припомнив его занятия. – Истина одна". И он поставил мне казавшуюся недосягаемой "пятерку", а таких случаев по его предмету было немного.
 
Лет через шесть после того, как я бросила этот вуз (я жила уже на новом месте и заочно училась на филфаке в другом университете), в промежуток между сессиями мне написала моя однокурсница Наташа: она прочитала в Интернете шокировавшую ее новость о ректоре одного из вузов того маленького городка, где я когда-то обитала.
 Я перешла по ссылке, которую прислала мне подруга, и просто не поверила своим глазам: Н. В. обвинялся в изнасиловании студентки! В первый момент я подумала: какой бред! Но мысль об этом не оставляла меня. Я решила узнать обо всём подробнее.
 
Одна девушка не допускалась до госэкзамена из-за задолженности по философии. Н. В. якобы сказал ей, что пересдать этот предмет можно вечером в его кабинете и что многого от студентки не требуется – пусть захватит каких-нибудь пару бутылок пива.
Девушка пришла в условленное время. На столе в кабинете ректора стояли нарезки из овощей и мяса. Н. В. достал бутылку водки. Студентка отказывалась пить, но он настоял.
 
Сначала они просто вели неторопливые беседы "о жизни, об институте, о музыке". Потом преподаватель философии начал приставать к девушке, но она сопротивлялась.
Когда же она вышла в туалет, Н. В., как гласила статья, подсыпал что-то ей в стакан с пивом, после чего она перестала адекватно воспринимать реальность. Воспользовавшись беспомощным состоянием девушки, ректор изнасиловал соблазнительную студентку.
 
Затем отвез свою жертву домой на такси и передал её мужу. Сказал, что он ректор института, что девушка с подругами распивала спиртные напитки на территории вуза, по поводу чего ему позвонил сторож, что он приехал и позаботился о том, чтобы доставить девушек по домам. Даже потребовал у мужа студентки оплатить услуги таксиста.
Уже дома супруг обнаружил, что тело девушки в ссадинах и кровоподтеках и что на ней нет нижнего белья, которое оказалось в её сумочке. С утра же, по словам методистов, Н. В. лихорадочно искал в институте какие-то стаканы... Правда, бред?!
 
Я не могла поверить, что речь идёт о том человеке, с которым мы когда-то с неподдельным увлечением беседовали о возможностях интеллекта, о потенциальной продолжительности жизни человека, о законе единства и борьбы противоположностей, об относительности оценок и на многие другие интересные темы, волнующие в юности.
Мне всё казалось, что кто-то просто захотел его "подставить" за принципиальность, бескомпромиссность, довольно сложный характер.
 
Всё это было как сон, беспорядочный и нелепый.
А потом я вдруг почувствовала, что чем абсурднее выглядит эта история, тем больше вероятность того, что она могла произойти в реальности. Так я отчётливо ощутила. Всё это действительно могло произойти – от одиночества, безысходности, злоупотребления спиртным, психического расстройства. Там ужасная среда; конечно, ему было бы даже трудно найти достойных собеседников.
 
Мать студентки раздула громкий процесс; нашла других девушек, которые, по их словам, побывали в подобных ситуациях, но боялись признаться, так как им угрожали.
Мне трудно было поверить в это, потому что когда-то я сама была его студенткой, бывала у него в кабинете и никогда не слышала ни о чём подобном с его стороны. Когда я разговаривала об этом с Людой, она сказала, что тоже помнит его другим, однако ей проще не думать обо всём этом и не ввязываться в эту историю вообще.
 
В конечном итоге, Н. В., несмотря на его высокий пост и связи в прокуратуре, признали виновным и взяли под стражу в зале суда. Я смотрела видео, и мне казалось, что это стая диких животных, подчиняясь инстинктам, окружила и готова разорвать жертву.
Мне было жутко представить, что может случиться с ним в колонии.
 
Не знаю, почему, но я не сочувствовала "пострадавшей". Из-за какой-то безвестной посредственной девушки, которая была замужем, так что уже имела как физический, так и некоторый жизненный опыт, поэтому прекрасно могла представить, куда и на что идёт вечером со спиртным, загубили такого человека. С огромным интеллектом, выдающимися преподавательскими способностями, сильной и незаурядной личностью.
На тот момент ему было шестьдесят пять лет. Я уже не жила в том городе, поэтому ничего больше о нём не слышала и до сих пор не знаю, удалось ли ему, как ни страшно это звучит, вернуться из колонии живым и, если даже удалось, что стало с ним дальше.
 
