LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Радуга Златы
http://lesboss.ru/articles/80863/1/Daaoaa-Ceaou/Nodaieoa1.html
Евгения Дюкар
Человек.  
От Евгения Дюкар
Опубликовано в 6/06/2019
 
Злата любит подругу матери. Злата знает - "нельзя", но ничего с собой поделать не может.

1
Все вокруг серое. Серое под стать настроению Златы. Серое низкое небо. Серый потрескавшийся асфальт. Серые дома, притворяющиеся белыми и даже синими. Покрасили. Но Злата помнила, помнит их многоэтажную давящую серую суть. Ее им не обмануть. Серые лица. Никого из знакомых, даже условно знакомых.

Злата всматривается в окна, принадлежащие чужим людям. Синие занавески, плотный светлый тюль. Почему ее тянет сюда? Она в этом месте не была счастливее, чем сейчас. Наверное, все дело в том, что это место ее детства. А в детстве, даже не очень благополучном, ты все равно счастлив. Это закон природы.

И вместо того, чтобы ехать домой после долгих пар, Злата приезжает сюда. Всматривается в родные окна чужого дома. Она детально помнит обстановку их с мамой однушки. Отсутствие ремонта, нагромождение мебели, шкафы для одежды, для книг (еще бабушкины), два спальных места — узкие диванчики в разных углах большой комнаты, стол, у которого качалась левая ножка, под нее Злата подложила лист, вырванный из учебника по биологии. Первая глава по генетике. К черту генетику. Она не залог любви.

Ее отец не платил алиментов. Как он говорил: «принципиально». В чем тут принцип — Злата не понимала, а отец не утруждался объяснить. Наверное, в том, чтобы любить ближнего своего. Ближними для отца были новая женщина и ее дочь, на год старше Златы.
Отец временами подкидывал смешные, в общем-то, деньги. Иногда Злата приносила их матери, чаще сберегала, чтобы купить себе что-то очень подростковое и нужное. Нет, они не нуждались. Злата не бедствовала. Но мама очень многое в жизни девушки-подростка считала лишним. Косметику, например. Или, еще смешнее и печальнее — бюстгальтер. Первый Злата выторговала со скандалом. Она считала себя уже слишком взрослой, чтобы обходиться майкой под блузкой. Да и физкультура, и девочки, которые всегда оценивают. Всегда.
Мама была странным человеком. Могла выбросить кучу денег забив холодильник деликатесами, половину из которых приходилось выкидывать, потому что при всем желании вдвоем они столько съесть не могли. И в этот же день могла со скрипом дать копейки на школьные обеды.

Злата маму понять не пытается.
Отца тоже.

Тот умер и принес пользу. Его две комнаты в коммуналке продали, расширились. И теперь у Златы своя комната. И пенсия. А, значит, личные деньги, и можно не унижаться каждый раз, когда кончаются дезодорант или прокладки. И Злате все равно, куда после похорон делась «гражданская» семья отца.
Она была солидарна с мамой: «Слава богу, официально не расписались, иначе бы тебе, Златка, ничего не досталось».
Она была солидарна с отцом — любить надо ближнего своего.
Мама странная.
Маму Злата пыталась понять, но это было давно. В детстве.
Странная мама настояла на обучении на дневном. И Злата пошла, потому что ей было все равно. Не принципиально.

И Злата смотрит на окна. Здесь все начиналось? Поэтому ей отчаянно хочется вернуться сюда? Открыть своим ключом чужой замок, обнаружить, что все новое. Чужие стены, чужие пол и потолок, чужая жизнь. И это все чужое Злату не помнит.

Злата хлопает руками по карману пальто. Это успокаивает. В кармане пачка сигарет. Она курить не собирается. Не курит. Сколько? Года два уже. Но пачка сигарет, та самая последняя, уже пожеванная, измятая, мягкая и знакомая, перекочевывает из сумки в сумку, из карманов пальто и курток. Это ее родное. Напоминание о том, что она может. Может все, если захочет.
Только не вернуться в прошлое. Не влюбляться в мамину подругу. Не влюбляться в Нору.

Злата не помнит, когда именно это произошло. Нора была всегда. Пропадала и возвращалась, но была всегда.
Громкая, резкая, справедливая.
Всегда.
Нора.

Курить Злата бросила из-за Норы. Из-за нее же и начала, когда вдруг поняла, что смотрит на худую, резкую, поджарую Нору не так как смотрит на… на маму, например. Когда, поймала себя на том, что рассматривает руки Норы слишком пристально. Изучает линию длинной, изящной, слишком изящной для характера Норы, шеи. Любуется, откровенно любуется ее ногами.
Злате было четырнадцать. Злата тайком от матери смотрела тематические фильмы. Тщательно чистила после себя историю. Дважды проверяла. Всегда удаляла именно «палевные» вкладки, оставляя ссылку на контакт. Злата не знала, проверяет ли мать историю браузера, но действовала на всякий случай.
Злата запретила себе смотреть «это».
Убеждая себя:
— Мне не нравится Нора, мне не нравятся женщины. Это все кино сбило меня с толку.
Тогда Злата закурила за компанию с девочками.

Однажды Нора ее заметила. Шла вдруг мимо гаражей, где они традиционно прятались с одноклассниками. Остановилась. Злата заметила ее не сразу. Только, когда ребята притихли.
У Норы тогда еще было русое каре. Это сейчас она носит белоснежный ежик волос.
Увидев, что она, наконец, замечена, Нора чуть приподняла брови, мотнула головой. Затушив сигарету о грязный гараж, Злата шла к Норе, как на казнь.
— Здравствуйте.
— Ну, привет, — ухмыльнулась, демонстрируя ямочки на щеках. — Ты домой собираешься? Уроки кончились?
— Домой? Да, конечно, — Злата вздохнула, махнула рукой одноклассникам и поплелась за женщиной. — Хорошо, что вы не в форме, — брякнула она, представив, как ее друзья при виде женщины в форме, как сайгаки, улепетывают сверкая пятками.
— И я так думаю, — согласилась Нора, она шагала быстро, словно была не на шпильке, а в кроссовках. Злате приходилось полубежать. — Мать знает?
— Нет.
Нора кивнула.
— Вы ей скажете? — не выдержала Злата.
— Че я тебе стукачка, что ли? — возмутилась женщина в обтягивающей черной юбке и водолазке. — Но ты это зря начала. Бросать сложно. Да и целоваться с курящей девушкой как-то не очень.
Злата тогда не бросила. Запомнила. Бросила она через год. В день, когда в первый раз поцеловалась с одноклассницей. По пьяне и на спор. Бросила, имея в виду, конечно, Нору. Потом возвращалась к этой своей вредной привычке, но окончательно бросила года два назад.

Злата достает из кармана пачку сигарет. Вертит ее в руках. Представляет, как она смотрится из любого окна многоэтажек, что ее окружают. Серые монстры. А она маньячка, не иначе.
Теперь она рыжая. И должна легко запоминаться.

Злата. Мать ее так назвала, словно в насмешку над ее серыми бесцветными волосами, а может быть, природа показала свой характер. Посмотрела на бледного голубоглазого младенца в люльке, вздохнула: «Ну какая же ты Злата?»
Злата покрасила волосы в свое восемнадцатилетие. И теперь поддерживает рыжесть, иногда меняя оттенки.

Злате пора домой. Снова делать вид, что она нормальная. Что с ней все хорошо. Делать вид и с отчаяньем ждать, когда в гости придет тетя Нора.

Тетей, кстати, Злата Нору не называла никогда.
— Ну какая я тетя? — смеялась женщина.
И она была права.

Серое небо, казалось, опустилось ниже. Серые дома наступали. Серая Злата, притворяющаяся золотой, солнечной, отправлялась домой.

Злата помнила, что она — серая. Нора тоже должна была.

2
Злата проспала. Отключила будильник вместо того, чтобы его отложить. Первая пара физкультуры потеряна. Но опоздать на вторую — иностранного — нельзя. Тогда Олег Сергеевич точно ее сожрет.
Злата лохматая в одной майке выскакивает на кухню. Неожиданно встречает там Нору.
Нора сидит у окна. Курит. Уже разбуженное и еще теплое осеннее солнце подсвечивает белизну ее волос. Нора одета и, кажется, даже накрашена. Рядом с женщиной чашка черного кофе.
— Проспала?
Злата кивает, опрокидывая в себя стакан отфильтрованной воды. Вода льется по подбородку на футболку. Злата вытирает рот рукой. Нажимает на нужную кнопку кофемашины. Подставляет чашку. Ей надо за пять минут умыться, одеться, причесаться, хотя можно и не причесываться, просто собрать волосы в пучок.
— Я тебя подвезу, — чуть громче говорит Нора.
— Спасибо!

Злата не знала, что у них ночевала Нора, иначе ни за что не выползла бы из комнаты в широкой, местами рваной, футболке и в трусах. Она смотрит на свое стремительно краснеющее отражение в зеркале. Оценивает себя на троечку. Вздыхает.
— Хорошо хоть трусы не с котятами, — думает она прежде чем начать умываться холодной водой.

— Как учеба, Золотце? — спрашивает Нора в машине.
Так ее называет только Нора. Мать всегда ограничивается только именем. Отец… А что отец? Отца Злата помнит эпизодами и уж точно не помнит, как он к ней обращался.
— Все хорошо, спасибо, — отвечает Злата.
Она не в первый раз в машине Норы, но каждый раз особенный. Когда они в машине только вдвоем — еще более особенный.
— Эрика говорит, что ты много времени уделяешь тусовкам.
— Так и говорит — тусовкам? — уточняет Злата. Она смотрит в окно с преувеличенным интересом, лишь бы не смотреть на Нору.

А Нора хороша. Хорошеет, как специально, с каждым днем. И словно не знает, что ей уже за сорок и пора перестать сводить собой с ума окружающих.
Злате чудится, что от Норы пахнет сексом и желанием. Она стесняется представлять себе что-то большее с Норой. Нет, она не девственница. Она избавилась от этого недоразумения с одноклассником, который долго за ней ухаживал. После выпускного. Было больно, неловко, холодно. Злата попыталась представить, что это Нора целует ее в шею, дотошное внимание уделяет груди… Но поцелуи были такие торопливые и мокрые, что от представления на этом месте Норы, стало только гаже.
С Норой Злата смущенно представляет/вспоминает только поцелуи. И в фантазиях именно Нора целует Злату.

— Так и говорит. Ты на каком курсе?
— На втором, — отвечает Злата. Все же поворачивается к женщине, чтобы задохнуться на мгновение, впитать в себя жесткий упрямый профиль и отвернуться. — Не так уж я много тусуюсь, — выделила последнее слово Злата. — Так, только сходила в клуб пару раз с девочками.
— В какой?
— В… — Злата запинается потому что ходит в тематические клубы, она не знает, знает ли их Нора. — В «Попугаи».
— Не слышала о таком. Приличный?
— Нормальный, — отвечает Злата, она не поворачивается, ловит себя на том, что теребит ручку сумки, запрещает себе это делать.
— Осторожнее, в этих клубах всякое бывает, — пророчески предупреждает Нора.

Тревожный сигнал остается незамеченным.

Красная машина рассекает проспект. Нора водит опасно. Часто и резко перестраивается. Но Злата чувствует себя в безопасности. Злата не любит ездить с мамой. Однажды они вылетели в кювет или овраг. Она не знает разницы.

— Я же не одна хожу, — отвечает, а в груди расплывается тепло.

Нора о ней заботится. Волнуется?

Нора непредсказуема, но Злата к ней привыкла. А приступы материнской (как раньше думалось Злате) нежности подарили женщине еще детское сердце безвозвратно. Навсегда.

Кто же знал, что любовь так трансформируется.

Наверное, это от того, что в Злате дурная татарская кровь (так любила говорить бабушка. Бабушка вообще никого не любила — ни татар, ни евреев, ни русских, хотя сама была русской). Генетика, чтоб ее.

Злате было одиннадцать или двенадцать, когда мама улетела одна в отпуск, оставив дочери денег, кредит доверия и свободу. Злата заболела.
Она лежала, завернувшись в три одеяла, смотрела музыкальный канал и жалела себя. Плакать не было сил. Дойти до аптеки тоже.
И вдруг пришла Нора. Спаситель не иначе.
— Щеки горят, ты спала что ли? — спросила женщина, переступая порог.
Злата отвечать не могла. К тому времени, даже слюни глотать было больно. Нора скинула обувь, под руку отвела Злату обратно в постель, запретила укрываться, прохладной рукой коснулась лба, затем губами. Злата запомнила, как тогда пахло от Норы. Вкусно. Удушающе. Женщина, матерясь на мать Златы, нашла градусник, сунула его подмышку Злате. Ушла. Вернулась с холодным мокрым полотенцем. Не внимая вялым протестам девочки, стянула с нее свитер, под которым пряталась скромная белая маечка, обтерла ее.
— Терпи, — говорила она, — терпи, девочка.
А Злата постоянно мерзла игнорируя температуру под сорок. Нора вызывала скорую. Врачу назвалась ее матерью. Злата не удивилась. Она была сообразительным, смекалистым ребенком. Как всякий, что привык попадаться под горячую руку взрослого, понимает, когда лучше прикусить язык и не отсвечивать.
Потом Нора ушла в аптеку, а Злата уснула. Она не плакала. Ведь рядом с ней была Нора.
Она осталась на несколько дней, пока Злате не стало легче. Нора варила суп, заваривала горячий чай, давала лекарства по расписанию, мучила холодным полотенцем, ласково приговаривая: «Терпи, девочка моя, терпи», Нора уходила, и тогда Злата спала.
Нора заходила в квартиру и первым делом, не снимая красного плаща, заглядывала в комнату.
— Ну как ты, Золотце?
И Злата отвечала даже если не могла.

Когда мама вернулась, она спросила: «Скучала?», Злата ответила, что скучала. Она знала, что нужно отвечать. Но она не скучала, ей было хорошо с Норой.

Нора с мамой тогда поругалась. Они частенько ругались.

— Я думала вы с мамой снова не общаетесь, — говорит Злата, чтобы не молчать, чтобы не говорить о клубах.

Злата не скрывает свою ориентацию. Ее просто об этом не спрашивают.

— Не общались, вчера помирились, — отвечает Нора, она проводит розовым острым языком по губам. Злата это видит. Злата сглатывает. — Жарко?

На улице осень. В машине не жарко.

Нора знает.
 

3
Злата не знает, почему назвала таксисту этот адрес. Злата не помнит, как попала в подъезд. Она продолжает захлебываться слезами. Мира не существует. Только горячие, разъедающие кожу слезы, нехватка воздуха. Злата плачет некрасиво. Злата уверена, что красиво плачут только в фильмах. Об этом она успевает подумать, держа палец на звонке и осознавая, перед чьей дверью находится. Тушь смешалась с тональным кремом и пудрой, помада превратила ее в клоуна, беспрестанно текущие сопли Злата утирает концом синего шарфа.

Осознание, куда она приехала, бьет по рукам. Злата убирает палец со звонка, пятится назад. Она готова развернуться на каблуках и бежать, когда распахивается дверь.

— Какого хуя? — вздыхает Нора, кутаясь в теплый длинный халат. — Злата?
Злата в ответ громко икает. Противный звук эхом отзывается в пустом подъезде, она чувствует себя еще более униженной, новая волна рыданий накрывает ее, и девушка больше ничего не видит.
Матерясь, Нора берет Злату под локоть, заводит в квартиру. Сажает на стул у двери. Закрывает дверь на замок.
Смотрит на девчонку сверху вниз, ожидая, когда та успокоится. Ожидание затягивается.

— Синяя? — спрашивает Нора.
— Нет, — с третьей попытки отвечает Злата. — Или да… Была… Но уже нет…
Все с паузами, в которые Злата задыхается, захлебывается соплями и рыданиями.
— Успокаивайся, — бросает Нора и уходит.

Нора ненавидит женские слезы. А еще Нора ненавидит весь мир, когда не высыпается, и, похоже, завтра вместе с ней ненавидеть мир будут ее подчиненные.
— Скажите спасибо Злате, — тоном то ли собственной матери, то ли первой учительницы, произносит Нора в пустой ванной комнате.
Она не собирается набирать теплую успокаивающую ванную, как это сделала бы заботливая тетушка в американском фильме.
Во-первых, Нора не считает себя заботливой и точно не желает в четыре утра воскресения искать в себе эту заботу.
Во-вторых, у Норы в квартире нет ванной, только душ.
Нора устилает пол ванной полотенцами. Соседи бесят, но заливать их не хочется.
Возвращается в коридор. Злата уже не плачет. Сидит уперев локти в колени, прячет лицо.
Нора злится. Нора очень злится.
Ее квартира не приют для перепивших подростков.
Норе хочется Злату ударить, но она сдерживается настолько, насколько может.

— Ну? Хули расселась?

Злата вздрагивает. Поднимает красное заплаканное, распухшее лицо. Нора морщится. Зрелище так себе.
Проституток с точек забирают в лучшем виде.
— Обувь снимай, — зло шипит женщина, жалея о недосмотренных снах, о местах, явно лучших чем это.
Злата тянется к коротким полуботинкам. Сначала пытается снять их так. Потом вспоминает о замке, дергает его, расстегивает, затем зачем-то застегивает.
Нора стоит над девушкой и глубоко дышит. Глаза застилает злость, но женщина удерживает ее в руках.
Не выдерживает. Встает на колени перед Златой. Снимает один ботинок, отшвыривает его в сторону, снимает второй и с силой кидает его в пол. Рывком за руку поднимает Злату со стула, сдерживается, чтобы не дать пощечину. Злата притихла, вжала голову в плечи, но продолжает по инерции тихо всхлипывать. И эта покорность тоже бесит.

Злость кружит Нору, она знает, чувствует, что пора бы остановиться, но не может. Сдергивает с хрупкого тельца кожаную тонкую курточку, бросает ее на пол в сторону вешалок. Пытается рывком стянуть синий длинный шарф, но только туже затягивает его на шее Златы, та пугается, шарахается, ударяется в стену, тем самым сильнее затягивая петлю. Но это женщину не останавливает.
Она разматывает шарф, ударяя его концами Злате по лицу. Злата почему-то не протестует. Терпит.
Нору останавливает широкая синяя полоса на шее у Златы.
Из Норы словно воздух выпустили. Она берет девушку за руку. Ведет в ванну. Там свет лучше, чем в коридоре.
Под яркими лампами она раздевает ее, осматривая.
Синяя шея, синяки и мелкие царапины на руках, которые ранее не были замечены. Покрасневшая грудь. Чистые живот и ноги.
Когда Нора заканчивает свой профессиональный осмотр, Злата дрожит.
— Секс был? — спрашивает женщина.
Злата испуганно мотает головой, потом кивает, затем снова с удвоенной силой отрицания головой мотает.

Одежда валяется под ногами. Нора видит дочь подруги обнаженной. Она видит, что Злата красивая. Она видит тонкую букву «Н» под левой грудью.

— Полиция?
— Нет, никакой полиции, — отвечает Злата.

Нора делает шаг в сторону, освобождая путь к душевой кабинке.

Растрепанная Злата ступает в нее, оборачивается, смотрит на Нору испуганно, Нора сама закрывает.
— Включай погорячее, — говорит она и выходит, чтобы найти для Златы одежду.

Нора знает.
Злата знает.
Они об этом молчат уже почти три года.

4
Разноцветные, но по большей части красные и фиолетовые, фейерверки взрываются в голове, когда большая рука ложится поперек шеи и давит.
Злата думает, что им не стоило ехать в клуб на окраине города. Кто вообще ходит в клубы по воскресеньям? Их любимые «Попугаи» сегодня закрыты, и они выбрали заведение наобум.
— Отпусти, — шипит она.
Но рука только увеличивает давление.
Эта высокая и откровенно толстая баба словно играет с ней. Как кошка играет с полудохлой мышкой.
Они обе пьяные.

Злата видела, что эта женщина, которую в темном переулке легко перепутать с мужчиной, смотрит на нее. Злата предпочла не обращать внимания. Танцевать. Пить то, чем ее угощала Рая. С Раей она познакомилась здесь же. Рая симпатичная. Но Злата заранее знает, у них ничего не получится. Рая тонкая и очень деликатная, внимательная.

Но Рая, ровно как и подружка Златы, Анька, проморгала, когда в поисках туалета, Злата вышла из общего зала.
Не отвечая на топорную игру в гляделки, Злата зло думала: «Бучиха».
И теперь эта бучиха большой неприятно мягкой рукой, не той, что душила, щупала ее грудь, забиралась под платье, грубо сжимала там.
А Злата слабо радовалась тому, что она в колготках, а не в чулках.
Женщина что-то говорила. Ее язык заплетался, но надежды на то, что пьяная равно слабая в этом случае не было.

— Девушка, — окликнула она ее.
Злата обернулась и испугалась.
Правильнее было бы бежать.
Не получилось.
Халявный алкоголь дал о себе знать.

В последствии, когда она выплачется, отболеет на нервной почве ангиной, Злата решит, что ничего не было. Никакого изнасилования. Какое может быть изнасилование без проникновения? 
Девушка просто сотрет из памяти липкие грязные прикосновения. 
Сотрет — сиреневую толстовку.
Сотрет — пивное дыхание. 
Время сотрет синяки и мелкие царапины. 
Аньке она соврет, что просто перепила и словила истерику, потому и выбежала из клуба в слезах и соплях. Дольше других на губах будет держаться вкус кожи и крови, уже в самом конце, когда та женщина, чуть расслабилась в своей безнаказанной игре, Злата, как бойцовская псина, что так любил отец, мертвой хваткой вцепилась в кожу на запястье, и отпустила только, когда кровь наполнила рот, а в затылке от удара о стену разбились фиолетовые колбы с болью.

Злата сотрет свои слезы на плече у усталой ошалевшей Норы.
Но память Норы не стереть.
Нора знает.
Злата помнит о том, что Нора знает.

5
Злата умеет притворяться.

Она умело делает вид, что у них с матерью отличные отношения. Никогда ни полслова посторонним людям она не сказала, что у них в семье что-то не так.
В конце концов, у них проблем не больше, чем в других семьях. Катьку, например, батя бил чем подвернется под руку, однажды отхлестал дочь зарядкой. Зарядка оставила тонкие ярко-красные следы. Катя показывала живот и ноги с каким-то вызовом.
Мать Злату не била, разве что могла дать подзатыльник. В детстве еще щипалась больно. Больно и зло. Но чтобы бить… Один раз дала пощечину, разбив губу, испугалась крови, извинилась даже. Потом долго дома была тишина. Но в тот раз Злата сама была виновата. Переходный возраст дался ей тяжело. Злата сходила с ума.

Злата умело притворялась безжалостной, когда выселяла из комнат папашину жену и ее дочку. Та верещала, что по факту имеет на жилье больше прав. Она была права. Но. Надо было раньше думать и бежать в ЗАГС. Злата была единственной наследницей. И ее не волновало, куда со своими пожитками отправятся «эти две».
Она так и называла их — «эти две».
Злате тогда исполнялось семнадцать. За нее все делала мать. И Злата могла остаться ни при чем. Но она не хотела. Она хотела видеть этих двух. Она хотела скандалить с ними, кричать им обидные слова, топать ногами, махать руками и грозить полицией.
Она хотела сделать им больно.
Злата уже не была ребенком, у которого украли отца.
Злата понимала, что отец ушел от матери сам.
Но она злилась. Он у них был больше и дольше, чем у нее.
Злата ненавидела их за то, что они были ближними. За то, что одна из «этих двух» называла его отцом, чаще, чем это удавалось самой Злате.

Злата притворяется, что ей жутко интересно, что там вещают эти престарелые много думающие о себе лекторы. Злата делает это настолько умело, что начинает нравиться преподавателям. Ее выделяют, хотя она никаких усилий для этого не делает. Эти умные идиоты жадны до молодого внимания и готовы прощать и поощрять. Не все, конечно, Злата не идиотка. И с учебой проблем нет.

Злата умела притворяться, что действительно сочувствует, когда Машка ловила парня на очередной измене. Она утешала, гладила, и соглашалась с тем, что Олег — полное дерьмо. А когда они мирились, то изображала, что верит: в этот раз Олег осознал и изменился.

Она задавала уточняющие вопросы, когда Анька в очередной раз рассказывала какую-то чушь из своей жизни. Аня видела в Злате хорошего слушателя.
А Злата убеждает кого-то, что не винит в произошедшем с ней подругу.

Злата вместе с Норой успешно притворяются, что они только… Кто «только» Злата определить не может. Не хочет себя считать лишь дочерью подруги. Хотелось, чего-то кроме. Смешно.

Зеленые глаза Норы глядят не на нее, в нее. Злата гадает, о чем думает женщина, когда смотрит столь пристально?

Злата встает перед зеркалом в маминой спальне. Руки по швам. Подбородок чуть задран. Она думает, что смотрит так, как смотрела бы Нора. Критично.

Достаточно ли стройна или придется снова сидеть на зеленом чае? Злата с облегчением решает — достаточно. На диете Злате постоянно хочется в туалет, и она хронически мерзнет.

Волосы? Свои волосы она не любит. Помнит, что на самом деле они серые. А еще не умеет с ними управляться. Это Анька по-быстрому соберет хвост, и он у нее и объемный, и элегантный. А Злата может провести перед зеркалом добрый час, уложить волосы, и первый порыв ветра стирает к черту все старания.

Бледновата. С этим ничего не поделать. Даже солярий не особенно выправляет ситуацию. Хотя девушка стоически перед порцией электрического солнца грызет дурацкую морковку. В магазине, расположенном в том же ТЦ, что и солярий, продается уже очищенная.

Лицо симпатично, если не забыть выделить существование ресниц и бровей. По утрам без косметики Злата похожа на слепого кролика. Она покрасила брови и ресницы специальной стойкой краской и теперь не боится нечаянно встретить на кухне Нору.
Крошечная горбинка на носу когда-то была ненавистна. До тех пор, пока Нора, смеясь, не сказала, что это ее изюминка, и если ее убрать, то лицо Златы ничем не будет отличаться от других пластмассовых лиц. Заговорили они об этом, когда вместе смотрели передачу, в которой люди при помощи хирургов делали себя похожими на знаменитостей.
Злата все еще лелеет то заботливое возмущение, родившиеся в Норе, когда девушка сказала, что тоже сделает себе операцию, когда вырастет.

Злата медленно поворачивается, ловя светотень на собственном обнаженном теле. Она гадает, могла бы захотеть это тело Нора?

При желании у Златы проблем с сексом нет. Современный мир. Другое дело, что каждый раз после, представляя на месте любовницы Нору, ей тошно, и она клянется себе никогда больше.

Она может пересчитать своих сексуальных партнеров на пальцах одной руки. Она не считает одноклассника (недоразумение какое-то, а не событие) и не считает то, чего не было. То после чего у нее развилась фобия пьяных женщин. То после чего она не могла смотреть на себя. То после чего она не могла смотреть в зеленые глаза Норы.

Нора знает.
Злата не помнит.

6
Темно. Мама спит. Нора на кухне. Злате тоже полагается спать.
Но. 
Нора на кухне. 

Злата прислушивается к пьяному дыханию матери. Душок распространяется по комнате, приоткрытый балкон не помогает, морозный воздух иссякающей осени проигрывает борьбу с парами спирта и закуски. Злата лениво размышляет открыть ли балкон шире. Ее диван стоит ближе к балкону, и это должно помочь. Утром мать ее за это, конечно, обругает. Скажет что-то вроде: «Это в тебе горячая татарская кровь, а мне холодно, если простыну, работать кто будет? Ты что ли?». 
Чертова генетика. 
Злата промолчит, а может быть извинится. Извинения легко слетают с ее губ. Ей это ничего не стоит. Привычка. Злата встает. Не за тем, чтобы открыть балконную дверь нараспашку. Она убеждает себя, что хочет пить. Пол холодный. Крупная дрожь рождается в животе и распространяется по всему телу. Злата не ищет мягкие стоптанные тапки. Она их любит, но перед Норой за них почему-то стыдно. 

