LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Моя самая большая и самая больная любовь (часть 4)
http://lesboss.ru/articles/80868/1/Iiy-naiay-aieuoay-e-naiay-aieuiay-epaiau-anou-4/Nodaieoa1.html
Маша Дитя-Творца
Влюбляюсь в женщин, сколько помню себя. Много лет пыталась "стать нормальной". Теперь не хочу... Мой творческий блог: http://dnevnik-zazerkaliya.blogspot.com, http://vk.com/dnevnikzazerkaliya. Спасибо всем, кто заглянет. ) На сайте ищу возможности свободного самовыражения, доброжелательного общения, понимания и поддержки. Да, в 2015 я выкладывала свои эротические стихи и рассказы на сайте http://ero-story.com (сейчас заблокирован) под псевдонимом SvetlanaV; произведения SvetlanaV также мои. )) 
От Маша Дитя-Творца
Опубликовано в 7/06/2019
 
...Зато в конце седьмого класса на меня неожиданно обрушилась самая настоящая влюблённость, которую по силе, интенсивности переживаний невозможно было сравнить или спутать ни с чем другим! Чувство захватило меня и понесло в своем бурном потоке, и я даже не пыталась ему препятствовать, потому что это было бы выше моих сил, а ещё - потому что мне это нравилось! Никогда прежде я не испытывала ничего подобного. Единственное, во что мне не так просто было поверить, что не сразу вышло принять: "объектом" его стала женщина. Серёжина мать, наша учительница русского языка. В моём окружении всегда не хватало женственности, а она была такой красивой, утончённой...

Часть 4. Операция. Среднее звено в районном центре и первая влюблённость
 
7
 
***
 
19 декабря 2018, 22:00
 
...В девять вечера, когда, почистив зубы и ритуально умаслившись всевозможными кремами, я уже собиралась ложиться спать, в палату вошёл наш врач, только что получивший результаты моего третьего анализа крови, и сказал, чтобы я готовилась.
Устойчиво повышенная температура, свидетельствующий о воспалении лейкоцитоз, непреходящая сильная боль, наличие "симптомов" – всё это является серьёзными показаниями для срочного хирургического вмешательства. Если затянуть – дальше может быть хуже. "И что ты тогда – точнее, что твои родные тогда будут думать обо мне?"
 
Оказалось, что он уже вызвал анестезиолога и кардиолога, так как согласие на операцию и прочее я подписала ещё при поступлении в числе прочих формальных бумаг.
Меня всегда напрягает в таких документах строка, в которую нужно вписать ФИО и телефон человека, которому я могу доверить информацию о состоянии своего здоровья.
 
"Ничего не обещаю, но сделаю всё, что смогу", – сказал доктор напоследок.
"Это врач от Бога, таких докторов поискать, – сказала мне женщина со стоящей рядом кровати. – Не бойся, он сделает всё как надо". "Не согласишься сейчас – получишь осложнения, а оно тебе надо?" – включилась и другая соседка с койки возле окна.
 
И вот я лежу в холодной белой комнате четвёртого этажа на операционном столе, совершенно голая, с распластанными в стороны руками и абсолютной пустотой в голове.
Я даже не пытаюсь осознать, что мне предстоит срочная операция, уже третья, опять полостная. Почему-то я всё держу эту программу, никак не могу её отпустить. А может, и просто не хочу сама. Моя подруга Наташа считает, что подобная склонность отдавать кровь (начиная с донорства, продолжая операциями) связана с избытком нерастраченной любви и потребностью щедро ею делиться ("Не зря и рифма есть: любовь­–кровь "). А биоэнергетика объяснила бы это банально тем, что несбалансированность первой чакры (отсутствие базовой опоры в детстве, неустойчивость в жизни, недоверие миру) закономерно запускает программу саморазрушения во второй.
 
Медсестра, которая пытается поставить капельницу, зачем-то (и без того очевидно) спрашивает с какой-то вкрадчивой ласковостью: "А что это за шрамы на левой руке?"
Я уже привыкла к тому, что они постоянно задают вопросы об этих шрамах или о татуировках. Ещё после моей первой попытки расправиться с собой в девятнадцать лет молоденький милиционер (тогда ещё "милиция" не стала "полицией"), пока мы ожидали приезда "скорой" в патрульной машине заснеженным ноябрьским вечером, предупреждал о том, что меня всегда будут спрашивать. Но эта медсестра, внешность которой выдаёт жизненный опыт, всё равно внушает мне симпатию. Может быть, потому, что она здесь – единственная женщина, а с женщинами я чувствую себя как-то легче, спокойнее.
 
Мне нечего ей ответить.
"Было дело, да?" – подытоживает она.
"Ага, так, ошибки юности", – наконец, произношу я.
 