*
 
Когда в моей жизни в возрасте тридцати лет вторично случились зависимые отношения, моё Подсознание поначалу попыталось удержать меня от рокового первого реального свидания явно не случайной, неожиданно возникшей жуткой зубной болью.
Кое-как, после бессонной ночи, я по жаре добралась в стоматологию; зуб сказали удалить. Записали на семь часов вечера. Весь день я глотала обезболивающие, а к назначенному времени ещё раз поехала к врачу. В поликлинике уже почти никого не было. Ни одного пациента в коридоре, а в кабинете оказались только хирург и медсестра.
 
Хирург дал наркоз, а потом начал работу со сложным зубом. Я не испытывала боли, но чувствовала, как у меня во рту разрушают твёрдый материал. Иногда хирург просил медсестру подержать мне голову. Я была жутко измучена сильной болью, летней южной жарой, физическим напряжением, недостатком сна, эмоциональной несвободой.
И в какой-то момент мне показалось, что сейчас что-то может "пойти не так". К примеру, они раздробят челюсть. Или что-нибудь ещё. А потом, как в одном рассказе, чтобы не нести ответственности, убьют свою пациентку, разрежут на куски и спрячут.
 
"...Знаешь, я стараюсь преодолеть свое смутное ощущение, но мне постоянно кажется, что при всём влечении друг к другу нас в то же время почему-то отталкивает неодолимой силой, словно однородные полюса.
Когда я, измученная болью и обессиленная усталостью, вечером ехала вырывать зуб, то в автобусе случайно услышала обрывок разговора двух парней. Один рассказывал другому какую-то жуткую историю о человеке, пострадавшем на пожаре и получившем обширные ожоги. Когда его привезли в больницу и обкололи лекарствами, на миг забыв о своей боли, он начал смеяться, шутить и петь. А наутро умер, не приходя в сознание.
Иногда я ощущаю свою страсть к тебе как пожар и боюсь, что она однажды точно так же сожжёт меня изнутри, а я не знаю, найду ли силы восстановиться..."
 
Когда же я поздно вечером возвращалась от врача в дачный посёлок, где тогда жила, то от конечной автобуса мне нужно было около получаса в одиночестве добираться через овраг. Сначала мне было страшновато: мало ли, с кем я могла там встретиться?
А потом она написала мне и спросила, как мои дела, а я так стремилась к ней, так искала с нею полного слияния, навсегда, но при этом чувствовала, что для неё всё это – не по-настоящему, что рано или поздно придёт смс, в котором она напишет, что всё кончено.
 
Смс это действительно придёт, в конце октября. А тогда был август.
По пути через глубокий овраг пролегал мост, и кто-то в знак протеста против дачных поборов оторвал у него половину досок, так что мост стал непригоден для прохождения через опасное место, но обходить было слишком далеко, а мне вдруг стало настолько всё равно, что я словно ощутила себя способной ко всему (как хорошо сказала Вера Полозкова: "Отчаянье, плоди неуязвимых. / Мы доблестное воинство твоё") и пошла по полуразрушенному колеблющемуся мосту с каким-то вызовом реальности.
 
Общество сочло бы меня ненормальной, если бы узнало, какая я на самом деле, без приемлемых масок; меня презирает моя мать, к которой я всю жизнь напрасно стремилась; я измучена жуткой болью, у меня во рту ужасная кровоточащая рана; я не спала несколько ночей и целый день моталась по жаре; я зависима от женщины, которая не воспринимает однополых чувств и отношений всерьёз и вскоре оставит меня, что я знаю уже теперь, когда она ещё говорит, что любит… а теперь, реальность, ты подставляешь передо мною сломанный мост через огромный овраг, в котором деревья видятся игрушечными, и думаешь, что я испугаюсь этого и не смогу по нему пройти?
Ахаха.
 