Нора сидит за столом в синей завесе сигаретного дыма. Смотрит на появившуюся на пороге маленькой, залитой тусклым желтым светом, кухне Злату. Девушка предполагала, что после гулянки мама и Нора приедут к ним. Именно поэтому она сейчас стоит перед женщиной в маленьких пижамных шортах и майке на тонких бретельках. Пижама милая. Злате, рассматривавшей себя перед сном в зеркале, подумалось, что она может показаться даже сексуальной. 

Нет, она не думает о том, что у них с Норой может что-то быть. 
Злата еще девственница, но как все это происходит во всех возможных половых вариациях, она знает. 
Спасибо тебе, Интернет. 
Спасибо, Порно. 

Черная пижама с ярко-красными отпечатками губ обошлась матери Златы в триста рублей. Злате она обошлась в первый грубый поцелуй с любимым человеком. Любимой женщиной. 

Нора смотрит на Злату и щурится. Нора еще не смыла макияж, ее черное каре идеально уложено, прямая строгая челка делает ее если не старше, то точно заставляет выглядеть на свой возраст. 
Норе хочется сказать — убери ее. Но она не говорит. 
Злата переводит взгляд на стол. Пепельница и стакан воды. Черная стеклянная пепельница полна белоснежных окурков со следами ярко-красной помады. 

- Я думала, - начинает она дрожащим голосом, - ты не куришь.
- Только об этом и думала? - усмехается женщина. Затем ловит удивленно-смущенный девчоночий взгляд и смягчается. - Иногда.
- Вот почему ты говорила, что с курящей девушкой целоваться неприятно? - спрашивает Злата, все еще стоя на границе между черным коридором и желтой кухней.

Черные брови взлетают, прячутся под челкой. Злата думает, что крашенная в брюнетку Нора не только выглядит старше, но и похожа то ли на татарку, то ли на башкирку, а челка подчеркивает легкий восток в разрезе глаз. Что ж, это может их объединить. Условно, конечно. Генетика, чтоб ее. 

- Не только поэтому, - отвечает Нора, она тушит сигарету, достает следующую и вертит ее в руках, глядя на Злату так, что волнение у нее рождается неожиданно не в голове, а в животе.
Потом девушка будет шутить, что это все чертова диета. Диетами начала увлекаться примерно тогда же, когда увлеклась длинной шеей Норы. 
- Ты почему не спишь? - спрашивает, когда Злата выбирает сторону и вступает под свет кухонной робкой лампочки.
- Пить, - отвечает она и чувствует, что на самом деле очень хочет пить.
Наливает воду из-под крана. Пьет отчего-то торопясь, и тоненькая струйка воды сбегает через уголок рта. 
Злата допивает, вытирает рот тыльной стороной ладони, ставит стакан, опускает взгляд, прослеживая путь мокрой дорожки. Злата видит, что через тоненькую ткань от холода проступают соски. Она поднимает взгляд. И то ли видит, то ли не видит, сама не понимает, внимательный взгляд Норы. Нора не смотрит ей в лицо. Злата падает и продолжает стоять на месте. Розовый острый язык проводит по еще красным губам. Злата закрывает глаза. Выдыхает. 
- Почему еще? - спрашивает она.
Кухня в этой квартире маленькая. Расстояние между ними крохотное. Злата представляет, как проводит рукой по черному шелку идеальных волос, как касается губ, а дальше не может. 
- Целовать курящих девушек, если сама временно не куришь, тоже удовольствие так себе, - отвечает весело Нора.

Злата распахивает глаза. 

- Можно? - говорит она, делая шаг в сторону и кивая на пачку сигарет.
- Не боишься, что мать увидит?
- Нет, она не проснется.
- Все равно не стоит, - отвечает женщина, убирает сигарету, что вертела в руках, в пачку, пачку отодвигает.
- Почему же? - настаивает Злата.

И она падает, падает бесконечно и все еще смотрит на Нору. У Норы глаза осоловелые. Всегда такие были? Или только сейчас? Нора, в отличие от матери Златы, пьет и почти не пьянеет, приобретают блеск глаза, веселость появляется, легкость, но не возникает никакой развязности и стыда наблюдать. А может, это только Злате так кажется. 

- Не дрожи, - говорит Нора, оплетая руками Злату, - я тебя не съем.

Злате хочется спросить: «Точно?», но она не находит сил раскрыть рта, теряется связь между мозгом и речевым аппаратом. 
Она тонет в моменте, который разрывает ей душу и сердце. И будет разрывать тысячи раз после, когда она, лежа одна в постели, будет вспоминать уверенные горячие руки, обнимающие ее, небрежно гладящие, ласкающие, как котенка. Злата чувствует себя маленькой девочкой. Она смотрит на Нору, буквально кричит: «Поцелуй», но женщина только держит ее на коленях и гладит, греет. 

Злата еще не знает, что эта незаконченность после будет мешать ей получить столь вожделенный, возведенный в культ оргазм. 

Злата сквозь туман чувствует, что белье стало влажным. И это пугает ее. Нора смотрит на нее, как изучает, препарирует на составные части. 
Злата кричит: «Поцелуй», делает просящее встречное движение головой. И они, наконец, целуются. Злата тонет. В темноте и ощущениях. Успевает удивиться, что может в это время еще и чувствовать, думать. Губы Норы тонкие, жесткие и требовательные, на них вкус табака и вина. Этот поцелуй мог бы стать самым горьким, но стал самым сладким. 
Они отстраняются друг от друга в момент, когда рука Норы оказывается в опасной близости от груди девушки, она давно уже блуждала-гладила под, но успешно избегала груди. Злата смотрит на Нору и удивительно четко видит морщинки вокруг глаз, тонкие брови, уставшие веки. В Злату ударяет возраст женщины — ровесница матери, но это рождает не испуг, нежность. 

- Тебе спать пора, завтра в школу, - усмехается Нора, убирая руку. Убирая руки.

Холодно не становится. Самое время идти под холодный душ. Становится пусто. 

Злата хочет спросить: «Зачем?», но не спрашивает. Она еще раз уже сама касается губ женщины, та ей не отвечает. Злата не лелеет надежду, что завтра все изменится и между ними что-то будет. Между ними стоит мать Златы и разница в возрасте. 

Утром Злата боится, что Нора ушла. А еще она боится, что Нора не ушла. 
Но она не гадает, Нора все равно не предсказуема, только прислушивается. Мать еще спит. В субботу рано встают только неудачники. 
Место рядом с мамой пусто. Нора спит там, когда остается у них. 
Злата, прежде чем выйти из холодной комнаты, кутается в длинный махровый халат, что с осени по весну живет на стуле рядом с диванчиком. 

Нора не ушла. Нора приготовила Злате яичницу. Натужно веселая Нора шутит о двойках и мальчиках. 

Придя со школы домой, Злата вырывает первую страницу главы по генетике, и стол, которому уже лет тридцать, перестает, наконец, шататься. 

Нора забыла или пытается.
Злата не забудет никогда.

7
Только Норе Злата прощает все заранее.

Прощает трусость.
Прощает непредсказуемость.
Прощает то, что она пропадает, когда ссорится с ее матерью. Она ведь всегда возвращается.
Прощает то, что возвращается Нора не к ней. Прощает сами эти ссоры с бурными страстными выяснениями отношений. Будто бы они любовницы. Будто бы им есть что и кого делить. Кого-то кроме Златы. Прощает и то, что Злату Нора не делит ни с кем. Нет, за то, что не забирает ее всю с потрохами себе.
Прощает грубость и надменность. Ведь это же Нора. Высокомерие — такая же часть ее, как ямочки на щеках, постоянно меняющиеся прически, голос, играющий на низких тональностях.
Прощает даже то, что Нора помнит и не пытается это скрыть, демонстрируя собственное знание во взглядах, молчании, движениях.
Злата прощает ей заранее свое разбитое сердце и неудовлетворенные желания.

Злата не прощает ближних и далеких. Они у нее заранее виноваты, заранее если не обязаны, то враждебны, заранее ничтожны.

Она не прощает мать. За эгоизм, странность, за незаинтересованность.
Не прощает уже мертвого, но никак не желающего забыться, отца. За уход, безразличие, за «этих двух», за то, что не была его дочерью, когда он был жив, но стала, когда он умер.
«Этих двух» она тоже не прощает, готова втаптывать в грязь вечно, но они уже далеко, там где остался отец, его комнаты, их с мамой однушка.

Она не прощает сальные взгляды мужчин и женщин, которых провоцирует сама. Она ходит на грани, но помнит об уроке, которого не было. Она теперь всегда контролирует себя или ей так кажется.

Она не прощает ту, что заронила в ней зерно страха.
Она не прощает себя за приступы паники рядом с выпившими людьми, которые превосходят ее по силе. А по силе ее сорок пять килограмм превосходит большинство.

Она не прощает Родиона Романовича за то, что он большой и улыбчивый, добрый и безобидный в общем-то мужик теперь ее пугает. Она не прощает ему, раздражается, и, кажется, обижает самого безвредного профессора на их факультете. Тот не понимает в чем дело и даже пытается быть мягче и внимательнее к Злате, а это ее только сильнее раздражает. До ненависти. До дрожи. Но Злата умная девушка, она сдерживается.

Злата не злопамятна, просто в ее радуге преимущественно оттенки серого.
Э. Л. Джеймс она тоже не прощает. Понятно за что, оттенки серого теперь навсегда изгажены безвкусицей ее романов.
Мама читала эти книги. Злата после мамы тайком тоже читала.
Мама и Нора ходили на первый фильм вместе, а затем уже на новенькой кухне Нора со смехом обсуждала увиденное. Мама спорила. Они едва не поругались. Но Нора смягчилась и отступила.
Злата отчаянно желала вот так обсуждать с Норой кино, ходить с ней в кино, театры, да просто гулять. Она мечтала об этом, но понимала, что Нора никогда на нее не посмотрит как на равную.

Злата прощала Норе детское поглаживание по голове.
Нора знала, что ей заранее все прощено.
Первая любовь — тварь жалкая и безоглядная.

Первую любовь Злата не прощала. Ненавидела. Холила и лелеяла. Боялась подцепить вирус под названием «разлюбовь». Это снилось ей в ночных кошмарах. Буквально. И Злата просыпалась. Глядела в синий в темноте потолок и ощупывала свои ощущения, как ощупывают конечности после аварии. Целы ли? Собачья верность? Больная и неправильная любовь? Животное желание? Нарисует ли она по памяти отнюдь не светлый образ?

Самое главное, что прощает Злата Норе — это ее наслаждение сильными чувствами юной девчонки. Злата с подозрительной трезвостью и звериным чутьем начинает понимать это однажды. Она думает было, что это предвестник большого и бесповоротного отторжения ею Норы, но ошибается.

И Злата не знает, что чувствовать по этому поводу.
Норе, если она и поняла, что Злата теперь понимает, все равно.

8
Злате кажется, что ее разорвет. Нельзя столько чувствовать и не мочь выразить.

И тогда она начинает встречаться с Ирой. Их познакомила Анька. У Иры такие же ямочки на щеках, как у Норы. Злата любит их трогать, любит заставлять девушку улыбаться.

Златы хватает на три месяца. Она излучает яркую ничем непогрешимую радость. Она дарит Ире желтое беззаботное счастье. У них в отношениях почти все идеально.
Злата не кончает.
Впрочем, Ира верит, что в случае Златы это процесс необязательный.
Злата не врет, что ей нравится сам секс. Пусть высшее существо для нее резонансная Нора, но Злата любит женское тело, любит доставлять удовольствие, ей нравится ощущать, что девушка под ней зависит от ее пальцев, губ, языка.

Они начинают встречаться жарким маем. Много гуляют. Поедают мороженое. Злата наблюдает, как неравномерно Ирина кожа покрывается бронзой. Ира заботливо и густо мажет Злату солнцезащитным кремом из ярко-оранжевого тюбика. Крем жирно пахнет солнцем.

Злате особенно нравится белоснежная кожа Иры, недоступная ничьим взглядам.

В июне они даже выбираются с ночевкой на турбазу. Проводят там три дня. Купаются, много целуются, занимаются сексом, как кролики. Злате нравится, как Ира постанывает и кричит, сама она не издает ни звука, и ее сбивает с толку, даже злит, когда Ира в процессе умудряется разговаривать, спрашивать и даже требовать звукового сопровождения от Златы.

Их отношения расстраиваются как-то разом.

Вскоре после того, как Ира пытается вывести на «душевный» разговор. Злате становится только душно.
Они нашли полупустой пляж. Уже хорошо загоревшая Ира терялась на оранжевом покрывале, бледное тело Златы, наоборот, сильно выделялось. Жарко, но облачно, и Злата надеется не сгореть.
— Скажи, — начинает Ира, осторожно и мягко, но Злату не обмануть, она чует.
— Что? — Злата болезненно всматривается в темную и мутную у берега воду.
— Ты только не обижайся.
И Злата немедленно понимает, что повод обидеться будет веский.
Ира мнется, но спрашивает, не было ли у Златы «травмирующего сексуального опыта». Ира феминистка и ЛГБТшница. Ира очень корректна. Ира пытается быть активным слушателем и понимателем.
Злата пытается остаться спокойной. Но они скандалят.
Заканчивается тем, что Злата Иру больше не хочет.

После долгого отсутствия появляется Нора. Мама Норе, видимо, рассказывает, что у Златы кто-то появился. И в первую же встречу, как всегда на кухне, Нора, что удивительно, все еще коротко стриженная блондинка, шутя и настойчиво спрашивает, как у Златы дела.
— Мама знает, что ты встречаешься с девушкой?
Мама вышла на секунду. Злата чувствует, что в горле у нее бьется заячье сердце.
— Нет, — отвечает она, глядя прямо.
Нора подмигивает.
Наверное, это значит: «Я тебя не сдам».
И Нора начинает приходить чаще. Вечерами. Август щедр на дожди, и они забывают об оранжево-красных закатах на озерах и в парках.

С Ирой Злата натужно общается в сети. Встречается. Они гуляют. Много молчат. Не целуются. Ира знает, что что-то не так. Но терпеливо дает время Злате.

Нора зовет Злату смотреть фильмы с собой. И Злата, конечно, соглашается. Отменяет одну, вторую встречу с Ирой. Сбивается со счета. Врет, чтобы не обижать и все равно обижает.
А они смотрят кино. Нора заботливо предлагает сухарики и чипсы, плед, чтобы накрыть ноги. Злата отказывается. Но Нора все равно накрывает их двоих одним стандартным икеевским пледом.
Когда мама начинает ворчать и возмущаться, Нора лукаво спрашивает:
— Эрика, ты что ревнуешь? Достань лучше большой плед и не ворчи.
Злата видит, что матери не нравится ее частая компания, но она не может ничего с собой поделать. Не может отказаться от присутствия Норы.
— А поехали на дачу завтра? — предлагает Нора.
— Ты же знаешь, что я не могу. Работа.
— Да? Жалко, хорошую погоду обещают, последние дни без дождей. Может все-таки? Или бросишь меня одну?
— Не могу, — отвечает мать. — Возьми с собой Таньку.
— Да ну ее, она вечно всем недовольна. Я зареклась ее с собой брать.

Злата чувствует себя предметом мебели. Фикусом там, например, или картиной.

— Ну Златку с собой возьми, заставь газон косить, а то она у меня совсем белоручка стала, так хоть с дачными работами познакомится.
— Серьезно? — уточняет Нора, глядя в телевизор.
— А че нет? Она ж дома торчит. Или у тебя планы есть, дочь? — повышает мать в звании Злату с мебели до домашней живности.
Злата неопределенно пожимает плечами.
— Значит, поехали — решает Нора.

Злата не думает об Ире.
Злата трясется от предвкушения.
Касаясь под одеялом коленом колена Златы, Нора показывает, что знает.
Нора обещает?

9
Злата собирается беспорядочно. Мать над ней смеется. А затем уходит на работу. Она не подозревает, что для Златы означает эта поездка.

Злата даже не пытается думать о том, что было бы, если бы мать узнала о ее чувствах к ее же подруге. Для матери это, наверняка, немыслимо.

Злата решает, что у них что-то случится на даче или никогда. Злата думает за Нору. Пытается. Она хочет показать, что взрослая. Целая. Что с ней тоже можно. Злате кажется, что именно этого Нора от нее и ждет.

Злата проводит в душе добрых два часа.

Когда Нора входит в квартиру, кожа Златы еще мокрая, но она уже одета, сумка стоит на пороге.
Нора проводит рукой по плечу. Улыбается многозначительно. Злата не справляется с собой и опускает глаза.

Они едут на красной машине. Нора разрешает Злате переключать радиостанции, подпевать. Мать это обычно бесит. Злата высовывает руку в окно и ловит ветер. Смеется. Нора смеется тоже. И это рождает в теле Златы небывалую легкость.

Они заезжают в «Ашан».
Ходят по рядам и забивают тележку всякой ерундой и смеются.
— Как думаешь, мама против не будет, если мы останемся на даче дня на четыре?
— Мне кажется, ей все равно. Хоть отдохнет от меня.

И они снова едут. Мимо коттеджных поселков, мимо куцых придорожных лесов. К дому у озера. Точнее у реки и на обрыве.
Злата бывала уже здесь. Всегда вместе с матерью.
Ей нравилась маленькая уютная деревянная дача, прятавшаяся в яблонях.
Нравилась веранда, обшитая почти рыжим деревом.
Нравилась тишина, некоторая степень запустения, когда есть легкий беспорядок, но все еще удобно. Дача Норы была, конечно, не о грядках. Вдоль забора росла малина, смородина, у той части забора, что выходила на обрыв росли груши и вишни, шиповник. Все остальное заросло многолетним не особенно ухоженным газоном.

— Работы и правда найдется, но не много. Ты не против? — спросила Нора, заезжая на участок.

Гаража не было, машина оставалась на выложенном плиткой пятачке земли.
На этой плитке под проливным дождем носилась тринадцатилетняя Злата. В конце концов, она упала плашмя. Разбила руки и подбородок, как-то умудрилась ушибить живот.
— Я же говорила, — вздохнула тогда мать. — Падать даже не умеешь, вся ты у меня какая-то неуключина.
Злату щедро помазали зеленкой. Соседский мальчик дразнил ее Халком. За это она его поймала и пару раз пнула куда придется. Они быстро помирились.

Злата и Нора вместе скосили подросшую траву. Злата уставала, но радовалась, как ребенок. Она еще никогда не работала газонокосилкой. Нора смотрела на ее энтузиазм и улыбалась.
— В баню бы, — задумчиво произносит женщина, когда с травой было покончено. — Или обойдемся душем?
Злата мокрая и грязная, травинки налипли по всему телу. От ее утренних стараний ничего не осталось.
— Можно и баню.
— Сиди тогда, я быстро, там на газу.
— А траву собирать не будем?
— А зачем? — Уже поднявшаяся Нора осматривает участок. Злата сидит и снизу вверх любуется сильной фигурой женщины, голой, блестящей от пота бронзовой кожей. — Вообще-то, наверное, надо, так симпатичнее будет. Давай ты пока соберешь, а я с баней разберусь, она на газу, поэтому недолго будет. Шланг протянуть, воду набрать. Потом я к тебе присоединюсь? Ты ведь видела где инструмент?

Злата видела. Небольшой железный сарайчик с проступающей местами ржавчиной. Слишком маленький, чтобы быть гаражом для машины. В нем и нашлось что-то похожее на вилы. Злата работает на совесть, мыслями улетая далеко, она не увлекается, как обычно. Сгребает зеленую, местами почти белую, иссохшую траву, тщательно, словно вычесывая старого доброго пса.
Мысли о том, что будет, мешаются с тем, что было.
Злата знает на что она готова, но не знает хочет ли этого Нора. А с другой стороны, не ради этого ли они сюда приехали?
Злата готова рискнуть, понимая, что в любом случае не получит ничего больше секса. Жив был в памяти тот поцелуй, что мучил и утешал уже несколько лет. Иногда Злате даже казалось, что не было ничего, приснилось, она все придумала. Но тогда слишком отчетливо вспоминались губы женщины, их вкус, руки — нежные и ласковые, даже будто бы робкие. Никто никогда не касался ее так. Никогда она не хотела настолько, что одних мыслей о поцелуе было достаточно, чтобы задуматься о смене белья.

Злата заранее понимает, что просто секса ей будет мало, что душа в который раз вывернется наизнанку, будет пропущена через мелкую терку. Злата знает, что будет насиловать себя воспоминаниями о том, что не повторится. Но это будет потом. Злата хочет урвать себе кусочек этой женщины, над которой не властны года, которая зачем-то украла ее детское сердце и взрастила до женского, согревая случайной лаской, не поддающимися прогнозу вниманием и заботой.
А еще где-то в глубине души Злата все-таки надеется. Она любит и поэтому не может убить надежду. Когда она перестанет любить, тогда перестанет и надеяться, ждать чуда, которого не случится. Она редко и тайно от самой себя рисует их счастливое будущие мелкими штрихами-мазками, картинки настолько безотчетные и сиюминутные, что целая картина будущего не складывается. Злата знает, что если позволит себе мечтать, то эти мечты в конце концов ее убьют. Она поддастся порыву и выйдет в окно. И самый худший вариант будет, если она выживет.
Поэтому Злата идет на осознанный акт причинения себе боли. Ей себя не жалко. А может быть жалко настолько, что она уже не выдерживает и идет на риск.

Злата не замечает, как к ней подходит Нора. Она откликается на прикосновение к голому плечу. Солнце собирается ложиться спать, и Злата уже не боится сгореть.

— Пойдем? Прости, что бросила тебя здесь, провозилась дольше, чем думала. А ты шустрая.

Злата моргает, выныривает из снов, осматривает поле собственной деятельности. Она может собой гордиться. Трава почти убрана. И без нее, скошенной, убитой, газон выглядит лучше.

— Мне надо взять вещи…
— Я уже все приготовила, — говорит Нора, забирая из рук Златы грабли, совсем не похожие на те, что нарисованы в букварях. Нора бросает их на землю. Берет Злату за руку. — Полотенца, халат, шампуни… ты же не будешь одеваться сразу после бани?
Злата кивает.

Они по очереди, не глядя друг на друга, смывают с себя рабочий пот и траву. Затем, завернувшись в тонкие бежевые полотенца, сидят в парилке. Разговаривают. Смеются. А потом начинают целоваться. Губы Норы спустя почти четыре года такие же нежные и жесткие, уверенные, сладкие и желанные. У Златы кружится голова.
— Нам надо выйти, — говорит женщина, — иначе у кого-то из нас будет тепловой удар.

Они выходят в предбанник. Кажется, так это называется. У Златы из головы исчезли все определители.
Баня у Норы добротная. И комната перед парилкой уютная, большая. В маленьком холодильнике их ждет пиво в стеклянных коричневых бутылках.
Злата буквально ложится на деревянную скамейку. Нора вручает ей пиво.
— Если хочешь, я тебе бочку наберу.
Бочка стоит в закутке между парилкой и предбанником. Взрослые отчего-то любят наполнять ее холодной водой и с криком плюхаться туда. Бочка настолько большая, что выше Златиной головы.
Злата морщится. Нора ей улыбается. Злата делает глоток пива и ставит бутылку на стол. Требовательно смотрит на Нору.

Они целуются долго. Но полотенца остаются на них, бронежилетом прикрывая грудь. До тех пор, пока Злата сама не тянется к узелку на Нориной груди. Полотенце отступать не хочет, и его приходится дернуть. Оно в лучших традициях постепенно открывает вид на красивое тело. Злата упирается взглядом в голое плечо и не смеет взглянуть дальше, пока с нее самой не падает полотенце.

Злата задыхается желанием и нежностью, когда все-таки смотрит на обнаженную Нору. Ей хочется одновременно быть самой невесомой и ласковой, а с другой — больно сжать, забрать себе как можно больше.

Нора садится на нее, и рукам Златы теперь простор. Она теряется в многообразии всего доступного. Тонет в бронзовой коже, обласканной заграничным солнцем, захлебывается белоснежной невинной кожей груди, не смотрит ниже, еще не может себе позволить. Нора методично целует, лаская руками то шею, то грудь, то живот, тоже не опускаясь ниже.
Когда впервые губами Злата касается груди Норы, земля не расступается, но девушку пронзает дрожь и прошивает игла страха. Злата боится сделать что-то не так. Боится сделать больно, неприятно. Боится разочаровать. Боится, что Нора после этого никогда больше ее не захочет. И этот страх едва не заставляет ее отступить, сбросить с колен женщину и утопиться в бочке. Но есть только сейчас. И в конце концов, Злата не девственница, она не первый раз ласкает женщину.
Злата пускает в ход язык, правая рука ложится на грудь. Рука женщины сжимает шею и девушка понимает, что делает все правильно. Ей до одури нравится пробовать на вкус, узнавать, делать то, о чем даже не мечталось. Ее приводит в восторг, содрогающиеся мышцы плоского живота Норы, когда Злата лишь проводит рукой по внутренней стороне бедер. Она умирает, когда Нора вжимается голым телом в ее тело.
Она готова разделить собственное тело на части, множа ощущения. Тяжесть тела женщины. Мягкость груди, вжимающаяся в нее. Твердость сосков. Влажность кожи. Запах, который не описать, не воссоздать ни одному сумасшедшему парфюмеру. Ощущение мягкости там. Да, Злата, входя сначала двумя пальцами, затем тремя, все равно определяет это как «там». Ей льстит влажность женщины, ее сбитое дыхание и то, что руки уже не ласкают, а сжимаются на ее плечах. Больно, но это заставляет двигать рукой резче, активнее.
Сначала Нора издает полустон в самое ухо Злате, отчего та готова взорваться немедленно, но почему-то не взрывается, затем убивает крик, прикусив губу, изгибаясь, исчезая, сама насаживаясь на пальцы девушки. Они замирают.
Ожившая Нора целует девушку в висок. Отстраняется, но с колен не слезает. Смотрит на Злату пристально, Злата взглядом отвечает. Нора тихо смеется. Целует лицо девушки куда придется. Затем берет пиво со стола. Оно еще холодное. Пьет сама, поит Злату. Злата не прекращает держать женщину в своих руках. Она запоминает. Нора обливает ее пивом, извиняется, а затем прикусывает ее нижнюю губу. Она так и продолжает то целовать, то кусать, опускаясь ниже, уделяя внимание груди, и Злата чувствует, что она уже где-то около пика. Злата пугается. Что если не получится? Что если Нора решит, что она какая-то дефективная? Этот страх сталкивает девушку вниз.

Но.

— Не бойся, — шепчет Нора. — Я не сделаю тебе больно, если ты этого не захочешь.

«Сделаешь, обязательно сделаешь», — думает Злата. И она за это не винит Нору. Это жизнь.

Нора целует так и там, как никто не целовал Злату. Нет, это не интимное междуножье. Это всего лишь место за ухом, само ухо, подмышка, кожа под грудью, шрам на животе. Неожиданные для Златы места. И каждый раз подбрасывает ее до небес, но не отправляет в космос.
Нора шепчет между поцелуями о том, какая красивая и нежная Злата, какая хорошая у нее кожа, соблазнительная грудь, о том, какая она вкусная.
Вдруг это не раздражает. Расслабляет. Шепот женщины Злата слышит на границе сознания. Нора ничего не спрашивает, Злата бы ответить не смогла. Когда Нора целует ее чуть выше колена, с губ Златы неожиданно срывается стон. Злата не сразу понимает, что это ее стоны, непрекращающиеся, подталкивающие к развязке. Она замолкает, но влажный язык и ток, заставляющий напрячься мышцы, сжать пальцы ног, освобождает ее крики из-под ареста.