...Хотя, честно говоря, самый первый из шрамов на левой руке остался мне на память от мамы. Мне было лет двенадцать-тринадцать, она ещё не отправила меня "учиться" в областной центр, и я жила с ними, дополнительно отягощая её жизнь своим присутствием.
Уже не помню, из-за чего всё вышло и чем она меня ударила, – помню только, как отошёл верхний слой повреждённой кожи и как из раны – довольно длинной и широкой – быстро проступила и вскоре потекла по руке яркая кровь. Как всегда, я смотрела на эту картину в качестве стороннего наблюдателя, с бесстрастным любопытством, вне эмоций. Тогда даже мой безгласный отец осмелился вступиться за меня перед матерью. Больше такого рода инцидентов не было (хотя брата она порой била и ремнём), но шрам остался.
 
...Но вот наркоз начинает действовать, и я уже не чувствую нижней части своего тела вплоть до самой груди. Мне становится тяжело дышать, как будто на ней лежит камень.
Видимо, не случайно анестезиолог накануне, во время беседы, предупредил, что "можно сделать как обычно, а можно сделать хорошо – ты понимаешь, о чём я?" В любом случае, у мня не было с собой той суммы, которую он хотел бы получить за то, чтобы дать мне возможность нормально дышать и не мучиться потом несколько дней от боли в спине.
 
В комнату заходит наш врач – хирург, который будет меня оперировать. За много лет работы он давно привык к подобным вещам, а потому с порога, как ни в чём не бывало, заводит, развлекая бригаду, очередной интересный рассказ из своей богатой жизни:
"На днях я был на Дне рождения сына своих знакомых. Пацану исполнилось семь лет. Родители устроили для него всё на свете: были там и шоколадный фонтан, и небесные фонарики, и куча дорогих подарков... Вот когда мне "стукнуло" семь, об этом вообще никто не вспомнил. Более того, я чем-то рассердил своих родителей и получил по морде".
 
...Примерно таким же было и моё детство.
Когда мне тоже было семь, я как раз отмечала первый Новый год со своими родными в том селе. В качестве подарка от бабушки к празднику пришла из другого города посылка с конфетами, которых иначе нам никогда бы никто не купил. Мать разделила эти конфеты на два "кулька" и на Новый год торжественно вручила нам с братом по пакету.
 
Брат, почти не видевший в своей жизни конфет, хотел бы съесть их все чуть ли не разом; тогда мать взяла ещё несколько мешочков и разложила туда его конфеты – по пять штук на день, таким образом разделив их, наверное, до самого Старого Нового года.
Я же довольно спокойно относилась к сладкому, и эти конфеты могли бы пролежать у меня до самой весны, так что подобная делёжка мне не требовалась.
 
Когда брат всё же расправился со своим подарком гораздо быстрее предполагаемого срока, рассерженная мама неожиданно объявила мне, что я жадная неблагодарная тварь, которой в голову не придёт поделиться с малышом, после чего тут же забрала все мои конфеты и отдала их брату, чтобы тем самым наказать меня за равнодушие и научить делиться с близкими. Брат сразу же беззастенчиво "оприходовал" и мои сладости, точно так же как и весь арбуз, бывший редкостью в том далёком селе в те смутные годы и покупавшийся единственный раз в год – в мамин День рождения, – всегда доставался ему.
Когда об этом узнал отец, он только посмотрел на меня (жестокие воспитательные поступки мамы не обсуждались), развёл руками и подытожил: "Ну, ты сама виновата. Могла бы лопать и побыстрее. Это называется “В большой семье не щёлкай клювом”".
 
...Всё это сейчас неважно.
Бригада улыбается после рассказанной врачом истории, удачно разрядившей обстановку. Хирург просит ассистента подать ему скальпель и делает первый надрез, который я вижу отражённым над собой в металлической круглой лампе ("А это опция такая в нашей больнице: ничего не чувствую, но всё вижу"). Вскоре кто-нибудь из них опять скажет, что перед ними "эталон, к которому нужно стремиться" и что "невозможно не позавидовать отсутствию подкожно-жировой клетчатки". Они всегда говорят и это тоже. Я это знаю, ведь, как и на донорство крови, на операции "подсаживаешься".
 
***
 
Февраль 1996
 
...Всё то же убогое село, затерянное где-то за Уральскими горами.
Мороз под тридцать, повсюду лежат глубокие густые сугробы; в школе второй месяц продолжается забастовка учителей по поводу задержки зарплаты, поэтому уроков нет.
 
Но сегодня, как и вчера, как и все эти дни после новогодних каникул, я понуро бреду по этим сугробам, под пронизывающим ледяным ветром, в школу.
В доме, конечно, есть радио, но у мамы панический страх того, что она не услышит сообщения об окончании забастовки и я пропущу хотя бы один день "важных" занятий. Есть у нас и соседи, которые могли бы сказать о том, что занятия начались, но они столь "недоразвиты" и безответственны в плане учёбы, что доверять им ни в коем случае нельзя.
 