Почему они всегда говорят, что любят, - даже когда чётко знают, что любви нет?
"...О, проезжала мимо плаката и вспомнила: мне сегодня приснилось, как будто мы с тобой пошли на концерт Сургановой... Я уже настроилась на встречу, даже купила для свидания новое синее платье. Иду сегодня от стоматолога – вокруг приятное тепло беззаботного летнего вечера, по улицам парочки гуляют, а я испытываю чувства, примерно как ты в сентябрьском С*** в прошлом году. Ты их очень красиво и романтично излагала, особенно где про жёлуди и свадебные кортежи. И блин, к тебе никак".
 
Все эти болезненные впечатления были вызваны зависимостью, ничем иным.
"…Выйдя из кабинета хирурга и прогуливаясь, всё ещё под воздействием лекарств, по сумеречной улице тем тёплым летним вечером, я думала, что мои страдания закончились. Но к ночи наркоз прекратил своё действие, и на какое-то время боль стала ещё мучительнее, чем была, а удаление, с которым затянула, дало осложнения...
Зато через неделю произошел перелом, а спустя две недели я уже и не помнила о том, что так долго испытывала боль, которую продолжала бы испытывать ещё более долго, если бы не согласилась на кардинальные меры.
 
Так и в отношениях.
Когда не осталось ничего светлого и радостного и они только причиняют усиливающуюся и становящуюся мучительной боль, вместо того, чтобы её терпеть, лучше всё закончить. Да, для психики это стресс, и ум обычно избегает подобного решения, строит какие-то псевдоспасительные иллюзии, подкрепляемые воспоминаниями, идёт на уступки, ищет компромисса, перекладывает ответственность на партнёра и так далее. Он просто боится сильного страдания, с которым непременно связан любой резкий разрыв.
Только если его не совершить, неизбежны ухудшение и дальнейшие осложнения. А если решиться – да, боль будет чудовищно острой и яркой. Зато относительно короткой. А дальше начнется период восстановления и возвращения к жизни. Любой конец – это начало чего-то нового. Хотя в глубине страдательного состояния с таким положением сложно смириться".
(2016)
 
Я всё ещё, даже эти три года спустя, не сумела простить ей того, что пережила тогда. Когда я вспоминаю об этом, я невольно испытываю неизменно сильное, холодное, тяжёлое отвращение. Лучше уж ей вовсе никогда больше не попадаться мне на глаза.
После того, что она сделала со мной, я в третий раз в своей жизни напрочь потеряла всякое равновесие, любую устойчивость, само ощущение почвы под ногами. Может быть, поэтому и теперь думала, что случиться может всё, что угодно.
 
 
*
"Отстранённость", о которой выше шла речь, бывала у меня и другого плана. Относительно созидательного, скажем так. Хотя запитывалась она также неудовлетворённостью эмоциональной, пусть и более "благополучной".
 
"...Знаешь, после той истории… у нас уже "закрутилось" с С. ...
Мы однажды сидели с подружкой в баре, и я сказала ей: "Мне кажется, что мира не существует. Что ничего этого нет. Что есть мы и что мы всё это придумываем. (Тогда я увлекалась Трансерфингом реальности). Возможно, я сейчас вообще не сижу с тобой в баре, а лежу где-нибудь в психбольнице под капельницами. Просто моя смещённая "точка сборки" тем временем блуждает в "пространстве вариантов" и видит яркие картинки, а мне кажется, что это происходит наяву". Это было очень сильное ощущение. И подружка ответила: "События твоей жизни и впрямь разворачиваются так динамично, что дух захватывает. Я даже подумать не успеваю о каком-нибудь возможном событии, а оно уже с тобой случается. Так что если мира нет, то мы с тобой лежим в одной палате, на соседних койках".
Мы тогда еще заказали пиццу, а её долго не несли. Мы были не особенно трезвы и сочли это подтверждением того, что "ничего нет". Мы придумали официантку и заказали ей пиццу, а на самом деле официантки нет, поэтому пиццу не принесут..."
("Открытым текстом", 2014)
 