— Ты ведь не девственница? — спрашивает Нора, когда они вдвоем лежат на деревянной скамейке в парилке.
Это могло бы убить все волшебство, если бы не первый в жизни оргазм.
Злата внимательно смотрит на женщину, ее любовь не обманывает, она видит возраст женщины. Злата мотает головой. Нора целует ее в плечо.

Они выходят из бани уже в темноте. Идет дождь.
Они держатся за руки.
Это ложь.
Злата знает, но надеется.
Нора не знает и не надеется.

10
Они проводят четыре дня вместе.
Злата не задает вопросов. Не спрашивает почему Нора не на работе. И уж тем более не задается вопросами о том, что будет. Злата думает, что знает.
Злата не прикасается к телефону. Не вспоминает об Ире. Ей пару раз болезненно хочется сфотографировать Нору. Разделить ее на кусочки. Чтобы составлять свой собственный идеальный пазл.
Сохранить Нору такой, какой видит она ее.
Белоснежный ежик волос и загорелый лоб.
Ямочки на щеках.
Треугольник родинок на челюсти, там, где не видно постороннему. Злата замечает его, когда Нора опрокидывает шею для поцелуев.
Родинка справа. Между ребрами.
И улыбка. И грудь. И живот. И мышцы пресса.
И длинные бронзовые ноги.
И родинка на границе между загорелым и нетронутым солнцем.
Злата не фотографирует. Запоминает и узнает. Остервенело, мучая собой, задыхаясь от восхищения.
Ей хочется сказать, закричать: «Я люблю тебя», но она сдерживается, а когда не говорить становится особенно трудно, закусывает кожу на запястьях. Она знает, что это лишнее. Она это еще помнит, еще в силах за это держаться.
Нора о чувствах вообще не говорит. Но рядом с ней Злата чувствует себя особенной. Золотой.
Когда Нора целует Злату, та не задается вопросами.

Утром они идут к озеру через заднюю калитку, прячущуюся в кустах шиповника. Земля, обнаженная обрывом, глиняная, рыжая, скользкая.
Злата поскальзывается. Нора крепко держит ее под локоть. Но девушка проезжается рукой по земле. Ее пальцы оранжевые, она проводит рукой по серым шортам.

На песочном пляже пустынно. Солнце на горизонте борется с тучами. Злата плавает плохо и барахтается на мелководье. Нора плавает хорошо и скрывается где-то на середине широкой реки. Злата напряженно всматривается в воду, держа всегда на виду белоснежную голову Норы. В случае чего из нее помощница никакая, но она волнуется. Нора, как нарочно, много плавает под водой.
Она оказывается рядом, выныривает, улыбается, шепчет на ухо: «Расслабься».

Они уходят, когда ветер не оставляет солнцу шанса их отогреть. В это же время на пляж приходит компания. Злата в их сторону не глядит. Самый старший среди них ее узнает. Это его она как-то отпинала. И он видит, как двое поднимаются по обрыву вверх, игнорируя легкий путь в обход, глиняные ступеньки, которые в земле проделали энтузиасты, покатые. И девушка поскальзывается. И теперь влажные ноги в широких рыже-красных полосах. Они хохочут. Парень от них не может оторвать взгляд, не может определиться кто его привлекает больше: взрослая блондинка со спортивным телом и тяжелым взглядом или маленькая и хрупкая рыжая «мисс грация».

А они забираются наконец-то наверх. Находят калитку. Смеются. Много смеются. Злата смелеет и ловит женщину в царстве растительности. Целует. Нора сначала поддается. Перехватывает инициативу неожиданно, Злата пугается на мгновение, когда рука Норы сжимает ее шею сзади, а потом понимает, что не боится.

За этой женщиной хоть в огонь, хоть в воду.

Нора целует ее в лоб, когда подает руку, и Злата встает с колен. Злата прикрывает глаза, вбирая в себя весь мир.

— Мне нравятся твои волосы, — говорит Нора, — тебе идет цвет.
Они лежат на залитой заходящем солнцем веранде. Спутанные волосы Златы разметались по серой подушке, она медленно и глубоко дышит, смотрит на Нору и молчит. Злата много молчит, наблюдает, не в силах поверить, что это реальность. А может быть, ей и не стоит убеждаться в реальности происходящего, все ведь кончится. Все ограничено рамками этой старой дачи.
— А мне твои, — заторможено отвечает Злата через некоторое время.
И она не лукавит. Ее раньше восхищала частая смена имиджа Норы, когда она пропадала и появлялась вновь, сложно было угадать, какая она вернется. Злата даже смутно помнит оттенок баклажана на длинных волосах. Помнит мелирование. Разное. Модное в то время. Нора была брюнеткой, блондинкой, рыжей и красноволосой. Короткий белый ежик держится неожиданно долго. Он Нору молодит, а еще придает агрессивную сексуальность ее лицу.

— Когда ты сделала это? — спрашивает Нора, задерживая палец на тонкой простой букве «Н» под самой грудью.
Эта буква остается недоступной взгляду даже, когда Злата в белье.
Ире Злата сказала, что это означает «Нет», просто целое пусть и короткое слово ей на себе нести не хотелось.
— Что значит «нет»? — нахмурилась тогда Ира.
— Нет и все. Всему нет.

— В одиннадцатом. Подруга делала себе татушку, а мне нахаляву залепили букву.
Нора не спрашивает, что она значит. Она знает.
— Ты ведь могла получить заражение.
— Но не получила, — лениво отвечает Злата. — На самом деле, там все чисто цивильно было.
— Господи, как ты выражаешься, — смеется женщина, целует Злату в эту самую букву.
Злата думает: «Теперь ты точно всегда со мной, никуда не денешься, даже если снова исчезнешь на полгода».
Злата и не ведает о том, что в этот момент пророчит самой себе.

Вечерами они выходят в сад. Вытаскивают с собой большой синий матрас, кутаясь в коконы пледов, смотрят на звезды и любят друг друга.
На улице ночью прохладно, но им это не мешает.
Злата с восторгом отмечает то, как Нора следит за тем, чтобы она оставалась в тепле. Даже в тот момент, когда целует ее там.

Эти четыре дня они перманентно пьяные пивом из коричневых бутылок, белым вином, поцелуями и сексом.
Злата не перестает задыхаться от восторга, любуясь телом женщины.
Она наконец получила то, о чем мечтала с подросткового возраста, и то, о чем она не смела мечтать.

— Ты ведь понимаешь…? — Начинает Нора, и у Златы темнеет в глазах, отключается слух. Она понимает, знает наперед, но зачем говорить об этом вслух? Так унизительно!
Злата, сжав челюсти, кивает. Садится в машину.

Они уезжают с дачи на закате.

Злата смотрит в окно на небо, извращающее себя красно-оранжевыми оттенками, на зелень, уже дышащею осенью, на полосу почти черного асфальта. Куда угодно только не на Нору.
Злата не открывает окно, не переключает радиостанции, не подпевает песням.

Нора временами поглядывает на нее и упорно молчит. Девчонка на переднем сиденье похожа на побитого котенка, и в такие моменты Нора готова взять ее на коленки, утешить, пообещать, что мир обязательно будет к ней добрым. Именно усталая, раненая Злата затрагивает в ней что-то инстинктивно-звериное. Нора сжимает руль. Она не жалеет ни о том, как они провели это время, ни саму Злату.

Нора убеждает себя, что не умеет жалеть.
Злата ненавидит себя, но наполняется изнутри теплым огнем надежды.

11
Нора пропадает на полгода.
 
За это время Злата некрасиво рвет отношения с Ирой.
Ей, в общем-то, казалось, что все и так понятно, но тактичной и очень прогрессивной Ире потребовалось расставить точки. Злата в их последнюю встречу упорно молчит, ограничивается короткими отрицаниями.
— У тебя кто-то есть, да? Кто?
Злата даже мысленно не позволяет дотронуться этому разговору до Норы, она не хочет пачкать женщину подозрениями, обличениями Ирины.
— Да у тебя же на лице все написано! — возмущается Ирина.
И она права.
Но.
Тогда еще Злата не знает, что быстро и неловко прощаясь с Норой в ее машине, почти не видя ее из-за темноты, она видит ее в последний раз перед долгой разлукой.
Тогда еще Злата полна разрушительной энергии счастья, весь мир ей подвластен, весь мир любим. И она, кажется, даже готова справиться с тем, что это никогда не повторится.
Потому что она любит. А значит, надеется. Значит, ждет.
 
Ее же собственное счастье убьет ее на пять месяцев. Накроет тяжелым белым одеялом. Накроет глухотой и немотой. Белое. В черном все-таки прячется надежда.
Это будет тяжелее чем те, другие разы, когда Нора необъяснимо исчезала из их с мамой жизни. Ведь девушка знает, как это быть с Норой. Просыпаться с ней, завтракать, лениво валяться, позволяя себе обнимать, целовать, зарываться носом то в ямочку ключицы, то в короткий ежик волос на затылке. Она знает, как дышать Норой. Как любить ее безудержно, грубо и ласково, облизывая после нее свои пальцы, пытаясь запомнить вкус. Она помнит ее губы у своих губ. Она помнит ее губы и язык везде. Кажется, что нет в ней, на ней места где не было бы Норы, не было бы ее запаха, ее губ, рук, языка, памяти о ней.
Злата полна Норы. Ее мир полон Норы. Даже ее собственная мать — это напоминание о Норе.
 
— А где Нора? — спрашивает Злата примерно через две недели после поездки.
— А я знаю? — отвечает мать зло. — На блядках, наверное.
И Злата понимает, что они снова поругались, а она пропустила этот момент.
— Че вы опять? — спрашивает, упорно глядя в чашку с зеленым чаем.
— Не твое дело, — обрывает мать.
Мать с самого утра не в духе, что-то там с арендой магазина. Злата могла бы догадаться, что спрашивать нужно в другой момент, но она не выдерживает. Слишком скучает. Ей бы хотя бы видеть.
— Соскучилась? Возьми да позвони, вы же теперь подружки.
 
Злата не отвечает, мать оставляет ее в покое.
 
Злата остается за столом.
 
Она вспоминает, что когда отец и мать еще были вместе, отец ненавидел Нору. И этого не скрывал. Маленькая Злата в Норе души не чаяла и тоже не желала это скрывать. Она ластилась к чужой женщине, как котенок, получала свою порцию внимания, конфет или иной презент, а взамен отдавала беззаветную детскую преданность.
— А где мама с Норой? — спросила как-то Злата.
Злате было лет пять. И она помнит этот момент очень четко.
— На блядках, — пробурчал отец.
Он никогда не стеснялся в выражениях, не обращая внимания на то, что рядом с ним дочь. К ее уже взрослому удивлению, мат не прилипал к детскому лексикону, если она понимала, что это мат.
Уже будучи взрослым человеком Злата мат не любит.
В другой день или в этот же
(кладовка памяти не уточняет)
мама с Норой сидели на кухне, долго пили кофе и беседовали. Злату отправили играть в комнату. Злата бегала туда сюда.
— Мама, Нора, — с криком в очередной раз прибежала на кухню девочка, — а вы в следующий раз возьмете меня на блядки?
 
Нора хохотала. Мать злилась.
 
Этим же вечером мать и отец громко поругались. Злата чувствовала себя виноватой, но она ведь не знала, что это плохое слово. Злата не поняла, почему отец взорвался, и вот уже он кричит, а не мама. И часто повторяется: «Нора, Нора, Нора».
 
— Где Нора? — спрашивает саму себя Злата и отвечает себе же.
Она ведь понимает.
 
Но. Поначалу Злата думает, что если Нора временно пропала из жизни матери, то ей не обязательно пропадать совсем.
Злата ждет.
Злата дышит воспоминаниями. Она засыпает и просыпается с картинками прошедших долгих выходных, с ощущением того, что Нора спит на соседней подушке.
Дни идут.
Злата перестает улыбаться и не замечает, когда это случилось. Просто Анька заглядывает ей в лицо, смотрит долго, внимательно, и робея, все же спрашивает:
— Злат, случилось что? Умер кто?
— Нет, с чего ты взяла?
— Просто ты не улыбаешься.
— Тебе показалось, — вздыхает девушка, — сама понимаешь, начало учебы и все прочее…
 
Злата анализирует и понимает, что действительно не может заставить себя улыбаться, разговаривать. Она медленно, но верно сводит на нет все общение. Остается только университет и дом. Дома она может молчать. Мама сама не особенно разговорчива, ей достаточно знать, все ли хорошо с учебой. Она даже довольна, что ежевыходные походы в клуб прекратились. Правда, прекратились они еще прошлой осенью. Тогда Злата осознанно прекратила ходить по острию ножа.
Злата не ест. Она может не есть сутки, двое, а потом сдается, если руки начинают трястись, а в глазах темнеть. Она со злостью впихивает в топку организма первое, что подворачивается под руку.
Но Злата не перестает краситься. Потому что никогда не знаешь, когда вернется Нора.
Она в ванной комнате, устлав пол газетой, состригает волосы по плечи. Получается криво, но если собрать в хвост, то не заметно. Две золотых полураспустившихся косички лежат на черно-белой газете, Злата смотрит на них долго и не плачет.
 
Она начинает выть, буквально орать, когда находит в шкафу у матери белую футболку Норы. Она опознает ее совершенно точно. Мать таких не носит. А еще она пахнет Норой. Злата помнит эту футболку на ней. Она зарывается лицом в ткань и воет в нее. Воет пока хватает воздуха, пока не начинает задыхаться.
У Златы через два часа защита курсовой. Злата испачкала первую белую блузку капнувшим блеском для губ. Вторую прожгла в спешной глажке. Кажется, ее вообще не стоило гладить, но та была как из задницы. У Златы больше белых блузок нет. Старые школьные, которые она носила в одиннадцатом, стали ей в груди малы. Поэтому Злата лезет в шкаф матери.
Злату трясет, но она едет на защиту, наплевав на блузку и принципиального профессора Пирогова. Ей буквально поебать.
Так твердит себе, не любящая мат, Злата.
Повторяет как мантру, разделяет на слоги, сжимает до одного слова.
Поебать.
Злата курсовую не писала. Заказала и надеялась, что внешний вид в стиле паиньки прибавит ей баллов, но не сложилось, не срослось.
У Златы проблемы с учебой. Но неожиданно выручают одногруппники, дают списывать бесконечные практические, прикрывают, твердят ей: «Злата, давай, не расслабляйся». Преподаватели еще помнят ее стремления. Она держится на них. Но все равно к третьему курсу приобретает первые хвосты.
 
После защиты курсовой.
Хорошо.
Злата едет к Норе.
Она знает, что нельзя подниматься наверх. Она заходит во двор, становится в тень деревьев и смотрит на окна без признаков жизни. У Златы в носу запах Норы с футболки.
 
Она едет домой. Запирается в душе. Включает воду погорячее и воет, воет, воет. Она задыхается и продолжает выть. Она кашляет и продолжает выть. Ее тошнит выпитой водой прямо в ванную, в которой она сидит.
И ей даже хочется захлебнуться этим всем окончательно, но почему-то не получается.
 
Она живет с Норой в голове. Здоровается с ней и желает спокойной ночи. Думает, интересно, а что Нора делает сейчас?
 
Перебирает вещи, которые в этой квартире связаны с Норой. Вот этот вот плюшевый медведь и пылящийся на полке фотоаппарат, который ей подарила она, и пепельница, купленная в дом специально для нее, и толстовка, в которую кутается Злата, потому что она не ест, и ей постоянно холодно. Потому что Нора. Толстовка, привезенная откуда-то издалека. И магниты на холодильнике. И солнечные очки. И дорогой флакон духов, который Злата экономит.
 
И Злата неожиданно обнаруживает, как много вещей ей подарила, купила без повода Нора.
 
Ее комната мелкими стежками прошита Норой.
 
Злата останавливается на пороге комнаты. Смотрит на окна. Она представляет, как медленно подходит к окну, открывает сразу две створки. Возвращается и с разбегу выходит в окно. Злата представляет это очень легко. Тело даже дергается — вперед.
Но в Злате еще живет надежда.
Глупая, глупая, униженная тварь.
Злата падает на колени. Ее словно ударили в живот.
Злата воет, воет, воет.
И задыхается.
 
В конце января Злата идет с подругой в кино.
— Представляешь, — говорит она, — мы с тобой не виделись почти пять месяцев.
— Правда? — удивляется Злата и осознает, что эти месяцы не жила. Не слышала. Не видела. Не дышала. Задыхалась.
 
«Я же себя похоронила, — ошарашено думает она. Эта мысль словами подруги врывается в сознание, поселяется там, тормошит и будит. — Как я могла потерять полгода? Как могла?»
 
Она не забывает о Норе, она носит ее под сердцем. Но принимает решение пытаться жить. А еще она надеется, что Нора каким-то неведомым образом почувствует и появится.
 
Дома Злата стирает футболку, которая уже почти и не пахнет. Прячет ее на дне шкафа, перед этим поцеловав. Мама, кстати, спрашивала о ней, Злата соврала, что не понимает о чем она. Злата привычна врать.
 
Нора всегда появляется, когда уже вот-вот и устанешь ждать.
А Злата надеется. Она любит. Сегодня и вчера, а значит, и завтра.
 
«Скоро я перестану тебя ждать»

12
Злата осознанно рискует.
Идет через темные гаражи. Дорога светлее, пусть и немного длиннее, остается слева и позади.

В мире Златы не существует ее смерти. Не существует людей, способных ей навредить.
Злата вытаскивает один наушник, заправляет за цепочку с крестиком. В мире Златы Бога не существует. Есть только Нора. Уже года три Норы очень много.

Злата вдруг чувствует вкус ее губ. Тот, что уже почти признан приснившимся, тот что все еще волнует. Тот поцелуй, что она не может ни с кем разделить, чтобы словами умножить, утвердить его существование.

Злата задержалась у одноклассницы. Они играли в симс и болтали о всяком. Об очень простом всяком. О мире, в котором нет влюбленностей в ровесниц собственных матерей.
Ноябрь. Снег не выпал еще. Все вокруг голое, темное, пугающее, но Злата не боится, она не привыкла бояться.
Ее не окликают. Просто тонкая высокая фигура с сигаретой в зубах выступает вперед и спрашивает, куда она идет.
— Домой, — спокойно отвечает Злата, но чувствует, что руки и ноги трясутся. Она гадает, успеет ли вытащить из кармана ключи, сумеет ли взять их так как надо, дотянется ли ударом.
Она осматривается и не видит компании. Значит, убежать будет немного легче.
— Проводить? — спрашивает, выпуская дым ей в лицо.
Злата отказывается, трясет головой, прячет руку в кармане.
Но ответ не важен, парень берет ее под руку. От него пахнет пивом. Злата надевает кольцо на пальцы. Расправляет веером ключи от дома.
Парень чувствует себя хозяином положения.
Злата не знает, что он задумал, может быть, это только издевка? Попытка напугать? Ей бежать или наоборот встать столбом? Ее шаги медленные и маленькие. Ее сердце бежит и не думает притормозить.

Фиолетовая паника разламывается во рту, заливая глотку.

Злата выдергивает руку. Парень успевает схватить ее за куртку. Она второй рукой ударяет куда-то в область шеи. До лица не дотягивается.
«А теперь беги», — приказывает она себе голосом Норы.
И она бежит, выбегает в освещенный двор, перебегает дорогу, ей сигналят вслед. Она бежит до своего подъезда. И только в нем обнаруживает, что ключами, точнее кольцом от них, содрала себе кожу на указательном и среднем пальце. Тонкие полоски кожи висят, Злата цепляет один за другим их зубами. Откусывает. Кровь заливает руку. Много крови. Злата с восторгом осознает, что ее пронесло.

Маме врет, что поцарапалась случайно. Не врет, что о ключи.
Мама верит потому, что Злата не отличается ловкостью. Однажды она совершенно случайно и на глазах у матери уронила нож на ногу так, что он торчал из стопы.

Злата с тех самых пор изредка, но ходит по краю. Осознанно, а иногда нет.
Она не пытается привлечь к себе внимание, просто в ее мире с ней ничего не может произойти, ведь тогда и мира не станет.
Мир невозможен без нее и без Норы, которая приходит в этот вечер и приносит Злате новую книжку в твердой обложке. За книгами Злата ходит в библиотеку. Мама отказывается тратить на них деньги.
— Вон шкафы полные, читай.

Потом, когда отец умрет, а они переедут, большая часть бабушкиных книг останется стоять столбиками у мусорных баков до тех пор, пока их не разберут.

Злата еще не знает о боли много, но знает, что это будет связанно с Норой.
Злата помнит о вырванной страннице из учебника по биологии.

Нора сделать больно не хочет, но и беречь людей не в ее правилах.

13
Злата приезжает к Норе в среду, восьмого числа.
Она обязала себя притворяться жить. И притворялась. Делала вид, что не ждет.
Гуляла, вспоминала как это смеяться, однажды целовалась, и пару раз сходила в клуб с Анькой.

Злата ненавидит всех спортивных женщин, которым на вид около сорока. Во всех их она ищет Нору.
Ищет Нору взглядом.
Замирает, когда в толпе видит ее куртку, когда мимо проезжает ее машина, когда кто-то говорит не ее, но похожим голосом.
Она, как собака Павлова, дергается каждый раз, когда поблизости возникает хотя бы намек на присутствие Норы.
Каждый раз ее бьет плетью.
Ядовитее и безжалостнее всего (кроме матери, которая, как и Злата, вся о Норе, и вещей) запах тех духов, что были на женщине в те дни. Злата едет в лифте и однозначно различает их в сжатом пространстве. В глазах темнеет, в груди бьется надежда, она лопается и разливается ядом, когда Злата понимает, что в квартире женщины нет.

Злате могло показаться, что она отпускает. Но стоило ей обмануться, и боль возвращалась, била по лицу наотмашь, трясла ее за плечи, сворачивала в бараний рог и пыталась заставить вернуться в темную сырую яму.
Злата боролась.
Не могла только управлять снами. И чем активнее и артистичнее Злата играла в жизнь, тем чаще ей снилась Нора.
Злата хотела спросить: «За что ты мучаешь меня?», но понимала, что женщина и не ведает о том, к кому приходит по ночам. Это все мозг в сговоре с сердцем. Садисты. Мазохисты. Моральные уроды, в общем.

В конце января Злата слышит, что мама разговаривает с Норой по телефону.
Надежда разгорается, согревая душу, кружа в лукавом танце.
Если они помирились, значит, Нора скоро появится.
Январь кончается, а Нора не появляется.
Но Злата знает, что мама с ней видится, передает привет и ничего не получает в ответ.
Кончается февраль.

Злата злится. Высказывает все воображаемой Норе.
«Сложно тебе просто прийти в гости, дать на тебя посмотреть?
Зачем надо было заполнять меня собою и пропадать?
Ты издеваешься? Нет, признайся, ты издеваешься.
Нора, какого черта, Нора?
Ты можешь уже отстать от меня?
Я люблю тебя, Нора. Может быть, если бы я сказала это тебе тогда, в те четыре дня, ты бы не пропала?
Нора, что у тебя в голове?
Мне больно, Нора! Мне больно настолько, что я слов подобрать не могу.
Почему она, а не я, Нора?»

Нет, Злате не приходит в голову, что ее мама лесбиянка. Просто… Почему она?

Злату мотает из стороны в сторону. Она всерьез подозревает у себя депрессию.
Она хохочет над каким-то совершенно тупым мемом в интернете, прокручивая ленту новостей, и тут же начинает реветь, потому что на картинке у девушки волосы точь-в-точь Норины. И Злата думает: «Интересно, ты уже сменила прическу?», она не находит ответа и ей уже кажется, что ответа она не найдет никогда.

Злата выходит на улицы, смотрит на людей. Слишком мало людей, которые украли, что-то у Норы.
Она смотрит на них и думает: «Разве вы не видите, что среди вас мертвец? Разве вам не тошно от меня? Или вы сами давно уже неживые? Как вы можете быть живыми, когда я уже нет?»
Злата чувствует нож у собственного слабого горла.
Нож у нее в руке.

Кислотный зеленый разъедает кости, когда Злата просыпается по утрам. Этот образ преследует ее, и ей чудится, что она на самом деле закончит свою жизнь в ванной, полной мультяшной яркой кислоты.

Злата приезжает к Норе в среду, восьмого числа.
В пятницу в клубе она видела, кажется, ту самую бучиху. Она хотела справиться с этим сама, но не получилось.

Нора распахивает дверь мгновенно, словно ждала. Но не ее.

Нора выглядит уставшей.
Злате хочется напоить ее чаем и пожалеть.
Но у Златы звонит телефон, и мама всхлипывает в трубку:
— Я, кажется, обе руки сломала.

Нора одевается.
Злата стоит в коридоре, сжимая телефон в руках, и не знает то ли плакать, то ли смеяться.

14
Они встречаются в больнице.
Мама плачет, но, видя их вдвоем, прекращает. Только по-детски всхлипывает напоследок.

— А вы почему вместе? — спрашивает.
— Я позвонила Норе по дороге в больницу, — отвечает Злата. — Что случилось?

Рядом с мамой сидит бледный куцый мужичонка, его не замечают, пока он не вступает с объяснениями, что же произошло.
Мама неудачно упала. Она почему-то подчеркивает, что Георгий-просто-друг шел мимо.
На улице то тает, то замерзает. Злата сама чуть не прокатилась со ступенек университета, поэтому маме она верит.
Да и даже если мама сломала руку или все-таки руки как-то иначе, то какая разница.
— С лестницы, на глазах у всех, — жалобно заканчивает рассказ Георгия мать.
— Хорошо, что не копчик, — хмыкает Нора. — Тут очередь? Я пойду пока, покурю.
Белая голова скрывается за стеклянной дверью.

Мать спешно провожает Георгия, перешептывается о чем-то с ним. Злата не слушает, лениво размышляет, что это наверное мамин любовник. Неказистый какой-то. После развода с отцом мать ее никогда ни с кем не знакомила.
Злате кажется, что от нее пахнет Норой.
Может быть, это и иллюзия, но приятная.

Когда Нора возвращается, мать снова начинает плакать. Нора ее утешает.
Что-то екает в сердце девушки, она даже жалеет, что это не она сломала руку или ногу.
Или позвоночник.

«А ты знаешь, — думает она, исподлобья глядя на Нору, — что я весь сентябрь провела в приступах астмы, которой у меня нет?
Знаешь?
Знаешь почему?
Знаешь, что я теперь знакома с мигренью?
Что блевала чем-то подозрительно похожим на кровь?
Знаешь?
Вот и не узнаешь».

Когда приходит, наконец, очередь матери, воронка начинает кружиться.
Нора скрывается в кабинете вместе с ней. Провожает ее на рентген. Возвращается с ней назад. Вновь скрывается за белой дверью. Выходит вместе с парнем в белом халате, они уходят. Возвращаются уже втроем. Вместе с какой-то женщиной.
Двое в белых халатах скрываются в кабинете.
— Что? — задерживается Нора у двери.
— Ты сделала мне больно.
— Я знаю, — кивает она.
— Что с мамой?
— На левой пальцы сломаны, правая не понятно. Консультируются.

Мать, увлеченная собственным горем, не видит взгляда дочери, полного отчаянного выстуженного северного моря.
Нора видит. Посылает ответный.
Злата злится.
Злится на мать.