Или, к примеру, то ощущение, которое возникло у меня, когда я, всегда боявшаяся высоты, вместе с Еленой от безысходности поднялась над морем на парашюте:
"...Ну, случайно так вышло, что мы вдвоём оказались на море. Пошли купаться и на пляже нечаянно погрузились в кризис неопределённости. Инстинктивно решили попробовать, как ты советуешь, "лечить сдвиг реальности шокотерапией" и отправились полетать на парашюте… И вот там наверху я как-то ощутила, что ничего нет. Внутри была какая-то пустота, а все вокруг казалось просто картинкой. Я смотрела на неё, на море под нами, и, как говорил герой Мураками, “мне было как-то не по себе от того, что я живу в этом странном мире”. <...> Не слишком-то приятное ощущение, надо заметить. И дальше ничего особенного не происходило. Земля не разверзлась, небо не опрокинулось. Но ведь хочется же, чтобы во всем был смысл, правда?.. "
("Цветным пятном в глубокой синеве", 2017)
 
Однако чаще этот двойник в виде "стороннего наблюдателя" появляется у меня совсем в другие – "пограничные" – минуты. Такие, как, например, теперь.
Конечно, никто, неожиданно и в срочном порядке попадая в операционную, не желает думать о том, что его по роковой случайности могут, грубо говоря, разобрать на органы (пусть такие случаи и известны). Ведь страх, отнимая силы, не всегда помогает и спасает – иногда это просто "глюки", как остаточное впечатление после детского сна, в котором за тобой по периметру высокого забора гоняется зубастая волосатая обезьяна с тяжёлой шипованной палицей. Но он случается, когда постоянно ведёшь две параллельных жизни: внешнюю, благопристойную – и внутреннюю, тайную, порочную, "настоящую", которую в зашифрованном виде отражают только сновидения, фантазии и творчество.
 
"Ну, что ты остановилась-то на пороге? Проходи, раздевайся", - сказал тогда мой лечащий врач. "Да просто... у вас тут такая мужская компания", - ответила я. "Так ведь мы тебя не на пьянку приглашаем; не стесняйся, здесь все свои".
Конечно, для них это всё было в порядке вещей, вне роли пациентки я вряд ли их интересовала, а моё смущение могло показаться смешным.
 
После УЗИ доктор попросил на обратном пути снова померить температуру – оказалось 37,6, но это же совсем немного. В девять вечера нужно будет ещё раз сдать кровь на лейкоциты.
Несколько позже ко мне в палату заглянул ещё и другой хирург, который в очередной раз проверил наличие всех этих "симптомов", помогающих прояснить ситуацию.
 
Ерунда, раз УЗИ не показывает что-то конкретное, соглашаться на операцию (тем более полостную) нет смысла, даже несмотря на неутихающую боль.
Пережду здесь ночь, а с утра уеду домой.
 
***
 
Лето 1995
 
...Дни, недели, месяцы, целые годы в этом кошмарном селе, в этой чужой мне семье теперь сливаются в моей памяти в какой-то серый сгусток, неотделимые один от другого.
Распознавать годы помогают разве что номера классов да ещё Дни рождения мамы.
 
Мама отмечает свой День рождения в августе.
В детстве это был, пожалуй, самый значимый для меня праздник (с которым казался сопоставимым разве что Новый год), тем более что мой День рождения всё равно никто никогда не отмечал, поскольку осенью вечно "не было денег", тогда как на День рождения мамы всегда приезжала из другого города шумная бабушка со "средствами" и подарками.
 
...Сегодня ей исполняется тридцать три (столько будет мне, когда я в третий, четвёртый разы попаду в операционную).
Я очень долго готовилась к этому празднику. По мотивам диафильма устроила кукольный спектакль, персонажей для которого пол-лета изготавливала из картона и разрисовывала сама. Сочинила искреннее и красивое поздравительное стихотворение, которое выучила наизусть, чтобы прочитать вслух за праздничным столом. А теперь, проснувшись рано утром, собираю к её пробуждению пышный букет полевых цветов, в то время как бабушка печёт вкусный пирог к ароматному утреннему чаю. Мне так хочется чем-то её порадовать, чтоб она перестала нервничать, сердиться, была счастлива и добра.
 
Пока я лазаю между плит на заброшенной стройке, старательно отыскивая усыпанные прохладными каплями свежей утренней росы васильки, ромашки и особенно ценные редкие яркие жёлто-оранжевые цветки "львиного зева" (ведь моя мама – Лев по гороскопу), в моей голове невольно мелькают тяжкие воспоминания последних полугода.
Мне не хотелось бы сейчас думать обо всём этом, но оно для чего-то само "раскручивается" перед моим детским "мысленным взором".
 