15
— Хватит выкать мне, Золотце, — смеется Нора. — Ты ведь уже большая, а мне как-то неловко, я себя старой чувствую.
— Хорошо? — говорит Злата, но смотрит на мать.
Мать немного пьяная, сытая и довольная кивает.
— Вы, кстати, как с лагерем? Решили что?
— Не поедет, наверное, Алик — мудак, денег не дает.
— А много надо? — спрашивает Нора.
Злата трется около взрослых. Она соскучилась по Норе, давно ее не видела. А теперь она появилась. Много смеется и полна праздника, подарила Злате шоколадку и тайком от матери дала денег: «Купишь себе что-нибудь не полезное».
— Не много, но надо.
— Давай я?
— Не надо… — вяло машет рукой мать.
Злата с яблоком в руке замирает.
«Как это не надо? Она что ли каждый год в лагерь на море ездит?»
— Мы же с тобой говорили об этом.
Атмосфера на кухне сдвигается на мгновение.

В июле Злата едет в лагерь на Черное море.

Злата почти не помнит этого скандала. Слова не отпечатались в ее сознании. Родители, кажется, вообще, забыли, что в квартире вместе с ними их дочь-дошкольница.
— Это моя семья! Моя! — кричит отец.
У него краснеет лицо и шея.
— Да что ты взъелся! — отвечает мать. Она тоже кричит, но не так возбужденно, не так остро, скорее досадно и устало. — Твоя!
— Я буду решать! Я! Эта Нора твоя слишком много себе позволяет!
— Она нам помогает, — спокойно.
— Она просто хочет тебя трахать!
— Что за бред! — взрывается мать. — Это все твои больные фантазии!
— Фантазии? Фантазии?! — новый взрыв. — Откуда я знаю, чем вы там занимаетесь, когда вы вдвоем! Вы ведь вечно вдвоем! Ты как будто за ней замужем!
— Так ты ревнуешь что ли? Так и скажи!
— Я не ревную!
Злата не понимает почему ругаются родители. Она любит Нору. Нора ее щекочет. Нора рассказывает сказки, когда укладывает ее спать. Рядом с Норой мама добрее. Нора любит обниматься и умеет играть в веселые игры. Мама с папой так не умеют. Их Злата тоже любит. Просто они другие.
Злата хотела бы, чтобы Нора жила с ними.
— Только папе это не скажи, — говорит мать, включая Злате мультики.
У Норы много дисков с мультиками. И Нора покупает новые.

Злата этих моментов из детства, когда ей казалось, что ее семья — это папа, мама и Нора, не помнит.
Не помнит она и как днем засыпала между Норой и мамой.
Не помнит, как однажды назвала Нору мамой.
Но помнит первую долгую пропажу Норы.
Злата плакала по ночам и звала Нору, а днем была невыносимо капризна.

Нора стирает то время из памяти. Уничтожает. Топчет.
Но Нора помнит.
Помнит не Злату.
Эрику.

16
Если любовь — это высшее благо, то Злата не понимает почему Нора, и почему ей постоянно больно.
Злата устала ждать.
Злата устала болеть.
Злата устала от матери.

Та с загипсованной рукой капризна не в меру. Злата иногда думает о том, что если не придушить ее подушкой во сне, то бросить бы на пару дней, заперев в квартире.
Злата превращается в служанку. Злата не ворчит и не ругается. Понимает, что кроме нее позаботиться о матери некому. Но та могла бы быть и благодарнее и не жаловаться, что суп недостаточно соленный, а когда Злата досаливает — пересолен.
Когда приезжает Георгий, Злата тактично и с облегчением сбегает из дома.
Когда приезжает Нора, которая с ней разговаривает, как с той серой десятилетней девчонкой, Злату из квартиры не выгнать и собаками.
Злата с мамой дома не сидят.
— А че? — говорит она. — Дела себя сами делать будут?
И после пар, а иногда вместо, Злата сопровождает мать.

Мама с Норой смотрят новости в комнате матери.
Злата делает практику у себя. Двери открыты, и она слышит их голоса, не разбирая слов, но отчетливо слышит голос Екатерины Андреевой.
— Самолет в аэропорту Пулково потерпел крушение при взлете. Сообщается о трех пострадавших среди пассажиров.

И Злата усмехается. Вспоминает себя. Январь? Или февраль? Сообщают об очередном крушении. Злата почему-то пугается именно этого. Нора много летает. Но Злату раньше не дергали сообщения с пометкой молния. Злата бросается искать подробности. Видит, что самолет летел в Петрозаводск. Что Норе делать там? Злата немного успокаивается. Окончательно выдыхает к вечеру, когда находит списки пострадавших и погибших пассажиров. Краевой Норы в списках, конечно, нет. Злата качает головой.

Почему так больно?

Когда матери снимают лангетку с левой руки, Злата готова орать от счастья и радости.

Мать удивленно смотрит на пальцы, шевелит ими. Когда они выходят от врача, мать берется за телефон. Набирает кому-то сообщение. Вызывает такси и уезжает. Домой ночевать она не приезжает и не предупреждает.

Раньше это Злату сводило с ума. Но теперь она привыкла и не беспокоится.
Радуется, что дома одна.
Но засыпает в слезах.

17
Злате почему-то становится важным сказать.
Злата едет к Норе.
Злата молится, чтобы мать себе снова что-то не сломала.
Злата провела в сборах добрые три часа, но не чувствует себя красивой.
Злата наполнена Норой до краев так, что почти выплескивает, но она бережет. Бережет память, мысли о Норе больше, чем себя.
Злата несет себя на заклание. Злата собирается вручить нож Норе.
Нет, Злата собирается напомнить ей, что нож давно у нее в руках.
И самое худшее это ничего не делать.

Нора снова, как почти два месяца назад, быстро открывает дверь.
— Что-то случилось? — спрашивает, пропуская в квартиру.
— Я соскучилась.
Нора смотрит на нее как на идиотку.
— Я тут ем. Ты будешь?
— Можно… чай.
Нора разворачивается и идет на кухню. Нора в простом черном с серыми кельтскими узорами платье. Нора великолепна.

Она наливает чай молча. Садится за стол. Смотрит на Злату. Та устраивается напротив.
Злата смотрит, как Нора режет мясо.
— Прости, не предлагаю, больше нет, но все что найдешь в холодильнике твое.
Злата кивает. Изучает бесстрастную Нору.
— Я люблю тебя, — выдыхает девушка, когда женщина тянется за чашкой с чаем, отставив тарелку.
Нора молчит, только чуть приподнимает вверх брови.
— Я просто хотела, чтобы ты знала. Не знаю зачем, просто чтобы знала.
— Спасибо, что сказала, — спокойно отвечает Нора, — только не надо плакать, пожалуйста.
«Спасибо», — разрывает Злату, давит, втаптывает в грязь, бьет по щекам.
Кто вообще ожидает услышать благодарность в ответ на признание в любви?
Злата успевает подумать: «А что ты в общем-то хотела, дурочка?».
Спасибо говорят, когда вам уступают место в транспорте или держат перед вами дверь.
Какое к черту спасибо?

Но по дороге сюда, Злата убеждала себя:
«Мне просто нужно, чтобы она знала. Это важно. Важно сказать вслух. Это же первое. Нескончаемое. Самое важное. Я не жду ничего. Я просто должна сказать. Должна себе. Сказать вслух. И не колоться больше этими словами. Может быть, скажу вслух и тогда меня отпустит? Не ей, себе. Выпустить в пространство эти слова, как птицы. Они больше не будут клевать меня. Не будут пытать».
Она убеждала и теперь должна принять ответ.

Но Злата чувствует себя израненной. Недобитой. И она хочет, хочет, чтобы ее добили. Оборвали ее мучения длиной в несколько лет.

Злате голодно и холодно потому, что Нора позволила ее узнать.

Злата нарывается.

— Ты жестокая.
Нора кивает.
— Но зачем так то? За что со мной так? Я ведь тебе все самое, больше во мне нет ничего. Понимаешь? Все о тебе, — Злата не справляется с голосом, и тот выдает ее слезы.
— А я просила?

«Спасибо»

— Ты поощряла, — говорит, и не чувствует собственного тела.
— Злата…
— Кто же тебя обидел так? За кого ты бьешь меня? Ты же обещала, что не сделаешь мне больно!
— Я не… — вздыхает. — Если ты этого не попросишь.
— А я просила? Просила?
— А нет? Не ждала?

Нора поднимается. Она не может смотреть на девушку, когда она такая. Не может. Потому что когда она такая — весь мир к ее ногам, себя к ее ногам, лишь бы она не была болезненно живой.

— Ждала, но верила, что ты нет. Ты ведь не они…
— Злата, я тебе в матери гожусь, о чем ты?
— Но это не мешало тебе спать со мной! — Крик вырывается из нее сам по себе, голос падает, подкошенный острием взгляда Норы.
— Что ты хочешь от меня? Что?
— Не спасибо.
— А чего? — Нора смотрит в окно.
Злата видит свое сердце на столе. Оно бьется. Под ним кровавая лужа. Нора не берет его, не отдает обратно Злате, не вонзает в нее острие столового ножа, она предпочитает его не замечать.
— Пришла, вывалила на меня это свое живое, настоящее, болезненное и ждешь, что я растаю? Что буду восторгаться этим твоим чистым чувством? Этого ты ждешь, Злата? Так вот, ждешь, что я не трону это твое розовое трепетное и живое? Нет, Злата, никто никогда не будет жалеть тебя. Никому не нужно это все твое… мягкое, настоящее. Не нужно.

Злата встает и садится. Злата не чувствует пола.

— Так вот, спрячь и никогда никому больше не показывай. Не вверяй. Люби, а лучше позволяй любить себя, наслаждайся жизнью. Ты ведь красивая девка, Злата. Че только зациклилась на мне? Я ведь старая баба, в матери тебе… Не вверяй, ради Бога! Закопай в себя поглубже, спрячь, делай вид, что не было в тебе никогда этого! Не оценят, только растопчут. И еще раз, и еще раз! А ты будешь думать, что не больно, а все равно будет больно. Будешь думать, что плевать уже, подумаешь. А все равно, все равно!

Нора замолкает. Злата смотрит на нее большими глазами и к своему стыду, унижению задыхается от боли не за себя, за нее. От боли и нежности.
Она встает. Все еще не чувствует ног. Подходит к Норе. Она готова, что та ее ударит, и та не обманывает ожиданий, но не бьет, толкает.

Злата не отступает.
Нора снова толкает.

Злата привыкла отвечать. Когда она меленькая прибегала домой жаловаться на мальчишек, мать отвечала:
«Ну так дай сдачи, да посильнее, чтобы в следующий раз три раза подумал, прежде чем лезть к тебе».

Но сейчас Злата терпит, она видит в Норе загнанного зверя.
Нора бьет ее по лицу.
Не кулаком, к счастью, ладонью.
Злата теряется, мир гаснет, находит она себя в этом погасшем мире, уже обнимающую Нору.
Нора выше нее. Руки Норы висят вдоль туловища. Она продолжает говорить.
Злата слышит каждое слово. Злата ненавидит всех, кто был до нее. Злата готова растоптать их, выдрать им сердца, сжать на глазах у Норы.
Во рту у Златы кровь. Кровь течет из уголка рта.

Давно, когда мать ударила ее пьяную. Ударила, разбив губу, она сломала еще и часть зуба. Долго еще острый осколок раздражал нежную кожу внутреннего уголка губ. Наращивать зуб не стали, щербинка не бросалась в глаза.
И теперь, повторяя события, тот самый зуб разрывает кожу.

— Кто тебя так, Нора? — спрашивает девушка и чувствует, как напрягается Нора, медленно и твердо отстраняется.
Смотрит на Злату. Бледно-розовая футболка в потеках крови, кровь драматично течет из уголка губ.
Много крови.

Нора мочит полотенце, вытирает ей лицо и шею, этим же полотенцем вытирает пол. Бросает его на пол в ванной. Находит в пустой морозилке лед. Прикладывает к губе Златы. Злата сидит, замерев. Нора гладит ее по волосам, целует в лоб. Молчит.
В глазах Норы умирает буря.

После они сидят бок о бок на диване. Молчат.
Злата берет Нору за руку, Нора руки не отнимает.
— Это что, на самом деле, всегда так больно?
— Я не знаю, Злат.
Злата не говорит о собственной боли. Ее боль, спрятанная от чужих глаз, не слабеет, не робеет, не растворяется, только, кажется, набирает сил.

Они сидят, а за окном темнеет. Где-то вне этого мира звонят их телефоны.

— Я не хочу тебя не любить, — говорит тихо, когда кажется, что они уже разучились.
Нора шевелится. У нее затекли спина и шея.
— Это не страшно.
— Страшно! — упрямо.

Злата еще надеется. Злата знает, что нельзя. Что даже намек на надежду возвратится ей ударом в челюсть.
— Ты ведь знала, что между нами ничего не может быть кроме.
— Знала. Знаю, но не могу не… Понимаешь?
Нора кивает.
Злата целует Нору,
Нора ее отталкивает.
— Не надейся! Не теряй со мной времени! Это только кажется, что если влюбляемся, то в тех самых и надо просто сделать что-то такое. Совершить поступок, доказать своей преданностью, вывернуться наизнанку, ждать, даже если тот самый не знает, что ты ждешь. Это так не работает, Злат. Не заставишь, себя никогда не заставишь любить.
— А разве ты меня нет?
— Я тебя… — Норе нужно соврать, но она не врет. –…да. Но не так, как ты бы этого хотела. Нет, — перебивает, — этого не будет достаточно.
— А если мне достаточно?
— Нет, тебе только так кажется. Не унижай себя никогда, никогда больше себя не унижай.

Злата падает.
Злата умирает.
Злата смотрит на Нору и всем сердцем жалеет о том, что не может ее ненавидеть.
— Кто она? Ей повезло.
— Нет, потому что ей это не нужно.
— История повторяется…

Нора смотрит на Злату испуганно. Неужели? Но, нет.
Нора счастлива тому, что Злата даже не подозревает насколько их история подлая сука.
Нора готова сберечь сердце девушки, но понимает, что не убережет, растопчет, не специально, а просто потому что не может по-другому. Потому что ее собственное сердце пропущено через мясорубку десятки раз. Ее собственное сердце много раз клялось.

В небе танцует девушка с перерезанными запястьями.
В небе танцует девушка, облитая кислотой.

Злата засыпает рядом с Норой. Злата выпотрошена. Но завтра ее юные тело и душу соберут воедино любовь и избитая, но упрямая надежда.

Нора засыпает рядом со Златой. Она давно уже не чувствовала себя живой. Но Злата может подарить ей иллюзию.
Нора знает: иллюзии обходятся дорого.

18
— А Злата? — спрашивает Нора, проходя в квартиру.
Во взгляде Эрики мелькает вспышка ревности и тут же гаснет. За столько лет она так и не смирилась с тем, что кто-то может занимать Нору, если не больше, то ровно так же, как она сама. Пусть даже это ее собственная дочь.
Эрика не терпит конкуренции.
Может быть, они поэтому не смогли стать семьей?

Как кажется Норе, Эрика даже не подозревает, что ревновать надо не просто потому, что это одно из любимых чувств женщины — пламенная бессмысленная ревность, ко всем, кто даже просто подумает затмить ее.
— У одногруппницы на даче.
— Что там делать в апреле? — как бы между прочим спрашивает Нора, снимает обувь, находит свои тапочки.
— Шашлыки, баня… Как будто не была в их возрасте, знаешь же, что им холод не помеха. Злата передавала привет, я разговаривала с ней утром.
— Когда она вернется? А учеба?
— Нор, ты че? Выходные же. Обещалась в понедельник утром, у них пары с обеда.

Нора кивает и понимает, что на этом тему со Златой надо закрыть.
Златы в квартире нет, значит, можно расслабиться.

— Как твоя рука?
Эрика смотрит на руку, затем на Нору.
— Нормально, только начинаю чувствовать себя старой, болит, когда погода меняется.
— Может, это еще пройдет, — отвечает Нора.
Она почему-то чувствует себя разочарованной.

— Скажи, у тебя есть кто-то серьезный? — спрашивает Эрика, подходя к курящей у окна Норе. Рука опускается на плечо. Тонкие длинные пальцы гладят шею.
Нора поднимает брови.
Эрика морщится.
— Только не говори, что это не мое дело.
— А твое?
Нора видит, что Эрика несколько секунд выбирает тактику.
Решает не обижаться.
Видимо, понимает, что сейчас это не выгодно.
— Мое, мне же хочется поглядеть на твою даму сердца.
— Не хочется, — просто отвечает Нора. — Тебе хочется убедиться, что ты лучше.
Эрика смеется.
Нора этому смеху не верит.
Эрику все-таки немного выбило из колеи происшествие с руками, Нора замечает седину в непрокрашенных корнях.
В остальном же она по-прежнему выше всяких похвал.
Стройна, сдержано красива, сегодня еще и сексуальна.
Эрика всегда делает так, когда чувствует, что Нора готова сорваться с крючка. Из года в год. Они ведь знакомы уже…

Познакомились они в десятом классе. Нора тогда поменяла школу. Знала бы, чем это кончится, может быть, и осталась в старой школе, тратя на дорогу полтора часа в один конец. Нет, не осталась бы.
Бледная, тоненькая Эрика, заплетающая в школу тугие светлые косы, а по вечерам на дискотеки красящая губы красной, не понятно откуда взявшейся, помадой не сразу понравилась Норе.
Некоторое время они даже соперничали, воевали, а потом напились портвейна на школьной дискотеке и подружились. Да так что поцеловались.
Они ведь не думали, что это все затянется.

Нора задерживает взгляд на полных, тронутых помадой естественного оттенка губах. Эрика взгляд отслеживает. Синие глаза сверкают чувством собственного превосходства.
— Познакомишь? — настаивает Эрика.
— Когда ты познакомишь меня со своим очередным.
— Никого серьезного, — вздыхает Эрика. — Знаешь, я все думаю, что стоило тогда рискнуть и…
— Не начинай, — обрывает Нора.

Они были словно сиамские близнецы. Поступали вместе.
Родители обеих поджимали губы, говорили: «Подруга — это хорошо, но у тебя должна быть своя голова на плечах».
Девочки не слушали. Какое им было дело?
Мама Эрики Нору не любила. Она, кажется, вообще всех недолюбливала, не стеснялась ругать своих, но могла, все так же поругиваясь за своих все вверх дном перевернуть. Нора не сразу отследила момент, когда ее приняли за свою, но вот с появлением Алика… Она ревниво следила принимает ли его Мария Прокофьевна. Так и не приняла.
То ли потому что татарин, то ли еще почему.
Мама Норы Эрику любила, но ее всегда предостерегала:
«Девочка моя, крепкая дружба — это, конечно, здорово и правильно, но себя надо уважать и любить больше».

— А что? Я ведь правда…
— У тебя все правда. Давай без этого.
— Хорошо, — Эрика всегда знает, когда надо отступить. — Кофе?
Нора кивает, тушит сигарету о пепельницу, в голове всплывает Эрика в ярко-оранжевом купальнике.
Эрика образца девяностых годов.
Эрика, которая еще ни разу ее не предала и не продала.
Эрика, которой все равно было на какие-то там моральные нормы. А может, и не было никогда все равно, они просто об этом не говорили тогда. Некогда было.
Та Эрика высокая, но хрупкая, бледная и тонкая, что хочется накрыть колпаком, как Принц прикрывал свою Розу.
Ту Эрику и эту Эрику объединяют порочно красивые губы и сталь в синем взгляде.
Нора уворачивается, когда Эрика шутливо пытается чмокнуть ее в щеку.

— Со сливками? — спрашивает Нора.
Эрика кивает.

Алик появился в конце четвертого курса. До него был Саша, который их едва не развел. Были скандалы, крики, ревность, даже битая посуда и обещание вечной верности, клятвы в любви.
Быть может, был кто-то еще, но Бог миловал знать.
Сашу Эрика объяснила тем, что ей просто нужно знать.
Алика — необходимостью быть как все.
«Понимаешь, на нас уже косо смотрят, а впереди последний курс, распределение…».
Эрика думала о будущем.
Алика Нора не воспринимала всерьез.
Она не исчезла, но отстранилась.
Исчезнет она много позже. Когда узнает, что смешной и нелепый Алик ведет ее Эрику в ЗАГС.
Сначала Эрика изменяла Норе с Аликом.
Потом Алику с Норой.
Они вроде как квиты.
— Или так или никак, — вздохнула Эрика, и Нора приняла это «так».

— О чем ты думаешь? — Эрика касается руки Норы.
Нора не любит ковыряться в прошлом, но сегодня ее почему-то накрывает. Наверное, это все из-за Эрики. Она совмещает в себе прошлое и настоящее. Нора смотрит на нее и видит не сорокалетнюю женщину, а ту девчонку, что играясь, получила ее сердце. Ту, в пышном белом платье. Ту томную, когда они после долгого перерыва занимались сексом, а в соседней комнате в люльке спала Злата.
У них давно ничего не было. Лет пять, а может быть и больше. Почему вдруг сейчас?
— О том, что мы вроде как просто подруги, — хмыкает Нора, не стесняясь заглядывая в вырез.
— И? — поднимает черные брови женщина. — Когда это нам мешало?
Нора качает головой.
Почему сейчас не спрашивает.
У Эрики внутри радар, настроенный на личную жизнь Норы.

Нора не белый пушистый зайчик. Она это знает.
Эрика думает, что приручила ее.
Возможно, она права.

— Зачем нам он? — спросила Нора, входя в кухню.
Эрика, обернувшись простынею, курит на ее подоконнике. Вообще, женщина не курит, но после секса да.
— Ребенку нужен отец.
Злата в это время спала за плотно закрытой дверью. Нора ходила проверять девочку, та прижимала к себе некрасивого плюшевого желтого цыпленка и спала крепко.
К их счастью, Злата днем крепко спит часа два, а иногда и три.
Несколько лет им удавалось сохранить баланс.
Алик не сразу, но начал ревновать.
Наверное, из-за того, что Нора в какой-то момент стала утверждать себя хозяином в чужом доме.
Если бы Нора была хитрее, тот бы никогда ни о чем не догадался.

— Я просто соскучилась, — говорит Эрика. — Очень. Ты то пропадаешь, то появляешься, и с этим я как-то смирилась.
Нора ухмыляется. Они обе прекрасно знают, почему Нора исчезает.
— Но я…

Несколько лет они действительно просто дружат, вроде бы уже и без подтекста, но всегда имея в виду. Они в очередной раз разошлись. И у Эрики вместо очередного Вани, Пети или Алика появилась Маша. Ничего серьезного, но Маша.
И Нора больше не могла обманывать себя, мол она нечто особенное в жизни Эрики. А мужчины — это просто общество такое, это средство для достижения целей. Целей не обязательно корыстных. В конце концов, Алик олигархом не был, не был он даже сыном захудалого миллионера, хотя парень был вариантом толковым, с головой и руками, это даже Нора признавала.
Эрика рассталась с Машей, Нора рассталась с Викой, женщины притянулись друг к другу снова, но теперь уже просто дружили.
Не без ревности со стороны Эрики.
Она во всем должна была оставаться первой.

Эрика тянется губами к Норе.
Они целуются вдруг робко. Словно их смущают прошедшие годы.
Эрика даже отстраняется, смотрит на Нору, словно пытаясь убедиться, что целуется именно с ней.
Нора целует, вспоминает, узнает.
За много лет она привыкла ее не целовать, но не забыла как это, наконец, целовать.

Нора прикусывает кожу на шее женщине, ожидая протестов. Но их вдруг нет.
«Когда ты опять уйдешь?», — думает она, рукой забираясь под кофту.
Горечь разливается по телу Норы, эта горечь разливается по квартире, не оставляя место чему-то другому.
Нора старается ее не замечать.

Звук брошенных на тумбу ключей врывается в их мир, обливая ушатом холодной воды.
Нора и Эрика замирают, не отстраняясь друг от друга.
— Ты же сказала она на даче? — шипит Нора, медленно высвобождая руку из-под пояса чужих брюк.

Злата входит на кухню.
Нора моет руки.
Мать стоит у подоконника, вертя пачку сигарет в руках.

— А ты чего? — спрашивает мама. — Говорила же в понедельник.
— Да… — отвечает Злата, нехотя отрывая взгляд от спины, которая к ней не поворачивается. — Просто мы все переругались… и я решила домой приехать. Привет, в общем.
— Ну привет, — поворачивается Нора, берет полотенце и тщательно вытирает руки.
— А вы? — Злата переводит взгляд с матери, укладка явно была нарушена, на Нору нарочито непринужденную, но все еще вытирающую руки.
— Мы вот собираемся с Норой прогуляться, посидеть, — отвечает Эрика и поднимается.

Злата не хочет верить. Не может поверить. Это не укладывается в маленькую и глупую черепную коробку.
Ощущение словно ресница попала в глаза.
Злата морщится, с надеждой смотрит на Нору, но та обращается к матери, спрашивает, долго ли ее еще ждать.

Нора проводит языком по губам.
Смотрит в сторону Златы только, когда та, что-то пробурчав, разворачивается и уходит.
Нора могла бы сказать, что изумрудно-зеленый очень ей идет.
Но вряд ли Злата хочет услышать именно это.

Злата закрывает за собой дверь спальни. Прислоняется к ней, трясет головой.
«Нет. Нет. Нет»

Нора мотает головой в унисон, это не то, что она должна делать.

19
Нора не хочет ни то чтобы говорить с Аликом, она видеть его не хочет.
Но Злата плакала вчера у нее на плече. Буквально умоляла ничего не рассказывать матери и бесконечное число раз задавалась вопросом почему папа ее не любит. Почему он любит ее. Другую дочь.
— Она ведь ему даже не дочь! Я ведь даже на него похожа. Скажи, похожа?
— Похожа, очень похожа, — соврала Нора, поглаживая девчонку по светлым русым волосам.
На самом деле, Злата — сборная солянка из родителей. Волосы где-то между натуральной блондинкой Эрикой и темно-русым Аликом. Светлая кожа, конечно, матери. А вот глаза, зелено-синие — это смесь его карих и ее синих. А в еще детском лице не узнается ни матери, слава богу, ни отца.
Злату расстроили фотографии на странице чужой девчонки. Идеальная семья отмечает день рождения дочери.
Неделю назад Алик забыл поздравить дочь с двенадцатилетием. Нора мягко намекала Эрике, мол, надо позвонить папаше, напомнить, что у ребенка праздник. Эрика огрызалась: «Сам должен помнить».
Вспомнил. Через два дня.
А теперь вот это.
— Зачем же ты полезла на ее страничку, Золотце?
— Не знаю, просто… просто иногда почему-то захожу, фотки смотрю, она много выкладывает. Папа там тоже есть.

Нора долго выбирала подарок Злате. Даже поспорила с Эрикой, и та в итоге разрешила позвать домой ее друзей.
Но Нора не отец.
Веселясь с друзьями, девочка не переставала ждать звонка.
Она очень старалась быть радостной, улыбалась и веселилась, но Нора видела, как с каждым часом энтузиазм тает.
Злата была благодарной, но не железной.
Ночью, когда все уже разошлись, когда пора было спать, Злата юркой змейкой вылезла из-под одеяла и надолго спряталась в ванной.
Эрика уже спала.
Нора не знала, что делать. Идти утешать или дать выплакаться?
В конце концов, она же не отец и не мать.
Нора смотрела в потолок до тех пор, пока шмыгающая Злата не вернулась на свой диван.