...Началось всё с того, что весной четвёртого класса у меня из парты во время урока физкультуры украли подаренные бабушкой часы с весёлым Колобком на лисьем носу.
Рассердившись на меня за это, мама не пошла на наше внеклассное мероприятие, к которому мы на уроках труда старательно наделали раскрашенных акварелью роз из солёного теста; после концерта со стишками и песенками все дети преподнесли своим мамам эти грубые и жалкие подарки, а я просто стояла в углу и смотрела на всё это.
 
Несколько позже, в самом конце начальной школы, произошла ещё одна неприятная история, в которой, кроме меня, участвовали несколько моих одноклассников.
Мало ли, по какой причине могли поссориться девятилетние дети, но вышло так, что, обзывая друг друга (что было привычным и на что никто особо не обижался), мы задели и недавно приехавшую из Казахстана "новенькую", отец которой был хирургом и которая жила и воспитывалась в стерильной чистоте и атмосфере нравственной строгости.
 
Вечером, вернувшись домой, я обнаружила у нас эту девочку и её маму. Оказывается, эта женщина не поленилась за полдня обойти дома всех ребят, которые якобы оскорбили её впечатлительную дочку, не привыкшую к подобному обращению. Мама "новенькой" сидела у нас на крыльце, разговаривая с моей матерью, плакала и требовала извинений.
Я почувствовала себя ужасно, однако надо заметить, что стыдно мне не было, потому что отношения в нашем классе никогда не отличались соблюдением правил этикета и большой чуткостью друг к другу. Мне хотелось, чтобы моя мама поскорее выпроводила непрошенных гостей и сказала маме "новенькой", чтобы та научила свою дочь, что жизнь не всегда бывает гладкой и стоит поменьше обращать внимания на мелкие неприятности.
 
Но, к моему жестокому разочарованию, ничего подобного моя мама им не сказала. После того, как я под её суровым взглядом вынужденно пробормотала слова извинения (хотя мне и самой порядком досталось в том обычном ребяческом столкновении), меня выпроводили, и с веранды я услышала, как под окном, провожая "новенькую" и её маму, моя мать сказала: "Видно, что Ваша дочь – тонко чувствующая, остро воспринимающая, не по годам развитая, ранимая, хрупкая девочка. А эта бревно-бревном – что с неё взять?"
Я была просто шокирована этими словами: вот, значит, за кого принимала меня (на самом деле далеко не лишённую ни эмоциональности, ни "возвышенности") родная мама? Может быть, конечно, она и сказала это всё, чтобы быстрее отделаться от той женщины и впредь не иметь с ней проблем. Но такие слова просто пронзили моё детское сердце!
 
В этот момент я остро ощутила, что мама снова меня предала. Вместо того чтобы защитить и по-доброму наставить своего ребёнка, она меня прилюдно обругала и унизила.
Это притом, что сама никогда не вмешивалась в мои детские конфликты и не выражала мне никакого сочувствия, а когда незадолго до того старшая девочка из малообеспеченной семьи на улице отняла у меня подаренную бабушкой модную тогда радужную с блёстками резинку для волос, мать обвинила в случившемся меня и сказала, что на месте той девочки такой твари, как я, она ещё как следует "начистила бы морду".
 
Ещё потом из мастерской отца (куда к нему нередко заглядывали собутыльники) пропала моя красная кофта, за что меня снова очень ругала мама, не поверив мне в моих оправданиях и решив, что это я сама потеряла её, а потом "свалила" на других.
Наконец, летом во время сложно построенной увлекательной игры с ребятами нашей улицы я обронила маленькую кукольную сумочку, что переполнило чашу терпения мамы.
 
После этого мать в качестве довеска к обычным уже с её стороны презрению и игнору забрала все мои игрушки, "милостиво" оставив мне одного старого плюшевого медведя.
Многие взрослые люди, с которыми мы потом говорили об этом, признавали, что меня вообще "воспитывали" так, что лучше бы не рожали, и странно, как я осталась жива после такого "детства", а то, что интеллект то и дело "глючит", – не удивительно совсем.
 
Родительница моя, конечно, этим поступком рассчитывала меня наказать и научить бережливости, но я, признаться честно, даже облегчение испытала, если не сказать, что была этому только рада, потому что из-за маминой реакции в последнее время постоянно так боялась потерять что-нибудь ещё из материальной мелочи, что не знала покоя и всё равно не могла ни с чем нормально играть без страха, не получала никакого удовольствия от игрушек и то и дело в холодном поту бегала пересчитывать свои вещи.
Вот тут-то и начался этот сбой, который не раз проявлялся позже.
 
Игрушки лежали где-то в ящиках, я их не трогала, но стала жутко бояться, что что-нибудь пропадет само! Ведь часы у меня украли (я не сама их "посеяла"), да и как пропала кофта – тоже не помнила: была уверена, что пришла домой и повесила ее на гвоздь на веранде. А это значит – игрушки также могли исчезнуть сами собой, без моего участия!
И я ничем не могла спокойно заниматься – поминутно бегала к ящикам с игрушками и перебирала их, проверяя, всё ли на месте. Иногда мне казалось, что я что-то не видела при последнем переборе, и я со всех ног опять бежала к ящикам и разбирала всё снова до тех пор, пока не находила эту несчастную двухсантиметровую пластмассовую фиолетовую булочку из набора для куклы... Даже ночью я не могла спать без пробуждений и паники.
 
Странно, что мои родители были настолько заняты собой, неудовлетворённостью жизнью, вечным недовольством, что даже не замечали, что я жила в неизбывном страхе.
Ах да, что им было за дело до моих переживаний, когда они не только между собой наедине, но даже при мне безо всякого стеснения называли меня "квартиранткой"!
 
У меня совсем не было близкого человека.
Тогда в какой-то момент я придумала себя "невидимую подружку", которую почему-то (никаких соображений по поводу мотивации у меня сейчас нет) назвала "Лена". Когда я шла в школу, то про себя разговаривала с "Леной "о разных вещах. Но "Лена" была всего лишь моей вымышленной сверстницей и не могла мне помочь, ответить на все вопросы.
Так же, как и животные, с которыми я "дружила", подбирая и выхаживая их всё своё детство. Например, как моя верная собачка Томка, у которой мотоциклом были перебиты лапы и которая, когда выздоровела, ежедневно провожала меня до самых дверей школы (когда брата однажды выгнали из дома, Томка приютила и обогрела его в своей будке).
 
А мне хотелось хоть для кого-то наяву быть единственной, лучшей, любимой...
Может быть, это стало основной причиной моих более поздних поисков полноценных однополых отношений: желание быть единственной. У любой матери, даже самой чуткой и нежной, может быть несколько детей (как часто в детстве я просыпалась после кошмара в страхе от того, что мать может родить третьего ребёнка, и тогда нам с братом придётся ещё хуже; как часто я думала, что хорошо, что мой брат, по крайней мере, не девочка, то есть не явная предпочитаемая конкурентка мне), и любая добрая учительница старается быть внимательной и заботливой со всеми своими учениками. И только в отношениях взаимности в идеале одна принадлежит второй, отдаёт ей всё и не ищет никого другого.
 
...Когда мать отобрала все мои игрушки, я поначалу пыталась играть в бумажных кукол, которых сама же рисовала и с которыми разыгрывала целые сложные сюжеты, но однажды пакет моих "сокровищ" безжалостно сожгли в печке, сочтя подобное занятие ненормальным, и после этого мне приходилось играть тайком, что было затруднительно.
Я ещё пыталась где-нибудь на заднем дворе, укрывшись в недостроенном сарае, устроить "разветвлённую" игру с разными щепками, тряпицами, ягодными косточками и прочей подобной дребеденью, но всё это было уже не то, не удовлетворяло меня вполне.
 
Примерно в это же время я организовала "тайное общество" из своих уличных друзей, которое назвала таинственным "МНЗ", что расшифровывалось как "Мы Не Здаёмся". Моя бардовая кофта, вывешенная на нашем заборе, означала для них приглашение встретиться в условленном месте (я прочитала о таком сигнале в какой-то приключенческой книжке). Согласно задумке, мы должны были ходить в походы за грибами и ягодами, помогать бездомным животным, защищать природу, изыскивать доступные способы заработать...
Однако потом я узнала, что правильно писать «Мы Не Сдаёмся», и общество должно было переименоваться в «МНС», но эта аббревиатура настолько для меня "не звучала", что с этим я утратила интерес и к самой идее, порядком исчерпавшей себя за лето.
 