Нора едет к работе Алика. Паркуется так, что мимо нее не пройти, но Алик пытается, и ей приходится сигналить.
Мужчина лицом выражает все недовольство мира, а Нора удивляется, что у них получалось почти дружить.
— Чего тебе? — не здороваясь.
— Я по поводу Златы.
— Что-то случилось? — мужчина остается безразличным.
— У нее день рождения был, мог бы приехать и поздравить…
— Я звонил.
— Лично.
— Тебе то какое дело?
— Она скучает, — Нора старается оставаться спокойной.
— Скучает? Серьезно? — он ухмыляется.
Нора вскидывается, но одергивает себя.
— Это же твоя дочь, — цедит она.
— Разве? Мне казалось, она твоя…
— Что ты несешь!
— Слушай, ты сказала все что хотела? — он тянется к двери. Нора блокирует.
— Алик, так нельзя.
— Ты мне что ли будешь говорить как можно? — мужчина, вопреки ожиданиям Норы, не начинает психовать и требовать его выпустить, наоборот, он свободно откидывается в кресле, чуть раздвигает ноги, демонстрируя, что он-то, в отличие от нее, мужик.
Этим он еще может гордиться.
Не спрашивая, он достает пачку сигарет, дешевую фиолетовую зажигалку.
— А почему не я?
— А че не Эрика? Или ей как всегда похер?
Он выпускает вонючий дым дешевого табака в пространство машины. Нора открывает окна.
— Злата не делится с ней переживаниями по твоему поводу.
— А с тобой делится? Ну, добилась своего? Че надо то еще?
— Что ты несешь, Алик? — Нора морщится. — Чего я добилась, блядь? Это твоя дочь!
— Моя? Правда что ли? Это ты кому говоришь себе или мне? Будь ты мужик, я бы всерьез задумался о тесте на отцовство.
— Ну ты и урод…
— Я урод? С кем поведешься. Эрика свой выбор сделала. Злата тоже.
— Злата то тут причем? Она же ребенок, зачем ее примешивать в ваши разборки.
— В наши, Норочка, в наши разборки. Можешь не отстраняться, я, конечно, тормоз тот еще, сразу ничего не заметил, но теперь то че? Ты же хотела мою семью, всегда хотела. Получила, что тебе не нравится?
Она не может сказать, что Алик не прав, но…
— Но Злата.
— Злата сделала свой выбор. Дети всегда делают его. И выбрала она не меня, даже не Эрику, что я бы понял. Она выбрала тебя. Давно уже, когда мы только разводились…
— Ебнулся что ли? Ей пять лет было…
— Язык попридержи, сама понимаешь, о чем я. Вообще ко мне не лезь. Ты ведь в органах еще? Каково им будет узнать о твоей пикантной сексуальной жизни.
— Ты не посмеешь, — отвечает Нора, она смотрит на мужчину прямо, изучает, как заново видит.

Последний раз Нора видела его в позапрошлый юбилейный день рождения девочки. Он умудрился прийти на праздник с новой семьей. Злата от отца не отлипала, конкурируя с его падчерицей, та, вредная девчонка, активно перетягивала одеяло на себя. А в прошлом году Эрика с Норой разругались. Эрика просила не приходить.

— Проверим? Что я так и не понял за все эти годы, зачем я нужен то был Эрике? Ради ребенка? Так я бы не сказал, что она его очень ждала и любила. Кажется, могла бы обойтись и без дочери. Не просветишь зачем?
— Не знаю, — глухо отвечает Нора.
Она не желает выяснять отношения. Она приехала сюда ради девочки. Зря.
— А вы? Эрика так и не призналась. Вы ведь всегда были вместе? И до, и вовремя и после?
— Алик, ты сошел с ума!
— Сейчас же есть у нее мужик, видели тут ее недавно… он в курсе?
Нора борется с собой, чтобы не вписать мужчине пару хороших ударов.
— Ну и мудак же ты.
— У меня были хорошие учителя.
Замки дверей щелкают.
— Так Злата?
— Привет передавай. И я дочь не бросаю, просто каждый делает свой выбор.

Он уходит. Нора тянется к сигаретам. Она смотрит ему вслед, хотя его уже не видно. Курит. Думает о том, что пока Эрика была замужем за Аликом, их с ней отношения были стабильными, счастливыми даже, похожими на семейные.
Нора не подозревала, что чужой штамп в паспорте скрепляет их союз.

Нора едет к Эрике.
Эрику дома не застает.
Зато дома Злата. Она выходит в коридор с книгой в руках, щурится, как слепой крот.
— Ты опять в сумерках читаешь? А мама где?
— Мама с работы не приходила, да и не придет, наверное…
— Она не звонила?
— Как обычно. А ты?
— А я вот мороженое привезла и диски с фильмами. Раз мамы нет… посмотрим вдвоем?

Они устраиваются на маленьком диване Златы. Ноутбук ставят на табуретку.
Диван между ними, как минное поле. Вот только не мины, сладости. На коленях у каждой по кружке с мороженым.

Нора гадает о том, где Эрика и стоит ли ей писать, звонить. Решает, что не стоит. Она знает все наперед.
Злата не знает, не думает, все заботы и горести девочки отступают, она погружается в фильм. Рядом с Норой ей спокойно и совсем не пусто.

20
— Ты же любила… — удивляется мать, наблюдая за тем, как дочь отодвигает от себя тарелку с копченым угрем.
— Кажется, разлюбила, — немного удивленно отвечает Злата, на мать она не смотрит.
Мать этого не замечает.

А взгляд Златы теперь подобен взгляду влюбленного.
Никогда прямо в лицо или глаза.
Всегда украдкой, всегда изучающе.
Девушка пытается что-то для себя понять и изо всех сил сопротивляется этому новому знанию. Но стоит увидеть, разглядеть, приоткрыть шкатулочку с тайной, и невозможно сделать вид, что этого нет.
Все новые и новые детали всплывают в памяти и смеются над собственной очевидностью и глупостью Златы.

А еще Злата теперь не понимает, что любит.
Копченого угря, например, очень любит Нора. И Злата, кажется, еще до всего этого наваждения, переняла эту любовь у взрослого кумира. А сегодня, глядя на то, как мама достает из пакета красно-коричневую нарезку, Злата чувствует тошноту.
И не только угорь вдруг утратил собственное очарование.
Злата больше не любит шоколад.
Вкус ее любимой и редко где появляющейся фанты с манго не вызывает эмоций. Кажется, эта вода ничем не отличается от другой сладкой и газированной. Злата удивленно смотрит на банку у себя в руках, вертит ее (вдруг ошиблась и купила не то?). Банка отправляется в мусор, мутными брызгами испачкав руку.
Злата смотрит на богатые ряды кондитерской возле дома и ей ничего не хочется. Только протереть витрину.
Злата заходит в супермаркет и выходит с пачкой мятной жвачки.
Злата сидит на полу своей комнаты. Пол заставлен тем, что она вроде бы когда-то любила.
Из еды: принглс с крабом, все та же фанта, орехи в карамели, клюква в сахарной пудре. Злата смотрит и ничего не хочет.
Рядом новый сборник фэнтезийных рассказов и «Симпсоны и их математические секреты» в яркой привлекательной обложке. Обе книги куплены уже полгода как, и раньше Злата прочитала бы их в первую неделю, но теперь они лежат, собирают пыль, что крадет привлекательность их обложек.
Старый айпод тоже забыт. Злата устала ото всей своей музыки.
Забыты тушь и белая бумага.
Злате ничего не хочется.
Она больше ничего из старого не любит.
Ей надо узнавать новое. Это страшно.

Мама заглядывает в комнату. Смотрит некоторое время молча. Злата глаз не поднимает, но ждет, что скажет мать.
— У тебя ревизия? — мать входит в комнату, наклоняется и поднимает с пола желтого уродливого цыпленка.
— Что-то вроде того, — бесстрастно отвечает Злата.
— Неужели, ты выбросишь этого уродца?
— Я не знаю, — отвечает Злата.
И она говорит правду. Она не знает, что делать. Ни со всем этим хламом, ни с собой.
Злата хочет спросить маму, но понимает, что та и сама не больно то соображает, что ей с дочерью делать.

Злата теперь не ревет и не воет. Она тихо плачет. Слезы текут по лицу, а девушка не издает ни звука. И внутри у нее ничего не отзывается. Черная тихая немота.
Она даже может поплакать украдкой. Не то чтобы это повод для гордости. Скорее констатация фактов.
Злата считает себя виртуозом незамеченных слез.

Злата все еще боится узнать правду. Поэтому она не смотрит на мать, не говорит с ней, не слышит ни ее, ни себя.
Злате не все равно. Злате до трясучки страшно.
Нора знает, что рано или поздно вопрос будет задан.
Нора у них снова не появляется.

21
Они встречаются в книжном около университета.
Злата бродит между рядами. Злата знает, что ей все еще надо притворяться, и тогда что-то в ней проснется, разбудит ее тягу хоть к чему-нибудь.
Нору находит у стойки с блокнотами.
— Привет, — говорит она, становясь рядом и рассматривая блокноты.
Когда-то она любила их. Пусть ей нечего было туда писать, но она их любила, коллекционировала даже.
А потом появились скетчбуки, и Злата полюбила их. В них она делала зарисовки или углем, или черной гелевой ручкой.
Злата думает о том, что у нее получилось поменять одно на другое. Так может и с Норой получится?
Появится другая женщина.
Вот, например, Кристина. Злата видит, что нравится девушке. Они общаются, как друзья. Злата делает вид, что не замечает восторгов девушки. А сама размышляет, способна ли она использовать Кристину, чтобы отвлечься? Мысли о том, что она сможет Кристину полюбить в ее голове кажутся чужеродными.
Вот только и скетчбуки уже который месяц пылятся на полке. Последний рисунок — канат, связанный в петлю.

— Привет, — Нора улыбается. — Помоги с выбором?
Нора указывает на простой черный, бордовый и ярко-желтый из классической коллекции.
Злата показывает пальцем на другой черный. На обложке Багс Банни ныряет в белый круг.
— Или хотя бы желтый, — говорит она.
— Мы любили этот мультик, помнишь, еще на кассетах?
— Кассеты? Ты путаешь меня с кем-то, — усмехается Злата.
Она хочет сказать: «путаешь меня с мамой», но не говорит. Смотрит на Нору искоса. Ее волосы все еще белоснежные, виски и затылок выбриты, кажется, под ноль пять, а на макушке волосы собраны в маленький несолидный хвостик.
Нора берет блокнот с кроликом и рядом стоящий серый с золотыми пятнами.
Злата не всматривается. Она замирает рядом с женщиной. Ей хочется приказать всем остановиться. Ей даже говорить не хочется. Ей хочется просто быть.
Быть в одном пространстве рядом с Норой.
То, что они хотя бы живут в одном городе уже не утешает.
— Пойдем? Или тебе еще надо выбрать?
— Нет, я просто так сюда зашла.

У магазина, который прячется за маленьким зеленым сквером, Нора вручает ей второй серый с золотым. На блокноте маленький принц с золотыми волосами и золотыми башмаками, рядом золотой лис, а вокруг них все серо-звездное.
— Мне? — удивляется Злата.
— Тебе, ты же любишь? Тут листы пустые, чистые.
— Спасибо, — Злата улыбается. Она не готова снова полюбить все блокноты и все планеры, но этот любит уже всей душой.
— Ты на пары или с пар?
Злата не уточняет, что идет с зачета.
— Я свободна.
— Тогда пообедаем?
Злата кивает.
— А ты что здесь делаешь?
— У нас же офис здесь недалеко, вышла прогуляться перед обедом. Погода шепчет.
Нора в свободном деловом костюме. Костюм ей идет. На Нору смотрят. Злата испытывает тоскливую гордость.
Мое.
Не ваше.
Не ваше, но и не мое.

— Зачем Принц приручил Лиса? — спрашивает Злата, сидя в прохладном помещении ресторана.
Заказ они уже сделали и некоторое время сидели молча.
Злата рассматривала обложку блокнота. Блокнот она не убрала в сумку, положила перед собой на стол.
— Ну как зачем? Чтобы подружиться.
— Но он ведь знал, что кроме розы ему никто не нужен.
— Это, кажется, разные истории. С Розой о любви, а с Лисом о дружбе.
— Все же это жестоко.
— Мне казалось, ты любишь эту историю.
— Ты любишь ее, — говорит Злата, она смотрит на Нору, не может не смотреть.
Ее прямой взгляд, в котором блестит что-то нездоровое, смущает Нору. Она отмечает это с удивлением и недоверием.
— А ты?
— А я не знаю. Но я любила, когда ты мне читала ее, ты могла даже рассказывать наизусть. Помнишь на даче, когда мы ждали звездопада?
— Помню, — кивает Нора, она улыбается официантке и пытается оперировать точными цифрами. Сколько лет назад — десять или больше? — Ты постоянно просила еще и еще.
— И ты рассказывала, пока тебе это не надоедало. Почему ты любишь ее, Нора?
Нора на секунду теряется, не понимая о ком или о чем спрашивает девушка.
— Потому что, — начинает она медленно и все-таки решает говорить о книге, — это простая история о чем-то очень важном.
— Чушь это все. Все приручают друг друга, и все бросают прирученных, потому что они становятся никому не нужны.
— Может быть, не всем в детстве читали сказку?
— А может быть жизнь — не сказка, хотя даже этот Принц… да и Лис — мазохист еще тот. А все это чушь, люди не такие… Они всегда идут дальше. Осознанно приручают и идут дальше, а потом говорят: «Извини, ты сам этого хотел».
Злата кипятится. Ловит себя на том, что голос слишком высок. Замолкает. И говорит себе, что она не Лис.
У них совсем другая история.
И все это бред — сравнивать жизнь со сказкой.
Там они все благородные.
Там всегда ясно, какая любовь истинная и главная.
А Злата не знает, чем ее любовь хуже любви матери.
Она даже не знает, жива ли она еще.

Нора прикусывает губу. Ломает башенку салата. В уме у нее мысли о том, что даже, если люди расходятся, они всегда остаются друг у друга.
Это не то, что хочется слышать Злате.
Это не то, чему следует сама Нора.

Злата смотрит на Нору и думает: «Я люблю тебя, я люблю тебя».
Злата самой себе отвечает: «Спасибо».
Она знает, что должна быть унижена этим «спасибо», но этого она не чувствует.
Ничего отрицательного, какого-то черта, она к Норе не чувствует.
Может быть, ненавидеть было бы легче, чем любить?

Нора думает о том, что Злата уже никогда не сможет стать одной из тысячи таких же, как она, девочек.
Злата об этом не знает, она думает, что никогда не сможет стать одной.
Ни одной из, а просто одной.
Одной, но с Норой.

22
Через три дня после этой встречи Злата приезжает к Норе полдвенадцатого ночи.
Злата знает, что Нора дома. Она проверила окна и машину.

Мать дома и, кажется, никуда не собиралась. Удивилась только, что Злата вдруг подскочила и засобиралась куда-то.
— Машку парень бросил, — объяснила она. — В очередной раз, конечно, но там трагедия.
Мать поверила, кивнула, даже дала денег на такси.

Злата думает, что если бы мать знала, куда едет дочь, денег бы не дала, скорее наградила бы пощечиной.
Злата все еще не думает об этом, но про себя почти решила, что знает.

Злата готовится к ругани и выгону. Но этого не случается.
Нора пропускает ее в квартиру.
Они молча сидят на том самом диване.
Так же молча Злата снимает с себя белую (ее) футболку. Надела под пиджак, чтобы мать не заметила.
Они целуются, и Злата тонет.
Тонет. Тонет. Тонет.

После Злата плачет на плече у Норы.
Нора не успокаивает, молчит, гладит по голове.
Злата заглядывает в глаза Норы, ей хочется найти там сочувствие, и она находит, но женщина почему-то продолжает молчать.

— Я люблю тебя, — шепчет Злата, в объятиях Норы.
Слова робкие, уставшие и почти не слышимые.
Но Нора слышит, в ответ целует девочку в лоб.
Накрывает их простыней. Жарко. Но отстраниться не хочется.

«Я не делаю и не сделаю тебя счастливой», — думает Нора.
«Ты есть и это уже счастье, как жаль, что сердце не всегда это понимает. Сердце жадное. Маленькое и жадное. Огромное и любящее», — думает в ответ Злата.

23
Злата ищет новую себя.
Злата худеет. Снова.
Злата бегает по утрам. Бег не приносит никаких эмоций. Она просто бегает потому, что решила, что будет бегать.
Злата идет в парикмахерскую, делает новую стрижку. Не узнает себя в зеркале. Ей нравится себя не узнавать.
Ее настроение взлетает вверх, она даже улыбается самой себе. Робко, несмело, но улыбается.
Мышцы лица удивляются.

А потом Злата приходит домой.
А потом наступает ночь.
Злата лежит на полу собственной спальни. Злата не воет, не ревет белугой, она тихо плачет.
И этой ночью кажется, что боль не кончится никогда.
Она может обманывать себя по утрам. Может торопится лечь спать, но стоит замешкаться, и боль передает привет.
Злате самой уже смешно.
«Сколько можно?»
Горячие слезы мочат виски, волосы, некоторые упрямицы добираются до ушных раковин.
Злата представляет, что могла бы утонуть.
Но она не тонет.

Плюшевый цыпленок смотрит на нее с кровати. Злата пыталась его убрать. Не выкинуть, просто хотя бы с глаз долой. Но ее хватило на пол ночи. В три утра она поднялась и достала изгнанника из шкафа.
Цыпленка ей подарила Нора.
Злата конкретно этого момента не помнит.
Но помнит, что игрушку Норе привез папа из заграничной командировки. Нора спала с ним, когда особенно скучала по отцу.

— Зачем ты подарила мне его? — спрашивает Злата, глядя снизу вверх на желтый комок. — Зачем ты спала со мной, если знала, что ничего не будет? Зачем этот блокнот? Зачем забота? Это ведь надежда, и ты не можешь этого не понимать. Но мама… а значит, никакой надежды. А было бы все иначе, если бы ее не было?

Эрика знает, что что-то со Златой не так. До нее доходит.
Она только не знает, списать ли это на взросление, или на то, что они никогда не были близки, и теперь она просто не понимает собственную дочь, а может быть, несчастная любовь.
В этом возрасте все воспринимается слишком остро.
Злата выбрила виски и оставила длинную рыжую косу. Ей, как ни странно, идет. Вот только Эрике дочь почему-то стала напоминать Нору.
В этом нет ничего плохого. Нора ей не приносит боли. Никогда не приносила. Почти. За их долгую историю отношений всякое случалось.
Эрика не любит ни о чем жалеть. Нет ничего бесполезней. Но иногда…
иногда она пытается представить свою жизнь только с Норой. И почему-то не получается.
Может быть, она была бы счастливее.
Но скорее всего, лежала бы в клинике неврозов из-за слишком правильной жизни.
Эрика искренне желает Норе счастья, но отпустить женщину почему-то не может.
Каждый раз, когда они начинали заново, Эрика искренне верила, что отныне и навсегда. Клялась. Плакала.
А потом что-то шло не так.
Может быть, им просто не суждено быть вместе?
Казалось, что они обе утвердились в этих мыслях, общались, дружили, не без ссор, конечно. Обе взрывные и темпераментные даже в дружбе умудрялись сталкиваться лбами.
Но Эрике снова кажется, что они могут быть вместе, если постараются, им ведь так хорошо вместе…
Вот только Нора ее надежды не разделяет.
А раньше проблем с этим не было.

Эрика засыпает поздно. Ей хочется порядка в собственной жизни, но этот порядок ей быстро надоедает.
Перед самым сном ей кажется, что она слышит всхлип. Но сон тяжел, а подушка мягка.
Да и в конце концов, кто не переживал сердечных драм в ее возрасте?
Эрика ненавидела, когда мать лезла не в свое дело.

Злата засыпает прямо на полу.
Ей вдруг становится трудно просто подняться.
Она стягивает покрывало с кровати и укрывается им.
Злата переворачивается на бок, скрещивает руки, касаясь плеч, и представляет, что это Нора обнимает ее.

Эрике снится Нора. Нора ест мороженное и смеется. Она еще ничего не знает о Маше. Во сне Эрика понимает это очень четко, и ей горько от того, что счастье Норы не совсем настоящее.

Злате снится Нора.
Нора говорит, что уезжает. Улетает.
Они прощаются в переполненном зале аэропорта.
Нора уходит.
Злата моргает. Понимает, что забыла сказать, что-то очень важное.
Злата оглядывается, но женщины нигде нет.

24
— Тебе идет, — говорит Нора.
А потом она говорит:
— Ты же сильная.
Потом это тем же вечером.

Злата с матерью вернулись из отпуска на средиземном берегу.
Злата сгорела.
Они грызлись с матерью каждый день из-за мелочей и проще было не разговаривать, но они жили в одном номере. И всегда находилось что-то.
Мокрое полотенце.
Долгий сон и долгие сборы.
Недовольное выражение лица.
«Может быть, хватит уже читать?» и «Что за чушь ты читаешь?».
Злата бесилась, когда мать пила.
Злату раздражал идиотский флирт с несимпатичными мужиками в отеле.
Эрика, наконец-то заметила эти взгляды, и ее они тоже бесили.

После прилета Злата заболевает.
Буквально физически ощущая, как гноем наполняется горло, она только удивляется, что не свалилась с гнойной ангиной раньше.
Она, оказывается, крепкий орешек.
Устойчиво повышенные тридцать семь в прошлом сентябре–октябре она в расчет не берет.

И вот Нора говорит, что Злата сильная.
«Но я не хочу быть сильной», — думает она.

Злата не помнит первых трех дней болезни. Она все время спала. Просыпалась, ходила в туалет, пила лекарства и снова погружалась в температурное небытие.
Мама вроде была где-то рядом. Но Злата ее не помнит. Но купил же кто-то лекарства, разводил фурацилин, клал порции таблеток на блюдце рядом с кроватью.

«Тебе идет» — это о прическе. Злата выкрасила волосы в красно-рыжий и все еще носит длинную косу при выбритых висках.
«Ты сильная» — наверное, касалось болезни.

Они дома у Златы. На балконе.
Небо над городом чистое и видны звезды.
Злата на звезды не смотрит.
Какие звезды? Когда рядом Нора.

— Мама говорит, что надо задуматься об иммунитете, если у меня всегда ангины такие сильные, — говорит Злата.
Думает она, конечно, не об ангине.
— Об этом думать надо всегда.
Мать на кухне моет арбуз. Она вызвалась сама его нарезать. Нору, призывавшую не рисковать пальцами, выгнала на балкон. Злата ушла за ней.

— У вас есть что-то сейчас? — спрашивает Злата.
Лампы под потолком, стилизованные под старое уличное освещение, позволяют Злате хорошо видеть Нору. И Нора отвечает ей взглядом: «Ты издеваешься?».
— Ты точно хочешь говорить об этом, когда твоя мать на кухне?
— Мы не видимся, когда ее нет.
— Значит, увидимся, — говорит Нора. Она тушит сигарету. Встает. — Не думаю, что ты готова, чтобы Эрика узнала.
— Я…
— Нет, — перебивает Нора, — ты не готова. Пойдем есть арбуз.

— Я не сильная, — говорит Злата Норе в машине.
— Сильная, но ты не хочешь быть ею. Ни одна баба не хочет, — отвечает Нора.

Они едут по спящему городу.
Злате нравится ощущение, что они куда-то едут вдвоем.
Пусть они на самом деле никуда и не приедут.

— Сильные не страдают по другим людям целый год, не зная как с себя кожу снять.
— Ты говоришь не о людях, о роботах. Не против, если мы остановимся на набережной? — Злата мотает головой.
Дорога к реке крутая, они спускаются вниз молча, только радио голосом Сюзанны транслирует мысли Златы. Злата не подпевает. Она замирает. Вновь. Как всякий раз рядом с Норой.
Машина останавливается, фары освещают черные воды и лес напротив.
— Так вот, ты говоришь, о роботах, а сильным людям тоже больно, но их отличает то, как они эту боль переносят.
— Философия, — отвечает Злата. — Выключи пожалуйста фары.
Злате не нравятся танцующие, кружащие в лучах насекомые.
Нора без лишних вопросов гасит свет.
Новенькая набережная еще не имеет подсветки, и они погружаются в темноту. Издалека доносится музыка из шатров.
— Ты теперь и философию не любишь?
— Нет. Не знаю. Это я к тому, что не хочу быть сильной, понимаешь? Не хочу чтобы ты меня считала сильной.
— Понимаю, — Нора касается пальцами виска Златы, гладит.
Злата хочет, чтобы это никогда не кончалось.
Но Нора отнимает руку.

— У вас что-то есть сейчас?
— Конечно, нет. Я, конечно, не пример праведника, но не настолько же, чтобы с тобой и с ней.
Злата выдыхает. Она надеялась, но мало ли.
«Мало ли» — вообще царит вокруг Златы и Норы.
— Но я ведь права, когда-то вы были вместе? Теперь, когда я об этом думаю… мне кажется… что-то вспоминается.
— Были.
— И как давно?
— Как давно мы не вместе? — уточняет Нора. — Лет шесть-семь уже.
— Почему?
— Это не твое дело, Злата, да и так точно не определишь почему.
— Ну, она же моя мать все-таки, — ухмыляется Злата.
Нора хлопает дверцей.
От реки пахнет рыбой. И Нора вспоминает молодость, когда все уже не было просто, но и так неоднозначно тоже не было. А летние звездные ночи казались вершиной счастья.
— Прости, — говорит Злата, подходя к женщине.
— Все нормально, — глухо.
— Я до сих пор поверить не могу. Все думала, что ты опровергнешь мою теорию, посмеешься.
— Прости, что разочаровала.
— Нет, дело не в этом. Просто это ведь моя мама. Просто мало того, что она по девочкам? По женщинам? Кто она вообще? Лесбиянка или би? Так еще и вы… В голове не укладывается. И я даже злиться на тебя не могу. Что ты со мной сделала, Нора? Какая же я сильная?
— Сильная, ты моя сильная девочка, — отвечает Нора, она притягивает к себе Злату, больно прижимает ее к себе.

Они не целуются.
Не изучают друг друга руками.
Просто стоят, обнимаясь.

Злата плачет.
Ругает себя, но все равно плачет.
Ничего не может с собой поделать.

Нора судорожно всхлипывает, но сдерживается.

Они обе не знают, что им со всем этим делать.

— А давай сбежим? — говорит Нора. — Уедем на дачу.
Они знают, что этим ничего не решить.
— Давай. Только прямо сейчас. Я без вещей, но все равно. Не надо заезжать к нам домой, — тараторит Злата. — Просто сядем в машину и поедем. Пока мы еще можем. Пока еще лето. Давай. Будет круто! Только… твоя работа?
— Деточка, я на пенсии уже, моя работа, это дань уважения, справятся без меня, а если нет, то я могу туда и обратно.

Они садятся в машину. Пристегиваются. Смотрят друг на друга.
У Златы глаза горят темным огнем.

Нора знает, что они совершают ошибку.
Злата знает, чем это кончится.

Но они хотят сгореть.

25
Они все-таки заезжают к Норе.
Собирают вещи, как воры. Торопясь и не везде включая свет.

Едут по темной трассе.
Злате кажется, что они никуда не приедут. Что они не должны никогда приехать.
Чтобы быть счастливыми им нужна эта дорога.

Злата пишет сообщение матери: «поехала с Анькой и Машкой на дачу. Не теряй» и убирает телефон вглубь сумки.

Злата хочет в лимб. Но она вроде как не верит в загробную жизнь.
У нее есть здесь и сейчас.
У них есть здесь и сейчас, и пока им не мешает время, они могут дышать и жить.

Злата нервничает. А еще хочет петь.
И она поет, а Нора убавляет радио.
Голос дрожит и срывается, но Злата снова и снова запевает, и голос прекращает дрожать.
У Златы красивый голос. В детстве она занималась хоровым пением. Учительница музыки разглядела, а точнее расслышала что-то в ней. И Злата запела. Учительница же с попустительства матери пыталась водить (тратя собственное время) Злату петь хором в церкви.
Но не сложилось.
Злата не любила церкви.
Злата не любила бога.
Он ей никогда не отвечал.

Злата если и молится, то о Норе.
Не богу. Кому сама не знает.
Начала тогда же, когда испугалась, что Нора разбилась.
Может быть, о Норе девушка просит саму Нору?

Норе нравится слушать, как поет Злата. И она улыбается, когда девушке удается справиться с голосом.
Злата поет, прикрыв глаза. С новой прической девушка похожа на экзотичную тонкокожую нимфу. То как она поет, плавно танцуя руками, завораживает. Норе хочется, не тратя время на остановку, отстегнуть ремень и целовать.
Злата божественна в своем непонимании собственной красоты.
Когда Злата распахивает глаза и смотрит прямо на женщину, та даже пугается.
Им обеим, кажется, что надо остановиться, но они не могут.

Не могут.
Не хотят.
Не знают как.
И они продолжают то ли падать, то ли взлетать.

Злата открывает окно, высовывает руку. Она не ловит потоки воздуха, она подчиняет им руку.

Злата летит.
Летит в пропасть.
Нора оттуда протягивает ей руку.

26
Дача занимает их легкими бытовыми делами, жарким солнцем, полуденным бездельем и тишиной.
Тишина воцаряется в них, они отстраняются от себя и молчат.
Почти все первые сутки они молчат, только смотрят друг на друга, подозревая себя в создании миража.

Злата смотрит и на баню. Она выступает свидетелем обвинения. Почему-то кажется, что стоит кому зайти внутрь, задать правильные вопросы, и стены заговорят.
Нора видит по-оленьему испуганные взгляды направленные на баню, она улыбается и молчит.

Злате физически необходимо всегда иметь в поле зрения Нору, еще лучше постоянно ее касаться, но она думает, что подобной маниакальной тягой может испугать женщину. И ограничивает себя, и каждый раз взрывается счастьем, когда Нора сама касается ее.
Злате хочется смеяться, когда за завтраком, прежде чем сесть за стол, Нора подходит к ней, целует в макушку и запускает руку в вырез футболки. В этом нет призыва к немедленному безудержному сексу,
(секса у них еще не было),
но есть ощущение
(Злате хочется так думать, хотя она и пытается не)
Есть ощущение, что ее тело признано родным, своим.
И эта объективизация женского тела, обозначения ее (Златы) и его (тела), как вещи, принадлежащей хозяину, феминистку Иру привела бы в ярость. А Злата откликается фейерверками радости и возбуждения.
Ира всплывает в голове легким почти незримым туманом. И тут же растворяется взмахом ресниц.

Они много обнимаются и целуются.
Злата удивляется. Ей Нора не казалась тем человеком, что способен выдержать долгие тесные прикосновения. Но вечером на качелях, разглядывая звездное небо, они обнимаются несколько часов.
Обнимаются и больше ничего. Злата не понимает почему. Ее попытки взять/дать что-то большее, Нора мягко и твердо пресекает. Злата не настаивает. Злата боится прямого вербального отказа, который убивающей мелодией поселится у нее в голове.

— Как насчет бани? — в один из дней спрашивает Нора.
Все это время они обходились ванной комнатой в доме и летним душем во дворе, но возвращаясь с прогулки на великах, они попали под ливень, замерзли, и пусть уже успели отогреться чаем…
— Было бы хорошо. Я помогу.
Ее помощь не требуется. Но Злата не намерена терять ни секунды. Сентябрь горит огнем на горизонте, поджигая жизнь, от которой им никуда не деться.

Злата сама наполнила бочку, и после парилки, в которой они все еще играли в приличия и сидели завернувшись в полотенца, Злата ныряет в холодную воду.
Ей кажется, что сердце остановится, а дыхание не вернется, но этого не случается.
Она выныривает, глотая ртом теплый воздух, и ловит улыбающийся взгляд Норы.
Злата ныряет снова и не выныривает до тех пор, пока Нора не вытаскивает ее за волосы.
Легкие просят кислорода.
Зеленые глаза Норы мечут молнии.
Ее рука все еще держит волосы у затылка.
Холодная и мокрая, все еще в воде, Злата тянется к губам женщины, целует, как берет свое, требует.
— Вылезай из воды, — почти приказывает Нора и смягчает, — замерзла же уже.
— Согрей, — говорит Злата, дрожащая, не чувствующая тела то ли от холода и нехватки кислорода, то ли от эйфории.
Нора берет ее за руку, тянет к парилке, но Злата устала ждать. Она думает, что Нора в который раз пытается что-то для себя понять… И Если раньше Злата считала, что мудрая Нора непременно найдет для них истину, то теперь Злата знает — этого не будет.
Нора просто человек. Она, как и Злата, не знает что делает и что им делать.
Нора человек. И Злата за эту живую слабость любит ее еще сильнее.
Злата полагает, что ее любовь растет вместе с ней.
Злата знает, что глобально ей за них двоих ничего не решать.
Но сейчас, она хочет то, что хочет.
— Здесь, — говорит она.

Глаза Норы загораются, меняется выражение лица. Она приняла вызов.
Злата ожидает от нее резкости на грани с грубостью, но получает внимательную дотошную ласку.
Нора раскладывает девушку на деревянной скамейке, любуется ее наготой.
Злата позволяет, она питается чужим взглядом, обретает неожиданную уверенность.
Она красивая и желанная.
И ее никогда не убеждали чужие взгляды, которые она провоцировала. Только Нора, только ее полный дикого огня взгляд.
И именно ее словам она верит.
Ей надо голосом Норы слышать все эти слова, которые из других уст раздражали и нарекались пошлыми.
Именно с Норой Злата может расслабиться настолько, чтобы получить удовольствие.

Злата знает, помнит, физически ощущает.
Нож у собственного горла.

Нора отчаянно
языком, губами, пальцами
любит Злату.
Нора сходит с ума от тихих едва слышимых стонов.

Злата прижимает ее к себе, царапает спину, целует. И Норе кажется, что это самое правильное, что может с ней быть.
В деревянных стенах они обе забывают о завтрашнем дне.

— У тебя кто-то был после? — спрашивает Нора.
Уже ночь, они распаренные, закутанные в большие банные халаты, сидят на крыльце.
С ними стрекотом кузнечиков и сверчков разговаривает вселенная.
Этот вопрос мог бы убить все волшебство, если бы Злата в него все еще верила.
— Нет, — отвечает. Через некоторое время продираясь сквозь собственные мысли, добавляет, — Я не могла даже подумать, чтобы кто-то кроме тебя… Хотя, — она усмехается, — к хорошему сексу привыкаешь с первого раза. Приходилось беспокоить твой светлый образ.
Злата специально говорит циничные пошлости.
Злата хочет стереть из себя ту преданную тоску, что всплыла, напомнила о себе, когда она сидя в темноте даже представить не могла, что когда-нибудь сможет с кем-нибудь, кого-нибудь. Даже попытка мысли о подобном, о том, что кто-то попытается встать на место Норы, заменить Нору, кололась в груди иголками, обзывала Злату предательницей самой себя. А что может быть хуже, чем предать себя?
Нет, даже в утешающих мыслях Злата не рисовала себе счастья с другой женщиной.
Злата не говорит о том, что попытка доставить себе удовольствие заканчивалась слезами.
И слезы эти были вовсе не из-за не пойманного оргазма.
Злата не спрашивает, был ли кто-то у Норы. Она не хочет знать, если был.
Она говорит, что не будет об этом думать.
Но Нора знает, что будет.
Нора оказывается рядом, примирительно берет девушку за руку.
Белый халат и светлые волосы светятся в ночи.
Злата думает — «Мой маяк».
— Прости, я понимаю, что этот вопрос, точнее ответ, кажется тебе очевидным, а то, что я тебе его задала, даже несколько оскорбительно…
— Я не обиделась, — перебивает Злата.
— Я знаю. Но я должна была спросить.
Нора подносит руку Златы к губам, не целует, просто дышит, опаляя запястье.
— У меня тоже никого не было.

Злата вскидывает взгляд на Нору.
Нет, она не подозревает ее во лжи. Никогда.
Но она должна видеть.
Нора слабо кивает.

Злата все-таки летит.
Нора все-таки падает.

27
— Я не умею, — отвечает Злата.
Она стоит рядом с беседкой. Левая рука держится за теплое спасительное дерево.
Луна большая и круглая делает из нее призрака.
Нора смотрит склонив голову.
Музыка тихо разливается по двору, она не перебивает робкий ночной шелест ветра и разговоры насекомых.
— Умеешь. У тебя прекрасное чувство такта и ритма.
— Ты-то откуда знаешь, — отвечает Злата.
Она колеблется. Она хочет танцевать, но…
— Знаю, — открыто усмехаясь, отвечает Нора.
Она протягивает руку ладонью вверх, Злата выдыхает и вкладывает в узкую жесткую ладонь свою маленькую и мягкую.
Первые пару секунд она ничего не соображает, кажется, даже не чувствует.
Нора заполняет ее всю.
А потом приходит музыка.
Руки Норы на талии четче, реальнее.
Приходит ощущение мягкой сочной травы под ногами.
Запахи лета, смешанные с запахами Норы — ее шампуня, ее постоянных духов, ее тела, отпечатываются в сознании, въедаясь так глубоко и крепко, что достигают подсознания и не оставят ее никогда.
Приходит ощущение движения ветра, ласкающего голые ноги.
Злата вышла на улицу в белой сорочке Норы. Своих вещей у нее с собой нет, и она пользуется гардеробом женщины.
— А белье? — вспоминает она.
— А зачем тебе белье? — просто спрашивает Нора, и Злата кивает — незачем.
Они танцуют сначала робко, переминаясь едва ли ни на одном клочке земли, но музыка меняется, они в руках друг друга смелеют, горящие взгляды подталкивают.
Танец их освобождается, ведет их, а не они его.
Нора ловит себя на том, что все ею воспринимается как картины из кинолент.
Так же красиво Так же невероятно.
И ей хочется сжать девушку в собственных руках, чтобы утвердиться в том, что под руками только воздух, но вместо этого, она раскручивает девушку, чтобы еще раз посмотреть на нее со стороны.
Босые ноги. Злата часто в танце становится на носочки. Короткий подол ночнушки, дразнящий, побуждающий руки отвлечься от танца. Изящные руки в балетных движениях и синих прожилках вен на белом атласе. Вся Злата в ночной подсвеченной луной темноте — как хрупкая статуэтка балерины. А рыжие волосы во всем этом великолепии то ли хрусталя, то ли мрамора придают Злате жизни.

Нора в конце концов не выдерживает, притягивает девушку к себе целует крепко, требовательно.
Злата тут же отвечает.
Нора не помнит ее такой.
Этот их «дубль два» раскрыл девушку с другой стороны.
Если и в первый раз Нора крепко уяснила, что девушка может изумительно отдаваться, кружа голову собственной красотой, отзывчивостью и покорностью, то в этот раз Злата каждый раз доказывает и доказывает, что может и брать, и не просто мягко и изучающе, как тогда, а брать уверенно, твердо и даже жестко.
Злата сочетает в себе восторг, когда докоснуться страшно, и уверенность в собственных действиях.
Нора не знает, что ищет в Злате.
Эрику?
Конечно, нет.
Эрикой она наелась досыта.
До отравления.
Жизнь? Утешение?
Если говорить, честно, то Нора совсем не чувствует, что нуждается в утешении.
Не чувствует она и того, что может подарить тепло другому, чужому человеку.
Чувствовала.
Теперь Нора не знает.
Она смотрит со стороны на себя и на Злату. Удивляется.
«Неужели я могу позаботиться о ней?»

Нора еще не осознает, но чувствует, что-то в ней изменилось.
Что-то с ними случилось.
Злата знает.
Злата не торопится, она надеется, что это «нечто» окрепнет в тишине и дали, и после, когда мир настигнет их, они справятся.
Злата любит, а значит надеется.
Злата закрывает глаза на то, что надежда глупая бессмысленная сука.

Нора и Злата танцуют в воздухе.

28
— Ты теперь не рассказываешь о своей работе, — говорит Злата.
Ноги женщины лежат у нее на коленях, и Злата то гладит их, то массирует.
— Скукота одна, — зевает Нора, — и рассказывать нечего…
— Не то, что раньше, — подхватывает Злата. — Я любила твои рассказы о работе. Однажды за пересказ очередных страстей отхватила замечание в дневник. Мама смеялась.
— Я рассказывала только то, что могла позволить работа, да и ты постоянно уши грела.
— А то вы были против, — улыбается Злата.
И Нора улыбается ей в ответ.
Но внутри звенит струна, она спрашивает: «Что ты делаешь?», Нора не отвечает, она не хочет ассоциировать этих двух Злат.
Они разные.
— И ты никогда не рассказывала почему работу поменяла? Или тот год был такой муторный, что я как-то упустила из виду…
— И здесь рассказывать нечего. Была возможность уйти раньше на теплое местечко, но я боялась, что будет скучно, потом предложение потеряло актуальность. Я продолжала работать пока не произошел один эксцесс, после которого я поняла, что не могу и не хочу больше делать то, что делала. Тогда уже самой пришлось искать варианты. И Анатолий Александрович… был мне, в общем-то, должен.
— Сплошные загадки и звучит…
— Не бойся, никого я не убивала, просто на Анатолия наехали, желая отжать долю в бизнесе, пришлось вступиться, махая корочкой.
— Ясно. А что значит «не могу и не хочу делать то, что делала»?
— Злата, — вздыхает Нора.
— Ладно тебе, я же уже не маленькая.
— Но…
— И я не буду судить.
— Судить меня не за что, — жестко отвечает Нора, она хотела было сесть, но мягкие руки девушки не выпустили ее ног, а женщина не стала настаивать. — Я работала так, как позволяли работать, как требовали, просто потом устала.
— Не жалеешь, что пошла?
— Нет, мне было любопытно, да и после учебы я не хотела превращаться в преподавателя, вдруг поняла, что это совершенно не мое.
— Переводчики?
— Этим я тоже занималась. И теперь иногда.
— Нравится?
— Временами. Платят хорошо, это для меня сейчас самое главное. Тяга приключений изжила себя. Что мне нравится больше, — переводит тему Нора, — так это твои руки.
Злата чутко улавливает намек. Она не против сменить тему.
Не все сразу.

Злата бережет этот мир, в котором ей открывается совершенно другая Нора.
Нора которая… Злата не может подобрать слов.
Нора без маски отстраненности, что последние года искажала их общение.
Чуткая и живая Нора.
И самое удивительное, кажется, Нора сама не замечает изменений в себе.

Злата держит в руках телефон, так словно это гадюка там или жаба.
Нора смотрит на нее и молчит, но понимает.
— Расписание, — говорит она.
— А я хотела предложить тебе слетать куда-нибудь, у меня как раз начинается официальный отпуск в сентябре.
— Не смешно, — горько отзывается Злата.
Она понимает, что больше жизнь игнорировать не получится. И ей плевать, что когда она появится на пороге квартиры, мать готова будет ее убить. И дело не в том, что она беспокоилась, просто Злата позволила себе проявить неуважение.
— А я не шучу.
— Да? И что я скажу матери? Еду с Норой загорать. Мы тут, кстати, трахаемся, а еще я люблю ее.
— Не язви, — Нора морщится.

Нора злится.
Она не просила так рано начинать им мешать.
Она вообще ни о чем никогда не просила.
Их время кончается, а значит, снова начинаются вопросы, разговоры, люди.
Эрика.

Эрика, к ее не удивлению, появлялась пару раз. Общалась подчеркнуто дружески, не заступая на опасные территории, чувствуя, что Нора сейчас может и укусить. Эрика выжидала и не спрашивала, куда она пропала.
А Нора не знает, что сказала бы, если бы Эрика вдруг поинтересовалась.
Последние дни, кажется, что в ответ на вопрос, женщина выдала бы все прямо и в лоб.
С одной стороны, почему нет? Чего ей бояться?
Не Эрики точно.
А с другой, странно это все.
Да и это она отряхнулась и пошла дальше, а вот Злата…
Злата в этом уравнении больная точка.
Если у них не получится, и несмотря на вспыхнувшие огоньки «а может быть?», Нора почти уверена, что не получится.
Если у них не получится, а Эрика будет в курсе их попыток… то каково будет жить со знанием Эрике самой Злате?
Да и сама Эрика, сможет ли она принять дочь?

Нора злится и раздражается. Она не знает, что делать.
Брать на себя ответственность за Злату? Но это означает еще и пообещать.
А обещать Нора не может, она знает, что наверняка не исполнит обещание.
И если в прошлом августе, казалось, что они обе понимают разовость мероприятия, а Нора еще и думала, что после Злата выдохнет и остынет…
Она сама выдохнет и остынет, и ей перестанет казаться.
На время она убедила себя,
Но Злата и память. И желание чего-то неясного, неосознанного.
Они мешали твердым убеждениям.

— Что будет дальше, как ты думаешь? — спрашивает Нора.
Злата смотрит на нее испугано, облизывает губы, Нора видит, что Злата пытается подобрать правильный ответ, но бросает пустое занятие.
— Это зависит от тебя. Я люблю тебя, — слова звучат вызовом, — и хочу быть с тобой. Выбор за тобой.
— И ты готова рассказать о нас матери?
— Готова рассказать, готова не рассказывать. Выбор за тобой, — повторяет вызов Злата.
Она смотрит на Нору и в ее взгляде твердость камня.
— Завтра едем в город, — отвечает Нора.
— Хорошо, — она ничего не уточняет, и ей это дорого дается.
Нора видит это, убеждается, ночью, когда Злата берет ее словно не было всех этих совместных дней, словно они не знают тела друг друга наизусть.
Злата сжимает, гладит. Злата заставляет себя запомнить.
Злата целует и лижет. Злата показывает, она знает, что нужно женщине.
Нора не тонет, но захлебывается девушкой.

— Мне было больно. Весь этот год мне было очень больно, — говорит Злата.
Она лежит на спине, не утруждаясь прикрываться. Нора рядом. На краю постели. Нора курит. Пепельница покоится на плоском животе. Сизый дым утекает в распахнутые окна веранды.
— Я знаю, — спокойно отвечает Нора.
— И теперь я почему-то хочу курить.
— А это сюрприз, — Нора подносит пальцы с зажатой в них сигаретой к губам девушки.
Злата заполняет легкие дымом и вместе с ним выпускает слова:
— Очень. Я даже не знала, что так бывает. Ты целый, а тебе больно. И оно вечно жрет изнутри, — голос не дрожит, голос звучит издалека. — И уже смешно и нелепо. И хочется себя избить… в общем, не важно. Но я жива, и я здесь.
— И? — Злата легко держит ее за запястье, продолжая курить.
— И со мной все будет в порядке, что бы ты не решила, не надо руководствоваться жалостью…
— Ты плохо меня знаешь, Злата, если думаешь…
— Иногда мне кажется, что я тебя вообще не знаю, но это не мешает мне…
— Жалость это не то, чем я руководствовалась хоть когда-нибудь…
— Разве от осы ты меня спасла не из жалости?
— Мне просто надоело слушать твои крики, а твой забег уже заставил кружиться голову…
— И ты поступила как рыцарь, прихлопнув эту тварь…
— У нее к тебе был нездоровый интерес…
— Ревнуем?
— Скорее обозначаем свое…
Злата не завершает фразу Норы. Злата чувствует, надежда (все еще подлая тварь) утверждается в ней. Злата знает, что ее разорвет в клочья.
Но, что удивительно, она выживет.
Нора тушит сигарету. Убирает пепельницу на пол. Переворачивается на бок.
Пристально смотрит на Злату,
(рыже-красные волосы, белая кожа, маленькая грудь с красивыми розовыми сосками, Нора ею откровенно любуется)
та отвечает взглядом, кивает ее мыслям, словно забралась к ней в голову.
Да что там в голову, под кожу.
Она заставляет Нору сомневаться.
Вдруг, она сможет? Вдруг получится?
Может зря она запрещает себе?

Злату начинает кружить.
Мир вокруг собирает все краски в одну. Черный подбирается к ней изнутри.
Злата вжимается в Нору.
В ее голове стучит:
«Только не оставляй меня, только не оставляй меня, не оставляй».
Она этого не говорит.
Она может сказать что угодно, но Нора это не примет и не поймет.
В этот раз Нора не ответит и спасибо.

Нора и Злата вжимаются друг в друга так, что и не разобрать, где чье тело.
И сон не желает наступать.
Злата изучает линию роста волос Норы и думает:
«Интересно, сколько меня в тебе?».
Нора не слышит мыслей ни своих, ни чужих.

Они замерли в пустоте.

29
Они входят в квартиру вдвоем.
Эрика все сразу понимает. Дикой кошкой замирает в конце коридора.
Они не держатся за руки. Они просто вошли в квартиру вдвоем и замерли на пороге.
Эрике не требуется слов. Она стремительно оказывается возле них. По очереди глядит обеим в глаза.
— Вы издеваетесь? — шипит.
Замахивается.
Злата выступает на полшага вперед.
Нора на лету перехватывает правую руку.
И левую.
А вот разъяренный удар коленом она предусмотреть не может.
— Мама… — начинает Злата, но ахает, словно это ее согнуло пополам.
Нора выпускает её руки.
Эрика толкает Нору и все-таки ударяет с большого размаха дочь по щеке.
Злата не пытается увернуться, только смотрит распахнув глаза.
Отсутствие отпора тушит пыл.
Выпрямившаяся Нора выступает вперед, думая, что придется останавливать Эрику в ее безумии, но та уже сама сделала несколько шагов назад.
— Ну вы и бляди, — усмехается она.
Злата молчит, даже не подносит руку к пылающей ярко-красным щеке. Только смотрит зло.

— Кофе не предложишь?
— А на хуй пойти не предложить? — кривится Эрика.

Мать мат не любит. И он из ее уст удивляет больше, чем вспышка агрессии. А еще Злата думает, что новый цвет волос матери, ради которого она проторчала в салоне часов пять, не меньше, ей идет. Русый с редкими совсем светлыми прядями молодит. Тогда как предыдущий черный делал демонстративной стервой.

— Уволь, — морщится Нора. — Можно рассчитывать на то, что ты больше не будешь распускать руки?
— Не пойти бы тебе? Это же извращение! Господи! Ты же ее матерью называла, Злата! Помнишь?
— Может, тебе пойти собрать вещи? — спрашивает Нора, она тянется рукой к щеке, но сдерживается, доносит руку до предплечья, быстро и несильно сжимает.
Злата кивает, но прежде, чем пройти в свою комнату не снимая обуви, она смотрит на мать и тихо говорит:
— Я все знаю, мам, я все знаю.

Эрике не ясно, что ее дочь может знать, но тихий голос смущает. Почему она не ругается? Почему чувствует себя столь правой?
— А ты? Что? Решила меня заменить?
— Не наговори того, о чем будешь жалеть, — отвечает Нора.
Она снимает белоснежные дорогие кросовки и без приглашения проходит на кухонный балкон. Закуривает.
Эрика выходит за ней, мечется.
— Это же моя дочь, Нора!
— А то я не знаю, — тихо огрызается Нора.
— Моя дочь! Это, блядь, моя дочь! — повторяет женщина. — И давно вы?
— Нет.
— Сколько, Нора? — настаивает. Она останавливается рядом с женщиной, смотрит упрямо-пристально.
Губы Норы дергаются в усмешке.
— Сложно сказать. Когда в прошлом году, мы поехали на дачу…
— Ну конечно! Если не мать, то дочь?
— Не неси хуйню, — отвечает Нора. — Напомнить, кто закончил это все в последний раз?
— В последний раз? А Злата действительно знает про последний раз? — Эрика приподнимает брови. Ее голос сбавил громкость, но продолжал зло дрожать.
— Ничего не было, но можешь рассказать. Но ведь это твоя дочь, ты хочешь сделать ей больно?
— Вот именно, Нора, моя дочь! Не ты ли пять лет играла с ней в дочки-матери? А теперь девочка выросла, сгодится и…
— Закрой рот, — не дает сказать гадость Нора. — Не говори этого!
— Что не говорить? Не напоминать, что ты трахаешься с той, что тебе в дочери годится? Что ты трахаешься…
— Еще раз повторишь, и я тебя ударю.
— Ударь! А что? Давай, сегодня будем квиты.
Они стоят друг напротив друга.
У Норы в руках бессмысленно тлеет сигарета.
Эрика дрожит. Ей сейчас хочется боли, хочется причинить страдание, хочется говорить гадости. Потому что они не смеют.
Но они смеют.

Их поединок взглядами продолжается до тех пор, пока упорно тлеющая сигарета не обжигает пальцы Норы, та шипит, разжимает пальцы, отправляя ее в полет.
— Обожглась? — спокойно спрашивает Эрика.
Нора хочет ответить как-нибудь язвительно, но сдерживается. Незачем разжигать огонь.
— Обожглась, — кивает.
— Что ты делаешь? — вздыхает Эрика.
— Что? — Нора отнимает пальцы от губ.
— Ты вернешь мне ее разбитую.
— Она не вещь.
— Вот именно, Боже, какие вы обе дуры…
— Не начинай…
— Не знала, что этот ебанутый гомо ген передается по наследству.
— Эрика…
— Ты ведь еще недавно готова была начать все сначала. Скажешь, нет? — Эрика щурится.
— Нет. Точка это точка. У нас с тобой было много многоточий, но…
Эрика кивает. Она наполняется безразличием. Настроение скачет туда-сюда, она не успевает за собственными порывами, и это сбивает столку.
На самом деле, она просто не может поверить, что ее Нора и ее Злата…
— Ты ведь понимаешь, что после этого мы не сможем начать все заново?
— А мы собирались? — усмехается Нора.

Они выходят с балкона, когда Злата появляется на пороге кухни.
— Хоть бы обувь сняла, — цедит Эрика, выходя вслед за Норой.
Нора не оборачивается, но для нее не сюрприз, что вслед за репликой, за ее спиной падает стол, а вот Злата заметно вздрагивает.
У дверей: маленькая дорожная сумка, большой чемодан, сумка с ноутбуком и два больших фирменных пакета. Пакеты демонстрируют свое беспорядочное цветное нутро.
— Собралась, дочка? — спрашивает Эрика ядовито.
— Мам, — вздыхает Злата.
— Не мамкай, раз уж ты самостоятельная, — Эрика останавливается, опирается на косяк.
Это все не по-настоящему.
Этого быть не может, чтобы дочь была лесбиянкой.
Был же в старшей школе этот мальчишка, который все время заходил за ней… Игорь или Егор, не важно.
— Хорошо, — Злата спокойно кивает, берется за ручку чемодана.
— Ты хоть знаешь, что мы вместе столько лет… столько лет, — Эрика не может подобрать слов. Ей снова хочется вытрясти из этих двух дур все их глупости. — Мы вместе дольше, чем ты живешь.
— Вы знакомы больше, чем я живу, — поправляет Злата.
Нора закидывает на плечо сумки с вещами и ноутбуком, пытается забрать ручку чемодана, но Злата успевает помотать головой и указать на пакет. Только сейчас Нора замечает, что на плечах у Златы рюкзак.
— Был еще папа, — добавляет Злата, взявшись за ручку двери.
Эрика хохочет:
— Папа!
На этот раз Нора вздрагивает, а Злата не оборачивается.
— А за учебу тебе кто платить будет? — бросает в спину Эрика.
— Я, — спокойно отвечает Нора. — Первый курс оплатила же…
Злата вскидывает брови, но молчит, материнский смех и резкое избитое воспоминание об отце залепляют ей глотку комьями рыхлой земли.
Эрика хлопает дверью до того, как приезжает лифт.

В лифте Злата спрашивает.
— Это правда? Ты оплатила мой первый курс?
— Второй семестр, у Эрики произошла накладка…
— И денег мама не отдала?
— Я не просила.
Злата кивает.