В результате в конце лета 1995 (мне было девять) я нашла выход в том, что начала писать – сначала стихи, а несколько позже и рассказы.
Как начала? К нам в гости приехала папина мама и, по традиции, начала ставить мне в пример других своих внуков, от второго своего сына, папиного брата. Они всегда были для неё "светом в окошке"; я как дочь алкоголика всегда считалась полным ничтожеством. Бабушка сказала, что её внук уже достиг каких-то значительных успехов в области спорта, тогда как я ни на что не способна; я взяла тетрадь, ушла на веранду, за несколько минут записала своё первое стихотворении (они и прежде всегда теснились во мне, но как-то не приходило в голову их записывать), вышла и показала ей. После первой публикации, гордясь тем, что раскрыла в прежде совершенно никчёмной мне скромные литературные наклонности, она даже подарила мне толстую тетрадь, которую вспоминала всю жизнь.
 
Своё раннее литературное творчество сама я воспринимала не более чем естественно; для меня было непонятным, что кто-то может "не уметь" выражать мысли в строках.
Таким образом, свои раздумья о жизни, испытываемые эмоции, фантазии я теперь воплощала на бумаге, и потребность "играть" с тех пор стала гораздо меньше.
 
Когда я "вдруг" стала писать стихи, мать, недоверчиво прочитав мои первые робкие строки о природе и о малой родине, с недоумением сказала отцу: "Ну, откуда в нормальной семье мог взяться такой ребёнок?.. А может, в неё вселилась душа Есенина?"
Мне стало так странно от этой фразы, и я ответила: "Что значит "В неё вселилась душа", когда я и есть Душа?"..." (Из этого ощущения и возникла ставшая известной фраза "Я Душа в этом теле, я не тело чьей-то Души", значительно позже взятая эпиграфом для моего литературного блога). "Что за бред ты говоришь? - отмахнулась тогда мама. - Не выдумывай ерунды. Ты Маша, просто девочка, обычный ребёнок".
 
Эти первые детские, отроческие литературные творения вплоть до моего отъезда из села охотно публиковали в местной газете, которой я отныне ждала с большим нетерпением: среда и суббота, когда приносили "районку", были маленьким праздником.
Правда, приходилось дожидаться своей очереди после родителей, и нередко отец пускал заветную газету на "цигарки" или использовал её на растопку ещё до того, как я видела в ней свои стихи, – не отчаиваясь, я отправлялась с этой целью в библиотеку.
Кроме того, порой меня приглашали прочесть свои стихи на радио и непременно – раз в год – со сцены Дома культуры во время "отчётного концерта" Дома детского творчества.
 
Я стала "звездой"; мои приятели гордились нашим близким знакомством; однажды я даже получила письмо из какой-то деревни того же района от старичка-гармониста, который так проникся моими строками, что положил их на музыку и исполнял в клубе!
И только моих родителей всё это нисколько не трогало: для моей матери литература не представляла собой ценности, а отец, который тоже пытался тайком что-то писать, был вынужден скрывать это от жены, чтобы не показаться жалким и не быть ею высмеянным.
 
Кроме того, я стала ещё больше читать. Показательно, что в моих любимых детских книгах главные герои, как правило, были сиротами ("Девочка из города" Л. Воронковой, "Пеппи Длинныйчулок" А. Линдгрен, "Приключения Тома Сойера" М. Твена и другие).
Вероятно, в этой же связи лет с двенадцати моими любимыми музыкальными исполнителями станут выходцы из детдома – Юра Шатунов и группа "Ласковый Май".
 
...С такими примерно мыслями я и гуляю по стройке в поисках редких цветов.
Но вот мой букет собран, и я возвращаюсь домой, где мы пьём чай с пирогом, а потом дружно (бабушка умеет "наладить процесс" и устроить праздник даже с одной картошкой "в мундире" и солёными огурцами) принимаемся за приготовление салатов для обеда.
 
Накрыв к часу дня обильный праздничный стол, мы уже садимся обедать, когда во дворе раздаётся громкий лай цепной сторожевой собаки.
Оказывается, что пришла комиссия с проверкой счётчика за электричество. Поскольку выясняется, что он у нас не опломбирован (в таком состоянии он и находился на момент покупки этого дома), они накладывают довольно крупный штраф и составляют бумаги. Это их работа, им плевать на чужой испорченный День рождения.
 