В машине она спрашивает.
— И вы были вместе, пока мама была еще замужем?
— Зачем тебе это знать?
— Я хочу, а еще я не хочу, чтобы мама пыталась ранить меня правдой, как делала это сейчас. Я хочу быть готовой. Ответь.
— Да, пока Эрика была замужем за Аликом, мы были вместе.
— Папа знал? Поэтому он тебя не любил?
«Знал, поэтому он не любил тебя, Злата», — всплывает в голове жестокое, взятое у Эрики, а может быть, давно проросшее, вросшее в нее саму.
— Нет, не знал. Алик… твой отец бы не стал терпеть, думаю, к нему понимание того, что пришло позже, когда он смог посмотреть на все со стороны.
— Знаешь, какой бы он не был сухарь в отношениях со мной, он никогда даже не намекал, что мама и ты…
— У вас все было не просто, но он любил тебя.
Злата улыбается, щека отзывается болью.
— Синяк будет, — шепчет Нора, гладя все еще горящую кожу.
— А ты поцелуй и все пройдет, — хитро улыбается Злата.
Нора, сидя в машине под окнами некогда(?) любимой женщины целует Злату сначала в щеку, потом и в губы.

— А насчет учебы, — говорит Злата. В ее голове поток мыслей не может остановиться. Мечты смешиваются с планами, это заставляет задыхаться счастьем и неверием. — Можно уйти на заочное… или пойти работать, старшие говорили, что на четвертом курсе практически нет учебы…
— На заочное не имеет смысла, — отвечает Нора, — зачем растягивать время обучения. Вместо оставшегося года будет два. Работа уже по желанию, но зачем? Насчет денег не переживай…

Они едут в вечерних сумерках под слепые огни фонарей.
Злата смотрит на Нору, смеется, та улыбается, демонстрируя ямочки на щеках.
— Я люблю твои ямочки, — говорит Злата.
Нора облизывает губы, отвечает: «Спасибо», и это не ранит.

Теперь у них есть не только здесь и сейчас.
Теперь у них есть еще и завтра.

Они едут и обе хотят приехать.
Прибыть в точку назначения не страшно.

30
Жизнь, как ожидала Злата, не начинает кружить ее в собственном водовороте.
Все происходит аккуратно, размеренно. Со стороны может показаться, что плавность нырка Златы в жизнь Норы нечто естественное, не зависящее ни от Златы, ни от глади жизни Норы.
Словно Злата встраивается в существующее течение и не меняет его, не борется, а подчиняется. Чуткая девушка не может вычленить что-то конкретное, только чувствует, ее комфорт обеспечивает Нора.

Злата занимает собственное место в квартире Норы.
Злата провожает ее по утрам на работу.
Иногда они вместе обедают. Это предлагает Нора. Встретиться где-нибудь в городе близко к ее офису и пообедать вместе.
Злата готова прыгать до потолка, когда Нора проявляет подобную инициативу.
Все внимание, забота воспринимается Златой, как самые дорогие подарки судьбы.
Нора открывается. И открывается Злате с новых сторон, а может быть, с забытых, скрытых от ее глаз.

В первое же утро Злата просыпается и обнаруживает цветы в напольной вазе. Большие белые розы. Она смотрит на них несколько минут. В ней бьются оранжево-белые искорки счастья и восторга, а еще робкое бесцветное сомнение. Неужели это для нее?
Нора заходит в комнату, улыбается широко, видя ошарашенное лицо. Запрыгивает на кровать, целует Злату в щеку.
— Это тебе.
— Спасибо. — Она поворачивается к Норе, смотрит на нее, мокрую, после душа не расчесанную, в лучах еще раннего солнца, и счастье приобретает новые спокойные оттенки персикового. — Я люблю твои ямочки.
— Им очень повезло.
Нора опрокидывает Злату на постель и целует ее остро и быстро. И Злата смеется, и она не верит, что с ней Нора.

Нора же хочет окружить девушку всем самым лучшим. Может быть, ей кажется, что это искупит ее вину за отсутствие. Может быть, она пытается заранее утешить. Нора не понимает, не дает себе шанса разобраться. Она ныряет в Злату. Она пытается дать Злате столько места, чтобы не оставалось ничего другого.

Мать молчит. Злата тоже. Но она много думает об отце.
Теперь у нее к нему много вопросов. Но если он где-то и есть, то туда не дозвонишься.
Злата вспоминает его, вспоминает последние встречи…
Она пытается понять.
Пытается вспомнить.
Злата впервые за очень долгое время говорит вслух:
— Папа.
И пусть ответить некому, и это «папа» тихое и робкое, смущенное самим собой, но оно мягко выкатывается из нее, повисает в воздухе.
Оно есть.
Злата плачет о нем лишь раз.
В первую ночь без Норы.

— Если хочешь, я не поеду, — говорит женщина.
Злата, конечно, хочет, но говорит ехать.
Неделя.
Разве она не справится неделю без нее, когда справлялась полгода совсем без и полгода собирала по крошкам, по обрывкам разговоров матери, по случайным встречам, взглядам и скупым словам?
Нора уезжает в аэропорт, запрещая провожать себя потому, что будет поздно возвращаться, и потому, что не хочет растягивать момент расставания.
Злата слушается.
Девушка хотела бы, даже в тайне надеялась, Нора отменит поездку, пошлет все к черту или заберет ее с собой, не слушая в общем-то логично построенных возражений. 
Это наивно и глупо.
Нора пишет ей до самого взлета. 
Злата удивляется (прирученности) и умирает (от счастья).

Злата была зла, когда отец умер.
Почему он молодой, вдруг решил умереть? Почему не говорил, что сердце болит?
Почему не появлялся? Почему бросил ее?
Почему теперь некому ответить на ее вопросы?
И почему «эти две» считали себя в большем праве на горе?
Злата нуждалась в отце, а когда не получила то, чего так остро хотела, выбрала злость.

Единственный человек, с которым Злата может поговорить об отце, это, естественно, Нора. Но Злата мнется и теряется. Переплетение отношений и чувств в семье лишает ее свободы действий.

Неделя без Норы в квартире Норы проходит.
Это самое главное.
Злата встречает женщину ужином, и та смеется.
— Кормишь меня так, словно я не в отпуске была, а в командировке на крайнем севере.
Злата смущается, а Нора благодарно пробует по чуть-чуть каждое из трех блюд.
И заканчивает трапезу фразой:
— А теперь настоящий десерт.

Первое время молчание матери Злату не беспокоит. Она купается в счастье, где любая бытовая мелочь повод для радости. Злата даже пытается одергивать себя, а потом задает себе вопрос «Зачем?». И решает, что вполне заслужила это глупое бытовое счастье.
В университете ее спрашивают:
— Ты так и светишься, замуж собралась?
Злата в ответ хохочет.
Лучше, чем замуж.

Нора знает, что Эрика еще появится, когда выдастся удобный случай.

Нора окружает Злату заботой, вниманием и лаской, которые могли бы раздражать и душить, но это же Злата.
Злата расправляет плечи.
Злата питается любовью.
Злата больше не смотрит на мир, как на противника.
Мир становится ее другом.

Злата знает, кого надо благодарить за новый взгляд на совершенно очевидные вещи.
И сама Нора не разделяет этих взглядов, даже награждает Злату эпитетом «наивная», но Злата говорит спасибо тихим неслышимым шепотом каждое утро и каждую ночь.
Она не молится.
Незачем.
Вот же она — Нора.
Злата отправляет вверх одно слово — «Спасибо».

Нора не душит Злату.
Женщина не сразу замечает, что сама себе натягивает поводок.

Они пытаются быть, игнорируя существование Эрики.

31
Близится ноябрь, а значит день рождения Эрики.
Это означает, что и Нора, и Злата не могут о ней не думать.

В начале недели Нора летит в Сочи.
Командировка, которая могла бы обойтись без нее, но Норе нужен воздух.
Она чувствует, что хочет исчезнуть, что близится момент, когда она ранит Злату, и тогда Эрика окажется права.
Нора смотрит на Злату и видит.
Видит красивую хрупкую девушку, которая при иных обстоятельствах была бы охуенной (другого слова Нора для Златы не ищет) невестой, которая бы еще и повыбирала, а после была бы хорошей женой и матерью, но в жизни Златы появилась Нора. И теперь девушка даже если всем существом захочет не сможет стать не просто хорошей женой, а счастливой.
Нора в ней что-то нарушила, сместила баланс.
Именно Нора повернула стрелку её компаса в неправильном направлении.
Специально ли?
А важно ли это, если теперь есть, что есть?

Сможет ли Злата выгрызть себе счастье?
Норе не хотелось признавать, но ей казалось, что нет. Не сможет.
Она стала думать об этом, когда пришел темный, холодный и тихий ноябрь, который она раньше любила единственно за то, что в нем родилась Эрика.
Ей захотелось сбежать.
Раньше она убегала от боли, закрывала глаза, устраняя из собственного жизненного пространства причину боли.
Но теперь?

Нора восхищается Златой.
Та для нее сочетает в себе внешнюю красоту и внутреннюю силу, верность.
Конечно, она знает, что ее исчезновение тогда принесло боль.
Она знает и помнит, как может быть больно.
Но, кажется, она сама не справлялась с ней так достойно.
Хотя…
Что бы она сказала, если бы эти полгода могла наблюдать за Златой через прозрачное зеркало?
Что бы она сказала, если бы посмотрела на периоды собственного отчаянья со стороны?
Злата один единственный раз напомнила, что выжила и выживет без нее.
Нора услышала и испугалась.
Испугалась холода и пустоты в словах и взгляде, слепого упрямства и слепой отчаянной силы, уверенности в собственной Златиной слабости перед ней же.

Нора позволила себе прикипеть душой к Злате.
Но еще хуже, она позволила Злате полюбить ее еще крепче, реальнее.
Позволила узнать каково это любить ее, живую Нору, а не кого-то полубожественного.
В иных случаях это могло остудить пыл, но Злата получила, наверное, то, что не получала много лет — тепло.
Нора позволила увидеть себя настоящую с морщинками у глаз, заспанную, нерасчесанную, нежную, ленивую, сытую, смеющуюся из-за глупой шутки, живую, раненную…
Другую Нору — собранную и сильную, красивую в дорогих шмотках и всегда при пафосе, злую, ругающуюся матом, курящую, пьяную, щедрую, сорящую деньгами, Злата видела много раз.
И теперь, совмещая две картинки, она не пугалась, не отстранялась, она наблюдала, и, кажется, влюблялась еще больше.
У Норы не оставалось шансов.

Восхищенный взгляд девушки толкал на многое, но…
Нора рассчитывала, что их тот первый раз позволит обеим избавиться от наваждения.
Нора не уточняет, не учитывает в своей голове тот самый первый поцелуй.
И Нора находит повод, чтобы отстраниться, но не ранить.
Она предупреждает, что со связью могут быть проблемы.
В глазах Златы вспыхивает сомнение, но она кивает.
Нора не благодарит вслух.
Она знает, что пока ее не будет, Злата разложит себя по полочкам и попытается найти, что же она сделала не так.
Нора не может уберечь Злату от болезненного препарирования себя на живую, ведь тогда ей придется признать, что она бежит.
Вместо этого стоя на пороге квартиры с сумкой на плече, она долго целует Злату, настолько долго и так, что кажется, что нужно переходить к следующему этапу.
— Я буду скучать. Очень, — говорит Нора.
Злата, уводя глаза в сторону, прикусывая губу, наверняка, до саднящей боли, кивает.

Они обе не думают о том, что скоро день рождения Эрики.

Нора знает, что не заставит себя поздравить женщину.
Злата ищет правильный ответ на неправильный вопрос.

32
Злата не советуется с Норой.
В конце концов, это ведь ее мать.
Злата ставит женщину перед фактом.
Нора кивает, не соглашается, не спорит, просто показывает, что услышала.

Злата отправляет матери цветы, а в час, когда они должны быть доставлены, пишет сообщение.
Получает:
«Даже не поздравишь лично?»

Злата кусает губы.
Мать никогда не была ей врагом, они не понимали друг друга, даже не пытались, но теперь, что-то в них переменилось.
Нора.

Злата звонит, но мать не берет трубку.
Видимо, не это подразумевалось под личным поздравлением.

Девушка лениво размышляет, что наверное у нее должно быть чувство вины, но его нет.
У них был шанс, и они его почему-то упустили.
Теперь ее очередь быть счастливой.

— Я не знала, чего ждать от мамы, но не этого, — произносит Злата и едва ли не впервые упоминает собственную мать.
— Не игнорирования? — уточняет Нора.
— Да.
— Ну… — Нора облизывает губы. — Знаешь, я бы пока не торопилась с выводами. Вполне может оказаться так, что ты пожалеешь, что она не молчит.
— Получается, мы никогда не будем нормально общаться? — Злата хмурится.
— Может быть, спустя время… много времени, но, Злата, разве вы когда-нибудь общались нормально?
Злата пожимает плечами.
Она может вспомнить разное.

И вспоминает.
Вспоминает. Вспоминает. Вспоминает.

Как бы то ни было, она скучает.

Они расставались раньше на месяц или чуть больше, они могли не говорить друг с другом, находясь в одной квартире.
Но Злата никогда не оставалась совсем без мамы. Она всегда была в поле зрения, а если не она сама, то ее вещи и стены, список дел на холодильнике, которые мама оставляла где-то с класса пятого по восьмой, пока Злата окончательно не уяснила — домашние дела на ней. А мамино поддержание уюта в доме сильно зависит от ее настроения.

Злата помнит, что мама больно щипалась, когда раздражалась, если Злата была слишком медленной или капризной. Щипки прекратились, когда Злата израслась.

Злата помнит, как мать держала ей волосы и, кажется, почти не ругалась, когда впервые девушка пришла домой пьяная. Утром на столе ее ждала открытая банка маринованных огурцов.

Злата помнит, что мама не любила обниматься, и Злата удивлялась, если вдруг на нее что-то находило, и мама прижимала ее к себе больно, отчаянно как-то, словно боялась, что кто-то Злату заберет.

Злата помнит кукол с большими головами, пухлыми губами, огромными глазами и разноцветными волосами. Мать называла их уродками. Была, в общем-то, права, но Злате хотелось, ведь у одноклассниц были. Фирменные куклы были дорогие, а китайские — еще уродливее оригинала. И мама привезла ей из поездки не одну, а целых три. Злата задирала нос от гордости.

Злата помнит крики матери:
— Он тебя не любит! Ты ему нахер не нужна! Слышишь? Не нужна! У него теперь другая семья! Другая дочь!
И Злата себя чувствовала ненужной и серой.

Злата вдруг вспоминает плачущую маму. Мама, конечно, человек эмоциональный, взрывной, и Злата видела ее слезы и до этого, но те… Те испугали, отпечатались в сознании.
Мама сидела на кухне, поставив рядом два стула, уперев подбородок в колени, и тихо плакала. Маленькая Злата интуицией поняла, что это другие, настоящие слезы.
Не спектакль.
Сколько ей тогда было?
Лет шесть-семь.
Злата, боясь получить очередной рык, все-таки подошла, погладила по голой руке. Мама улыбнулась сквозь слезы, поцеловала в лоб.
Что было дальше, Злата не помнит.

А еще она помнит ночи в пустой квартире, когда мама уходила. Злата не хотела ее отпускать, вцеплялась в руку. Ночью их маленькая квартира становилась большой и полной опасностей. Мама сначала уговаривала и утешала, потом злилась, кидала девочку на кровать, велела спать и не реветь, иначе она вообще не вернется.
— Пойми, — говорила она.
Но Злата понять не могла.
Потом она просто привыкла, ведь из раза в раз с ней ничего не случалось, да пугал любой шорох у двери, но если скорее уснуть, то их не слышишь, а утром уже ничего не страшно.

Злата помнит зависть.
Зависть, когда видела отношения подруг с их мамами. Пусть они иногда опекали слишком, но они проявляли заботу.
Мама тоже иногда ее проявляла. Вспоминала, что нужно воспитывать. Отчитывала. Ругалась.
— Ну, как ты не понимаешь! — повторяла она.

А Злата очень хотела бы понять почему мама такая.
Из-за бабушки? Это значит, что и ей не стать нормальным человеком?
Бабушка вышла на пенсию, продала квартиру, помещения, которые сдавала под аренду, и уехала. Мама каким-то образом выторговала себе одно.
Бабушка сначала писала, а потом совсем пропала.
— Все у нее хорошо, не беспокойся, — говорила мама. — Если помрет, узнаем, Грызя сообщит.
Грызя бабушкина сестра, к которой та и уехала.

Злата вспоминает и маму, и бабушку, и папу.
Кажется, пришло время собирать камни воспоминаний.
Собирать и что-то с ними делать.

И с этим грузом Злата идет к Норе.
Просто потому, что больше не к кому.
Они говорят долго.
Пьют. Курят. Встречают рассвет.
Нора утешает. Слушает. Объясняет.
Укладывает ее спать, баюкая, целуя в лоб и гладя по спине.
Злата засыпает, решив, что выспится за пару часов и поедет к куратору с курсовой с более менее свежей головой.
Злата просыпается. Обнаруживает в телефоне тишину.
Спешно собирается.

Нора пишет сообщение.
Она будет отсутствовать.
Самолет уже приземляется в шенгенской зоне.
Злата получает его, сидя в позе лотоса посреди гостиной.

Злата уже знала — Нора ушла.
Но Нора обещает вернуться.

33
«Бабушка приезжает, увидеться не хочешь?»
Злата не хочет.
Она кричит на телефон. Тот в ответ молчит.
Ей страшно. Непонятно, как мать умудрилась притащить бабушку в страну.
Норы рядом нет, и Злата чувствует себя слабой. И некому внимательно посмотреть в глаза, затягивая в зеленую глубину, некому кивнуть. Одного кивка было бы достаточно.
А еще она боится, что если не приедет к бабушке, то будет жалеть об этом во взрослой жизни.
Взрослая жизнь это где-то там за горизонтом.
Злата помнит — люди умирают. Старые люди умирают, не оставляя шанса исправиться.

А здесь и сейчас у Златы частокол вопросов и неизвестности.
Она напоминает себе, что мать не враг.
Набирает ей, чувствуя вкус ржавой паники во рту.
Нора должна быть рядом. Должна.
Но ее нет.

Бабка, так Злата называет ее мысленно, оказывается, припорола в страну для лечения.
В России дешевле, да и «своим» специалистам она доверяет больше.
У бабки извечная проблема со зрением. Она приехала к профессору, что уже делал ей операцию. И ведь умудрились они с Грызей через расстояние и время договориться, соотнести время и посадить бабку на самолет (с пересадками) вовремя.

— Как хорошо, что я съехала, — усмехается Злата, устраивая бабушку в комнате, практически освобожденной от ее вещей.

Злата приезжала раз. Обнаружила разбитые рамки. Мать с психу снесла ряд фото с комода. Там, между прочим, и ее, матери, были фотографии. Она любила профессиональные фотосессии. Злата когда-то выбрала одну, где мама выглядела… как настоящая мама.
Мать зачем-то перевернула постель и потопталась по белью. Это Злату не задело.
Задело, что, когда приехала в следующий, взять сезонную одежду, обнаружила не просто сменный замок. Мать поменяла дверь.
Злата, стоя перед дверью, даже решила, что ошиблась этажом.
Но равнодушные стальные цифры напротив лифта не врали.
Злата оставила ключи на коврике, сдержалась, чтобы дверь не пнуть.
Злата не стала писать или звонить. Она понимала намеки. Научилась.

Злата, пользуясь случаем, собирает остатки вещей, хотя не понимает, стоит ли.
Нора сбегает от нее. Ускользает.
Злата пытается не подавать виду, но она замечает.
Командировка. А теперь вот внезапный отъезд.
Им, наверное, надо поговорить.
Но Злате страшно.
Злата говорит себе, что ей просто надо дождаться возвращения женщины.
И тогда все станет ясно.

Злата знает.
Нора в Москве.
С ней все хорошо.
Больше Злата ничего не знает.

— А если я скажу бабуле, куда и зачем ты переехала? — спрашивает мать.
Злата назначена бабкиным сопровождающим.
И всем плевать, что у нее учеба. Сессия на носу.
Бабка делает вид, что за время отсутствия все позабыла, а местные таксисты не вызывают доверия у состоятельной пенсионерки. Злата уже ездила с ней к врачу, и к одной из старых подруг. Впереди еще парочка.
Бабка на эти визиты наряжается и требует честной оценки внучки.
А та честно только и может сказать:
— Ты старая, что ты хочешь от меня? Ты старая и пахнешь старостью и это не изменить дорогими шмотками и духами шанель.
Но этого она не говорит.

— Скажи, — не ведется Злата. — Я на наследство не претендую, да и тебе не стоит.

На прямой вопрос, что там с женихами, Злата отвечает:
— Ну какие женихи, бабуль? Доучиться сначала надо, а там посмотрим.
Злату не колет правда. Она справедливо полагает, что это не старухино дело.
— А от матери зачем съехала?
— Ты ведь знаешь ее, — говорит она. — Нам вместе сложно.
Злата не понимает, почему должна отвечать на вопросы той, что последний раз говорила с ней лично в день ее совершеннолетия. Но она остается вежливой, пусть и скупой на слова.

После операции Злата везет бабку домой. У той залеплен левый глаз, а правый прячется за солнечными очками. Без очков она плохо видит.
И Злата вынуждена нянчить ее и в квартире.

— Может останешься? — говорит Эрика.
Она приезжает около десяти. Злата собирается вызывать такси.
И Злата ведется.
И поначалу все идет хорошо.
Они вместе пьют чай, беззлобно пикируют мать и бабка. Злата остается в стороне и чувствует себя ребенком.
Потом, когда представитель старшего поколения уходит спать, мать достает вино.
Злата при маме пила алкоголь разве что на больших праздниках, глоток, по настоянию ее друзей.
Мать вроде как запрещала, но когда ее уговаривали, поднимала руки, говоря: «Делай что хочешь», ставя уже Злату в неловкое положение.
Злата с сомнением смотрит на бокалы.
— Ты же не бросила пить? — усмехается мать. — Это не в духе Норы. Кстати, где она?
— В Москве, — отвечает девушка, как можно безразличнее.

Но у Эрики чутье акулы. Она ничего не говорит.
Не говорит сразу.
И Злата расслабляется.
Мать рассказывает о работе. Спрашивает об учебе. Злата отделывается общим планом, не вникая в подробности.
— А магистратура? Ты ведь пойдешь?
— Не знаю, я подумаю.
— Если вопрос в деньгах, то не думай. Иди. Половину метров снимает теперь супермаркет, это надежно и надолго.
Злата хочет верить матери.
Но за седьмой семестр заплатила Нора.

— А если я люблю ее? — говорит Эрика, когда Злата уже не ждет.
Она сидит, расслаблено облокотившись о стену, наблюдает за ней, курящей у окна, из-под полуприкрытых век. Вино оказалось крепким, и Злата размышляет будет ли ее шатать, когда она встанет.
Мать бьет ее под дых.
— И? — только и может выдавать из себя девушка.
— Ты молодая еще, встретишь кого-то, кто будет любить тебя. А я… я ведь только кажусь молодой, но время идет. Женский век короток, кому я нужна?
Злата выпрямляется.
— А если ты ее не любишь?
В ответ женщина приподнимает тонкие брови, усмешка касается губ.
Мать стоит красиво, словно не дочь, а Нора наблюдает за ней. Выпускает дым, поднимая голову вверх. Ее движения плавные и изящные, а прищуренный взгляд вдаль — задумчивый и мудрый.
— Люблю.
— Тогда почему ты не с ней? Почему ты не с ней?
— Потому что есть ты.
— Так вы же вместе дольше, чем я живу, — горько усмехается Злата. — Если бы любила, меня бы не появилось.
— Ты и появилась потому что я ее любила! — повышает голос Эрика. — А теперь ты с ней. Ты хоть понимаешь, что это ненормально? Понимаешь? Это извращение!
— Я — извращенка настолько, насколько и ты.
— Нет, Злата, — Эрика качает головой. — Она же была тебе как мать.
— Да любая ласковая женщина была бы мне матерью, — тихо отвечает девушка, она говорит медленно, чтобы не сорваться в крик и слезы. Это все еще ранит. Все еще. — Неужели до тебя не доходит, что любая? Потому что ты…
— Но была Нора, — перебивает.
— А могла Маша, Саша и Даша. Нору я люблю не поэтому, сама знаешь, что все осталось в прошлом.
— Значит, я была плохой матерью? — переводит тему Эрика.
Она отправляет окурок в полет, достает новую сигарету и вертит ее в пальцах.
Ярко-красный маникюр Злату почему-то цепляет.
— Это тут причем?
— Скажи.
— Иногда мне кажется, — медленно отвечает Злата, — что ты мне вообще матерью не была. — Злата успевает заметить, что Эрика морщится, а потом отворачивается. — Но думаю, что ты была не лучше и не хуже многих. Тебе было просто не до меня. Ребенок это слишком скучно. Зачем я тебе вообще?
— Твой папаша меня тоже об этом спрашивал, — табак сыплется на руки и пол. — Я ему не сказала, а тебе скажу. Я думала так правильно. Думала, что еще смогу… Поэтому Злата, пока есть шанс, пока ты еще можешь, уходи от Норы, найди парня, который будет тебя любить. Ты еще можешь жить нормальной жизнью.
— Зачем, мама? — смеется Злата. — Зачем? Неужели, ты не видишь к чему привела твоя тяга к нормальности и одинаковости? Ты заставила мужчину, который тебя любил, себя ненавидеть. Ты ранила Нору, которую вроде как любила. Ты родила никому ненужного ребенка.
— Злата, — голос звучит предупреждающе, но Злата не внимает.

Ей больно. Ей очень долго было больно. И теперь она говорит.

— Может быть, Фрейд и психоанализ нашли бы в моей любви к Норе Эдипов комплекс. Пусть, спорить не буду. Похуй. Но я уже люблю ее, какая бы не была первопричина. Понимаешь? Уже люблю, и это не детский каприз, это многолетнее чувство. Нет уж, послушай! Раз решила сыграть на моем чувстве вины, то теперь слушай. И если искать виноватых, то кто, если не ты? Кто, мама, виноват, что я люблю Нору? Ты зачем-то родила ненужного ни тебе, ни отцу ребенка! Господи, да меня даже родственники отца не воспринимали потому, что я татарский не знала! А язык учить ты мне не давала. Ведь тебе не нравилось, как он звучит! Это вам, блядь, не французский!
— Сейчас бабуля проснется.
— Да она и не спит! — рявкает Злата. — Думаешь, она пропустит такое шоу? Нет конечно, дождется окончания спектакля и, может быть, явится на суд, а пока она слушает. Все всегда слушают! И я слушала, когда была маленькая. И слышала ваши бесконечные перетирания на кухне. Тошнит уже! И я не хочу делать несчастными себя и попутно еще пару человек просто, чтобы тебе не было стыдно. Мне уже не стыдно. Не вешай на меня свои комплексы. Я другая!
— Скажи еще, что гордишься!
— Горжусь? Собой? Собой нет, не горжусь. А вот тем, что люблю Нору, да. Горжусь. Она потрясающая. Изумительная. Ее любить не стыдно.
Эрика сжимает кулаки. Сигарета давно уже уничтожена. У нее в глазах темнота, и тихий полный отчаянной ярости голос дочери взрывается в голове маршем.
Эрика хочет, чтобы она заткнулась.
Эрика хочет ударить.
Эрика трясется и сдерживается.

— Ты ей не нужна.

Злата смеется.

Эрика, глубоко вздыхая, бьет о стенку бокал.
Это не удивляет ни ее мать, ни дочь. Те не реагируют даже инстинктивно.

— А тебе я была нужна? Или отцу была нужна? Ему чужая девка была ближе, чем я. Или вот ей, — Злата кивает в сторону коридора, где старомодным приведением стоит мать Эрики, — нужна? Ей вообще ни ты, ни я не нужны. От тебя она откупилась, а я просто не в счет, но должна уважать кровные узы и подтирать ей зад. И я уважаю, и подтираю.
— Злата! — ахает бабка.
Злата переводит на нее взгляд, на миг ей становится ее жаль, просыпается опасение, что прихватит сердце. Но потом Злата вспоминает, что и эта женщина ее бросила.
— Этим меня, мамочка, не ранить. К этому я привыкла.
— Все в одно ссыпала.
— Конечно! Еще и не так поняла! — первым сдается голос, он дрожит так сильно, что Злате самой противно, а еще противнее от того, что она ждет. Мать скажет, что она ей нужна. Всегда была. И теперь. — А тебе Нора-то нужна? На самом деле? Без желания оставить свое своим?
— Еще я перед тобой не отчитывалась…
— Девочки…
— А что? Пыталась ведь, — Злате хочется ударить мать, вытрясти из нее хоть какие-то чувства, но та показательно безразлична, словно это не она разбила бокал о стену мгновения назад. — Реши для себя. И действуй. Только не через меня. Я тебе не нужна.
— Добро даешь?
— Я знаю, что если Нора захочет, я ее не остановлю, а если не захочет, то ты не убедишь.
— Что вы вообще несете?! — взрывается мать Эрики.
— А ты, бабуль, домой когда? В пятницу? Вот в пятницу я и приеду провожать, а до этих пор справляйтесь сами, в конце концов вы мать и дочь.
— Злата, но мне ведь на послеоперационный прием надо… И с Ниной Андреевной я уже договорилась.
— Мама поможет. В конце концов, ей же нужно как-то проявить дочернюю любовь.

Злата идет к двери. Огибая осколки. В спину ей летит кружка. Ударяет больно, но разбивается только о пол. Злата спотыкается, но удерживается на ногах, схватившись о косяк.
Мать кричит что-то, бабка тоже, Злата их не слушает. Воздух застревает где-то выше легких. Растянутые в страшную бесконечность секунды, Злате кажется, что она не получит воздуха никогда.
Но реальность квартиры сдвигается, и легкие соглашаются выполнять собственные функции.

Одевается и выходит вон.
Останавливается у подъезда. Смотрит по сторонам. Темно и пусто.
Решает идти домой к Норе пешком.
Ей должно быть страшно, но нет.
Её не пугает пролетающая на зеленый машина. Пролетающая так близко, что Злата поддается движению воздуха и отступает назад. Полшага вперед, полсекунды. Она могла умереть. Но это не трогает. Злата с удивлением смотрит вслед машине.

— Я не нужная, — говорит она вслух самой себе.
Это бьет ее сильнее.

— Я не нужная, — повторяет, пока идет, и каждый раз это приносит с собой слезы.

— Я не нужная, — смотря в зеркало все другие дни, пока Норы нет.
И это перестает бить.
Злата кивает самой себе.

Нора приезжает домой.
Она ожидает, что Злата, если не бросится ей в объятия, то обрадуется.
Но Злата останавливается на пороге, смотрит на женщину большими глазами, облизывает губы, прежде чем улыбнуться, сделать шаг навстречу в ее голове проскакивает: «я не нужная».

Норы не было девять дней.
За это время мир Златы перевернулся.
Она прижимается к телу Норы, вдыхает глубоко, целует ее машинально в щеку.

Между лопатками расплывшаяся сине-желтая клякса.
Она монотонно напоминает.

«Если она снова уйдет, то и ей я…», — думает Злата.
«Как же я соскучилась», — думает Нора.

34
Злата честно рассказывает Норе о нашествии бабушки, пока ее не было.
Она не говорит только о мотиве в голове, что сопровождает каждый, даже случайный, взгляд в зеркало.
Норе, первым делом, хочется приехать к Эрике и рассказать, какая она идиотка.
Но Нора сдерживается.
Она не знает, сможет ли.
А еще она не знает, чего захочется больше — ударить, чтобы остался след, или нечто другое. Может быть, не менее грубое, но не имеющее отношение к рукоприкладству.

Эрика появляется сама.
Ждет ее, сидя на капоте машины.
Холодно, но эффектный жест дороже.

Нора замечает и его, и красную помаду, и шелковый платок вокруг шеи, что дарила она, и часы на тонком запястье, что тоже ее подарок.
— Ну, здравствуй, — ухмыляется Нора.
Щелкает сигнализация.
Не дожидаясь Эрики, не открывая привычно перед ней дверцу, Нора прячется от зимы в уже нагретом автоматикой салоне.
Эрика не заставляет себя ждать.
— Привет.
— По какому поводу? Беспокоит учеба дочери?
— Я знаю, что под твоим присмотром у нее все хорошо. Я соскучилась, — Эрика проводит сухим языком по красным губам, не нарушая их идеальность.
Норе вдруг не хочется испортить помаду, укладку и одежду.
Норе еще не смешно.
Норе немного тоскливо.
Она не хочет видеть Эрику.
Нора заводит машину. Стоять на парковке перед офисом глупо и опасно.
— И тебя не смущает, что я живу с твоей дочерью?
— Тебя ведь нет. Почему меня должно?
Эрика расстегивает первые пуговицы дорогой рыжей шубы, демонстрируя под ним то ли платье, то ли пеньюар.
— Не смей, — шипит Нора. — Не смей играть со мной.
— Так если тебе все равно, то какая разница? — ухмыляется Эрика. — А если не все равно, то причем тут Злата?
Нора заезжает в первый попавшийся двор.
Она притягивает к себе Эрику за полы распахнутой шубы.
То ли целует ее, то ли кусает.
Эрику это не беспокоит, она отвечает тем же, пытаясь расстегнуть пальто Норы.
А та все еще держится за отвороты шубы, делая Эрике больно.
Ее колотит.
В конце концов, когда рука Норы уже под юбкой, обнаруживает чулки и тонкую послушную ткань трусиков, и грязные пальцы совсем не нежно входят в нее, Нора кусает нижнюю губу Эрики до крови и отстраняется, вытирает руку о кожаное сиденье.
— Этого ты хотела? Этого?! — она кричит, на Эрику это не действует, она оправляет одной рукой юбку, другую прижимает ко рту, и кровь течет по запястью, и прячется в рыжем рукаве. — Что теперь? Побежишь разбивать сердце дочери? Наших тебе мало?
— Успокойся, я хотела вовсе не этого! — Эрика пытается дотронуться до Норы, но та отбрасывает ее руку.
— Рот закрой! Не хочу я слушать тебя, не хочу!
Нора нагибается. Эрике кажется, что с поцелуем или ударом, но Нора лишь распахивает дверцу машины.
— Не появляйся больше в моей жизни, ради всего святого, исчезни!
— Ты меня сейчас выгоняешь? — уточняет Эрика, она щурится. — Если ты…
— Да заткнись, ты, заткнись! — Нора бьет по рулю.
— Если Злата…
— Злата не вернется к тебе, даже если мы расстанемся, даже если я сдохну здесь и сейчас. Она к тебе не вернется! Она не я! Понимаешь? Она умнее и сильнее! Она не вернется! Даже не думай, что сможешь использовать ее!
— Я — использовать? Это ты трахаешь мою дочь!

Нора бьет ее по щеке наотмашь. Давно пора было.
Но когда-то она обещала «никогда больше».
Обещание иногда очень сладко нарушать.

— Это твоя дочь, — шипит Нора, — твоя. Вот только вспомнила ты об этом слишком поздно.

«Она не вернется», — остается с Эрикой в чужом дворе.
«Она не вернется», — то, что стоило запомнить самой Норе, но злость топит колющую мысль в пепле.

Когда Нора приезжает домой, ее встречает Злата с телефоном в руках.

— Мама пишет, что заявит на тебя в полицию.
На экране драматичное фото Эрики с красной щекой и запекшейся кровью в уголке губ.
— Да пошла она, — устало вздыхает Нора.
— Я должна знать, что случилось, — спокойно говорит Злата.

«Моя девочка, моя мудрая девочка», — наполняется нежностью Нора.
Она рассказывает все как есть.

А потом притягивает Злату к себе. Целует почти целомудренно. Ее руки обнимают нежно, тактично готовые убраться, если Злата откажет.
Но Злата не отказывает.
Не принимает нежности Норы.
Злата прикусывает нижнюю губу Норы, смотрит ей прямо в глаза.
Норе кажется, что зелено-синие глаза подернутые дымкой утопят ее в себе.
Рыжие волосы напротив холодного зимнего заката горят электрически.
— Я не хочу нежно, — говорит Злата хрипло.
Норе кажется, что девушка уже где-то не здесь. И она вместе с ней.
Норе со Златой чаще хочется именно нежно.
Девушка провоцирует в ней чуткую тонкую ласку. Светлая кожа, на которой быстро расплываются синяки, просит осторожности.
Но Злата распущенная, сытая и лохматая после секса смотрит на себя в зеркало, проводит рукой по только назревающим синякам и говорит, что ей они нравятся.
Подтверждая собственные желания, Злата короткими ногтями впивается в плечи Норы.
Она просит силы, и Нора ей ее дает.
Сжимает больно грудь, и Злата резко подается вперед.
Нора вглядывается в лицо Златы, и оно сводит с ума, доводит до исступления.
Злата не издает ни звука, закусывает губу.
И именно это упрямое безмолвие отключает предохранители.
Нора хочет слышать Злату.
Ей это необходимо.
Но Злата молчит даже, когда достигает пика, впиваясь ногтями в спину женщины, вжимая ее в себя, сжимая бедрами.

Нора засыпает в уверенности, что Эрики больше в их жизни не будет.
Злата засыпает и не может поверить в светлое будущее.

35
Нора исчезает еще несколько раз, прежде чем Злата понимает:
нужно уходить;
Норина забота, внимание, ласка, тяга окружить девушку всем самым лучшим, что выливается в огромную трату денег, душат прежде всего саму женщину.

Нора исчезала, но всегда возвращалась и с лихвой компенсировала свое отсутствие.
Но дни «без» увеличиваются.
А Нора словно не восстанавливается.
Злате больно.
Она хочет сделать Нору счастливой. Но почему-то не может, как ни пытается.
Она играет в примерную домохозяйку.
Не работает.
Снова Сочи.
Она капризничает и едва ли не топает ножкой, требуя то одно, то другое.
Не работает.
Амстердам.
Она понимающая, ласковая, заботливая и чуткая.
Не работает.
Москва.
Она уходит с головой в диплом, забывая о Норе и даже отказывая в сексе.
Работает чуть дольше, но в конце концов тоже
не работает.
Париж.

А потом Нора исчезает и не сообщает куда.
Не присылает ни фото, ни видео, ни голосовых.
Злата убеждает себя, что ей не больно, что она привыкла.
Но ей больно.

Злата собирает вещи. Злата решает, что дождется Нору, а потом уедет.
Так будет правильно.

Злата снимает квартиру напополам с бывшей однокурсницей.
Берет в университете академ и думает, что, наверное, не закончит в итоге магистратуру.
Радуется, что пошла работать, вопреки желанию Норы.

Злата никогда не знает наверняка, что в своих поездках делает Нора.
Она слепо уверена, что других баб не трахает.
Но что? С кем?
Нора пытается рассказать, но у нее не получается. Слова не складываются в предложения.
Злата не играет в понимание, она пытается, но не может больше.
Не может постоянно ждать.

Ждать, когда вдруг найдет на Нору, и она исчезнет.
Ждать, когда вернется.
Ждать, а не быть.

Злата хотела бы сделать Нору самой счастливой женщиной в мире.
Но с каждым разом у нее получается все хуже.

Злата едва ли сердце не вынимает и жонглирует им, но оно не нужно.

Она все-таки ненужная.
Злата с трудом думает, что, видимо, нужна Эрика.
И стоило тогда послушать мать, не затем, чтобы угодить ей, затем чтобы сделать счастливой Нору.
Но она ведь верила в свои силы!
Верила!
Она думала, что ее любви хватит им двоим.
Глупая песня.
Не хватило.
А еще в этой постоянной заботе, в окружении ее хорошими вещами, в поцелуях по утрам, хотя они еще не почистили зубы, в стремлении доставить ей, Злате, удовольствие, Злата видела невысказанные чувства.
Злата не могла не надеяться, что Нора тоже ее.
Что ее любви им двоим хватит с головою.

Что еще смущало Злату, так это размышления о том, что Злата будет хорошей женой кому-то другому.
— Не говори так! Пожалуйста! — просила она.
«Я тебе буду хорошей женой. Я буду матерью твоих детей, если ты только захочешь. Если попросишь, я рожу тебе дочь. Я буду верной тебе, пусть ты отправляешь меня к кому-то другому!» — молчала она.
Она обнимала Нору, вжималась, вслушивалась, и думала: «Только не отправляй меня вон, не желай мне счастья с кем-то другим, его не будет».

Почему-то Нора думала, что Злата будет хорошей женой кому-нибудь другому.
А Злата хотела быть хорошей женой ей.

36
Нора не стала останавливать.
А Злата ждала.
Надеялась.
Сердце осталось лежать на столе никому не нужное, засохшее, отчаянно бьющееся.

— В лучшие дни я буду благодарить тебя за любовь, за чувства, что с помощью тебя смогла познать. А в худшие… я все равно не смогу тебя ненавидеть, — говорит Злата.

А Нора молчит и целует ей руки.

— Я не жалею, слышишь? Я ни о чем не жалею! — говорит Злата о том, что беспокоит женщину. — Если бы еще раз, то я бы еще… Я бы не стала ждать столько лет, я бы сразу… Но еще раз! Я ни о чем не жалею.

Нора прижимается ухом к плоскому животу девушки.
Пальцы зарываются в светлые волосы.
Нора не перекрашивается потому, что Злате нравится именно этот оттенок.

— Я люблю тебя, — шепчет Злата, и кольцо рук сильнее сжимает талию. — Я люблю только тебя! Никого другого не хочу.

Нора поднимает голову, и Злата целует ее в сухие глаза.

Когда-то давно Злата и мама ехали куда-то в темноте.
Злата не помнит куда, откуда, зачем.
Злата помнит, что мать в какой-то момент повернулась к ней и серьезно сказала:
— Никогда не позволяй целовать себя в глаза.
— Почему?
Злате было неуютно. Они никогда не говорили ни о чем интимном. Их общение носило чисто утилитарный характер. А тут вдруг.
— Это к расставанию, — ответила мама.
Злата сдержала возражения, чувствуя, что за этим внезапным предупреждением кроется что-то живое, больное. Злата тогда подумала об отце.

Злата уходит.
Нора остается.

Злата сгибается пополам, когда оказывается наедине с собой в узкой ванной комнате крошечной съемной квартиры.
Нора одевается и идет на пробежку.
Она бежит.
И не может остановиться.

Тонкий не подписанный конверт остался в квартире. Это гонит ее до тех пор, пока ноги не отказывают.
Нора доползает до скамейки.
Падает на нее.
Прячет лицо в ладонях.
Норе кажется, что ее разорвет.

Нора сказала:
— Если тебе нужна будет помощь, любая, то ты знаешь…
Злата сказала:
— Если вдруг я тебе буду нужна, ты знаешь.

37
Они обе тонут и умирают в тишине.
Они обе живут дальше.

38
Нора ест себя чайной ложкой.
Нора, наконец-то, думает.
Не бежит.
Приковывает себя к городу и думает.

Она решает, что Злата сделала правильный выбор. У нее еще есть шанс.
Нора не испортила ей жизнь окончательно.

Нора не подглядывает, не узнает, хотя очень хочется узнать, что у ее девочки все в порядке.
Но Злата сильная, а еще ее любит кто-то наверху…

На пороге квартиры Эрика вырастает внезапно. Предпочитая явиться без предупреждения. Сначала Нора думает, что Злата поделилась с Эрикой. Пошла на попытку примирения, ведь как бы то ни было, Злате матери не хватало все это время.
Пусть она об этом и молчала, но Нора видела.
Но что она могла сделать?
Попытаться наладить отношения между матерью и дочерью означало вернуть Эрику в их личную жизнь.
А то время, что они держались на плаву самой Норе казалось счастливым.
Они понимали друг друга и не тяготились.
И Норе хотелось делать больше.
Хотелось до тех пор, пока она снова не находила себя в тупике.
Уходить на время и выдыхать, молчать, казалось, небольшой ценой за время счастья и довольствия друг другом.
Эрики не должно было быть в этом.
Эрика чужое счастье не прощала и не прощает.

Норе кажется, что женщина пришла торжествовать, но, видя любопытное недоумение, Нора понимает:
Эрика ничего не знает.

— А Злата? — спрашивает, отпивая горячий кофе.
Свежий цвет волос отдает рыжиной. Нора не вглядывается, чтобы понять идет ли Эрике. Наверняка идет, она очень щепетильна в этом вопросе.
Перед глазами вырисовывается Злата.
Злата, которая от зимы до весны меняет оттенки рыжего.
И каждый оттенок ей идет.
И каждый раскрывает девушку по новому.
И Нора смотрела на нее, проводила руками по волосам и не верила.
Она саму себя никогда не считала красивой, но знала, чувствовала, что в ней есть сексуальная притягательность и харизма. Они стоят дороже симпатичной мордашки.
Но Злата…
Глядя на нее сердце задыхалось от красоты.
Хрупкости, тихой нежности, силы и особенной, раскрывающейся наедине, магнетической женской привлекательности.
Злата твердила ей о её же красоте.
Нора усмехалась, отрицательно мотала головой.
Думала:
«Дурочка, ничего ты о себе еще не понимаешь».
— Ее здесь нет, — отвечает.
Додумывает:
«Уже полгода как».
— Давно?
— Не твое дело. Зачем пришла?
— Я вышла замуж и улетаю скоро. Хочу продать квартиру. Нужно согласие Златы.
— А не продать не можешь? Оставить Злате?
— Увы, жизнь в столице мира дорогая. Тем более так удачно получилось, торговые помещения выкупили под сеть… хорошие деньги дали.
— Напиши ей, по сути, она всегда читает твои сообщения, несмотря на то, что не отвечает.
— А я думала, я у нее в черном списке, — хмыкает Эрика.
Она встает, задумчиво осматривает Нору, делает к ней шаг.
— Я же говорила…
— Ты говорила, что я верну ее тебе сломанной. Но она не сломана.
— Это тебе так кажется, если человек не валяется в ногах, не скулит, не просит принять его назад побитого и жалкого, это не значит что он не сломан.
— Это же твоя дочь, — вздыхает Нора.
— Поэтому я знаю о чем говорю. — Эрика касается лица Норы холодными пальцами. — Ты изменилась. Совсем тонкая стала. Тебе идет. Как там было? Не скулы, а произведение искусства? — Нора хмыкает, чуть отстраняется. — Даже не спросишь куда я?
— В Лондон, как всегда мечтала.
— Ты права. Ты как всегда права. — Эрика, не внимая намекам, очерчивает лицо Норы, касается губ, Нора дергается. — Но самая твоя главная ошибка в том, что иногда надо удержать. Сделать больно, но удержать. Принять решение за двоих, но удержать. Быть здесь и сейчас. Не потом, не пророча неизвестно что…
— Да что ты знаешь, — рычит Нора, отступая на шаг назад.
— Я знаю тебя, моя дорогая, — мелодично отвечает Эрика.

Эрика целует Нору в щеку, касаясь ее мягко, напоминая о себе, застревая горьковатым запахом в носу и глотке.

Эрика уходит.
Нора остается.
Без Эрики.
Но не пустая.

39

Ezio Bosso: "Rain, In Your Black Eyes"




Нора открывает конверт в день рождения Златы.

«Ты всегда со мной. Но я не смогу ждать тебя вечно.
Пока есть сегодня, есть завтра.
В.С.З.»

И все.

Нора вертит белый лист. Читает снова и снова.
Она читает слова о себе. Думает об Эрике.
Не может не думать. Не потому что скучает. Потому что не привыкла любить кого-то другого.
Весь опыт ее отношений — Эрика.
Если не было Эрики, Нора встречалась, чаще всего, с замужними. Они не хотели от нее многого. Не требовали ее сердца и душу, им достаточно было щекотливого возбуждения от самого факта их связи.
Желания совпадали.

Нора понимает, что сама накинула себе удавку на шею.
Она пыталась любить Злату.
Пыталась научиться.
Когда надо было просто любить.
Но она привыкла любить другую.

И та самая любовь была иная.
Они существовали по извращенным ими самими законам, в рамках другого жанра.
Нора и Эрика были счастливы и при этом перманентно делали друг другу больно.
Обе и долго.
И какая разница, кто начал первым, а кто всего лишь сделал ответный ход?
Они кусали друг друга и зализывали раны.
Они ненавидели. Разрушали. Поддерживали. Не жалели друг для друга последней копейки, когда были особо сложные времена.
Они проникали друг в друга и не жалели.
Да, друг друга они никогда не берегли.

Нора вообще никогда никого не берегла.
Но со Златой нельзя было так.
Нельзя было разрушать, нельзя было не беречь.
Ведь Злата смотрела на нее большими синими глазами и вверяла себя.
Убей или дай возможность дышать.
Нора это понимала.
Это было сильно и страшно.

Она боялась. Она не знала как.
Она никогда не знала, как строятся нормальные отношения.
Видела в фильмах. Пыталась соответствовать.
Снова пугалась и убегала.
Слишком много думала и все не о том.

Нора пишет сообщение:
«Ты мне нужна».

Нора знает, если в уравнении пропало сегодня, то Злата ей не ответит.
Она не знает:
дойдет ли послание,
нужна ли она Злате.
Может быть, прошло слишком много времени?
Вдруг, Злату кто-то забрал себе?
Вдруг, уже поздно?

За окном солнце борется с дождем.
Солнце побеждает.
И Нора видит на горизонте сочную радугу.
«Если видишь радугу, можно загадать желание», — вспоминает Нора.
И она загадывает.

Злата любит радугу. Нора об этом помнит.
Помнит, как загорались глаза девушки, когда в еще хмуром после дождя небе рождалась радуга. В эти моменты в ней обнаруживалось что-то обнаженно детское, чистое, не тронутое.

Злата видит эту же радугу сидя на переднем сиденье такси.
Она прикрывает глаза и то ли желает, то ли молится.

Злата звонит в дверь.
Злата замирает.
Злата должна решить все в первые же секунды.
Только тогда будет правда, если мешкать, сомневаться, то прошлое обманет ее.
Нора открывает.
Это ее Нора.
Ее.
Только ее.
Истина.

Злата узнает ее.
Нора улыбается робко.
Нора вспоминает.

— Ты видела, там в небе радуга? — первым делом спрашивает Злата.
И Нора узнает ее.
Она изменилась, конечно, но это она… Мудрая Злата, которая оказывается наивной и сентиментальной в самых неожиданных местах.
Ее Злата.
У Златы волосы теперь ближе к естественному цвету, светлые пряди подчеркивают красоту глаз. А спокойный оттенок розово-бежевого платья не отвлекает внимания от светлого оттенка кожи.
Ее девочка.

— Она волшебная, — отвечает Нора.
— Ты не должна плакать, я вернулась.

Они прижимаются друг к другу.
Они много раз представляли именно этот момент.
Не слова. Не поцелуи. Не секс.
Крепкое долгое объятие.
Они вжимаются всем телом. От плеч до бедер. Задыхаясь. Вдаваясь друг в друга настолько крепко, что кажется не разделить.
Злата не знает, чье сердце стучит у нее в крови.
Нора не знает, как отпустить девушку.
Они не пытаются уничтожить эти бесконечные месяцы, что были взаимно одни.
Они их лелеют.
Они могут назвать их в днях, неделях, месяцах.
Восемнадцать.

Злата примирилась с собственной ненужностью.
Злата учится не нуждаться.
Злата учится не умирать.
Она ищет гармонию и много работает.
Она научилась не ждать.
Но не разлюбила.

Нора почти убедила себя, что не ждет.
Нора доказала себе, что была права.
Нора распяла себя.
Нора признала — она не знает, как правильно.
Нора не хочет правильно.
Она позволяет себе хотеть неправильно, любить не примерно.
Нора позволяет себе эгоистично не желать Злате кого-то лучше, приняв, что за этим стоит ее собственный страх:
насытится, разочаруется, найдет, уйдет.
В конце концов, она ведь такая юная.
Нора в этот конкретный момент решает, что никого лучше для Златы нет.
Не потому что Нора идеальна.
А потому что в Злате есть что-то, что позволяет ей любить живую Нору.
Это не заслуга Норы, это сила и смелость Златы.
Все в ее глазах.

Злата находит губы Норы.
Они целуются, стоя на пороге.
Вспоминают и узнают вкус губ.
Они не жадничают, не торопятся. Ведь они обе инстинктивно понимают, момент принадлежит только им.
Нельзя позволить себе торопиться.
Насладиться каждой секундой, под задыхающееся биение сердец.

Злата смеется.
Нора смеется тоже, и ямочки на щеках заставляют сердце сжиматься.

— Спасибо, — говорит Нора.
Они смотрят в окно.
Настойчивая радуга не пропадает.
— Такая яркая, — выдыхает Злата.
— Волшебная, — говорит Нора, она не смотрит на радугу.
Она смотрит на Злату.
Это ее Злата, но повзрослевшая.
Злата ловит ее взгляд, смущается, тянется к кулону на цепочке.
Нора вглядывается в него.
Тот самый.
Нора надела ей его на шею в день рождения, что они праздновали вместе.
Нора помнит, как Злата поднесла кулон к губам и поцеловала его, глядя на нее.

«Не сняла, не сняла, не сняла!», — бьется в голове гордый восторг.

— Наверное, это глупо. В одну реку дважды не войдешь… — говорит Злата. — Но я хочу верить. Наверное, я наивная.
— Нет, ты просто… романтик. А еще это любовь.
Злата сводит вместе брови, вглядываясь в глаза Норы.
Мурашки бегут по загривку, Злата объясняет это распахнутым окном и весной.
— Скажи вслух, — просит робко, испугавшись, застеснявшись, обретая ту себя, что оставила в прошлом.
Злата не хочет отворачиваться от нее.
От себя.
От слабой, больной, испуганной, метающейся, убеждающей себя в том, что мир плохой, а она в нем ненужная песчинка. Ведь это все равно она. Ту Злата гладит по головке, говорит:
— Ну-ну, все пройдет, успокойся, так тоже бывает. Эта боль тебя не убьет.
Она не отвергает ту, что боролась с серой собой, что прятала себя под ровным слоем пепла и растила новую. Злата принимает. И из этого вырастает она. Та что тоже может спокойно кивнуть.
Кивнуть самой себе,
боли,
разочарованию.
А самое главное кивнуть миру.
Кивнуть и улыбнуться.
Она больше не хочет страдать.
И не страдает, даже если ей больно.
Потому что на боль можно не обращать внимания, а на мир, который кружит и любит, нельзя.

— Ты нужна мне, — говорит Нора твердо и спокойно.

Злата ей верит.
Нора находит в себе комочек настоящего, хрупкого, беззащитного, она освобождает его из-под множества масок и ярлыков.
Оно трепещет в ней и бьется испугом.
Это очень легко сжать и уничтожить.
Она не вручает истину Злате, не вверяет.
Она растит это в себе.

Злата тянется к Норе.
Обнимает.
Закрывает глаза.
Мир внутри нее полон красок.
Об этом она хочет рассказать Норе и обязательно расскажет.

Но потом.
Сейчас есть долгое объятие.
В котором тает и Нора, и Злата.

Нора смотрит внутрь себя.
В ней больше нет неизбывной боли.
Все проходит.
Пусть так.

Злата принимает свое чувство, как константу.
Она больше не подчиняет ему свою жизнь.

Нора шепчет в самое ухо.
В Злате отзывается радость напополам с тоской.

Они переплетают руки.