Когда они уходят, мать закатывает грандиозную истерику, громко ревёт и так стучит от злости кулаком по столу, что с него падает стоящая на краю хрустальная салатница с живописно уложенной бабушкой и мной горкой яблок, печенья и конфет.
Салатница – подарок бабушки – конечно, разбивается, яблоки раскатываются по полу. Увиденная сквозь слёзы, эта картина до сих пор отчётливо стоит у меня перед глазами.
 
Бабушка уговаривает маму успокоиться; обещает, что мы обязательно что-нибудь придумаем все вместе. Отец предлагает продать мопед.
Это кажется приемлемой идеей, и мы с ним едем к универсаму наклеить объявление.
 
Когда мы возвращаемся домой, то видим, что буря немного улеглась.
Тогда я вспоминаю о своём спектакле, но мать не желает его смотреть и капризно отшвыривает от себя коробку с картонными куклами. На полу снова оказываются смешной поросёнок, его красный зонтик с белыми капельками краски и другие герои и предметы антуража. Не передать словами, как обидно и больно мне становится.
 
Мои стихи, разумеется, тоже никто не слушает.
Всё это в нашем доме в порядке вещей. Можно сказать, никогда и не было иначе. Мать ни разу не порадовалась собранной для неё шкатулке из открыток или старательно украшенной фольгой новогодней шишке. Она вообще никогда не хвалила нас с братом за рукоделия и не благодарила за бесхитростные самодельные подарки, а всякий раз лишь начинала кричать, что я принесла какую-то кривую ерунду и, наверное, опять заляпала клеем весь стол. А что ещё я в том возрасте могла ей преподнести?
 
...Наверное, с этого трудного лета, после которого начался мой пятый класс (осенью мне исполнилось десять), я и перестала ориентироваться на мать так слепо, как прежде.
Боялась – да; ещё многие годы приспосабливалась и терпела, выживая как могла, – да.
 
Но чтобы любить её больше всех на свете и считать её идеальной, непогрешимой, не способной на неправильный шаг; чтобы предпочитать её День рождения своему и ради её мимолётной улыбки пытаться устроить маленький и наивный домашний "праздник" со стишками своего сочинения, забавными конкурсами и лотереей с призами; чтобы беречь для неё полученные на школьных чаепитиях конфеты и печенюшки, терпеливо выращивать всё лето яркие и пышные гладиолусы в колёсах под окнами её спальни (потом-то окажется, что ей никогда не нравились эти цветы!) или вечерами напролёт вышивать ей в подарок открытки – такого с тех пор, наверное, больше не было.
Потому что всякая любовь имеет свои пределы. И невозможно сохранить это хрупкое чувство неизменным, когда его отвергают, когда о тебя постоянно вытирают ноги.
 
Для людей, которые по каким-то причинам не вписываются в своё окружение, существуют разные обозначения. "Гадкий утёнок", "белая ворона"... Я же тогда могла сравнить себя с одинокой оторванной пуговицей.
Когда мы с бабушкой однажды поехали в гости к её сыну, маминому брату, его жена приняла нас не слишком ласково. Как-то бабушка с дядей уехали на дачу, а мы с тётей и двоюродной сестрой отправились в магазин. Тётя очень спешила и почему-то сильно нервничала. И тут я увидела лежащую на земле большую белую пуговицу. Она была такой красивой, что я решила её поднять. Гладкая, прохладная, эта пуговица мне, любившей собирать всякую мелочь, очень понравилась. "Зачем тебе эта дрянь?" – строго спросила тётя. "Ну, она такая хорошая – она обязательно для чего-нибудь пригодится", - объяснила восьмилетняя я. "Она уже ни для чего не пригодится, - назидательно сказала тётя, - потому что она одна. Вот если бы их было несколько, их можно было бы вместе пришить, к примеру, на пальто. А эту уже никуда нельзя использовать. Бесполезная вещь, выброси её!" Однако пуговицу я не выбросила, а увезла домой. Не поверите, с тех пор я сменила множество мест жительства, а эта пуговица и теперь со мной. Я не знаю, зачем.