Я не должна возвращаться домой раньше обеда – прежде чем обойду на предмет уроков всё село.
Посетив школу, я должна буду отправиться в детский сад – потому что в первом классе мы занимались именно там. Потом надлежит пойти к зданию старой музыкальной школы – дело в том, что как-то, зимой третьего класса, нам ставили там уроки. Затем следует посетить детскую библиотеку и Дом детского творчества – там занятий никогда не было, но на всякий случай мне стоит их навестить, дабы мама была спокойна и не устроила бы мне какого-нибудь изощрённого наказания на весь оставшийся день.
 
Иногда она выходит во двор закрыть за мной калитку. Я и теперь ясно вижу её у этой калитки в небрежно нахлобученной оранжевой в клеточку косынке, с родинкой на лбу.
Она всегда была хмурой, занятой не столько даже хлопотами по хозяйству, сколько своими недовольством и мрачными мыслями; никогда не красилась, никогда красиво не одевалась, для удобства стриглась коротко, "под мальчика", – и без того не отличавшаяся женственностью, утончённостью, внешним изяществом, в этом селе она совершенно запустила себя. Она никогда не скажет мне тёплого слова, никогда не приласкает; сейчас это кажется диким, но за всё детство никто ни разу не обнял меня и не поцеловал.
 
Сделав круг, я заглядываю ещё раз в школу, в новую двухэтажную музыкальную школу близ школьного огорода, во взрослую библиотеку и в районный Дом культуры.
Нигде нет никаких занятий. Теперь я со спокойной душой могу возвращаться домой.
 
Я совершаю этот несуразный круг каждый день, вот уже больше месяца.
Я могла бы, конечно, не делать этого, но мне просто негде переждать время. Кроме родителей, у меня здесь больше никого нет, так как с родственниками мы не общаемся. Пытались однажды с папой ходить в гости к какому-то старому-престарому деду Моисею, которому доводились "седьмой водой на киселе", в надежде заполучить его ветхий дом, но после того, как тот отписал этот дом социальному работнику, навещать его перестали.
 
Каждое утро завуч школы встречает меня на крыльце с приветливой улыбкой, по-доброму кивает и терпеливо говорит: "Машенька, а занятий сегодня опять нет. Бессрочная забастовка. Да и мороз на улице под тридцать. Шла бы ты домой, деточка? Наверное, твои родители слишком занятые люди, а ты очень ответственный ребёнок, но лучше бы тебе и завтра не приходить, потому что уроков не будет. Когда забастовка закончится, об этом обязательно объявят по радио, пусть твоя мама слушает сельское включение в семь утра".
 
Она смотрит на меня как на умалишённую. И, честное слово, я хорошо её понимаю.
Ей просто в голову не могло прийти, что каждое утро я посещаю не только школу и что делаю это отнюдь не по своей воле – меня ежедневно будит, собирает и отправляет в этот непростой путь родная мама. Она зачем-то делает это снова и снова, несмотря на то, что по её заданию я много занимаюсь дома сама, чтобы не отстать от непростой программы пятого класса и не остаться на второй год, когда придёт пора годовых контрольных. Хотя я учусь хорошо, она почему-то боится этого, не считая меня умной.
 
Иногда у меня мелькает смутная догадка, что она просто меня ненавидит и таким образом издевается надо мной; я пока не знаю, за что.
Мне всего десять лет, и я ничего не могу с этим поделать. Как примерно сказал бы герой "Шикарных людей" Оутс: "Ей было мало меня – а  что ещё я мог ей предложить?"
 
Я возвращаюсь обратно мимо прочных, надёжных бревенчатых домов своих мирно дремлющих в тепле и уюте одноклассников. Со многими связано какое-то воспоминание.
Так, возле дома Максима мне видится, как год назад – мы учились ещё в четвёртом классе – на новогодней ёлке учительница, переодетая Дедом Морозом, ошибочно вручила ему подарок, а уже в кабинете после праздника обнаружила, что родители Максима не сдавали на это деньги. Подарок пришлось отнять, хотя испорченную открытку оставили. Видели бы вы тогда изумлённое, обиженное, разочарованное лицо этого мальчика!
 
Впрочем, доля его вины тоже имелась в этом разочаровании.
Девятилетний бугай, неужели он реально верил во все эти сказки? Кажется, я всегда (по крайней мере, с тех пор, как мать привезла меня сюда) знала, что не существует никакого Деда Мороза, потому что у моих родителей никогда не было денег на подарки. Только один раз в своей сельской жизни я видела "настоящую" ёлку, на которую меня в числе немногих других отличников возили за счёт районной администрации на зимних каникулах четвёртого класса. Да и то я почти ничего из неё не запомнила, кроме того как меня всю дорогу – больше ста километров до областного центра – сильно тошнило в тряском старом автобусе, как при этом меня постоянно пытался дёрнуть за волосы сын сопровождавшей нас женщины и как дома мама первым делом отняла у меня конфеты.
 
8
 
***
 
19 декабря 2018, 24:00
 
...Две дежурных медсестры на каталке спускают меня в лифте с пятого этажа на четвёртый. Мне даже не страшно, поскольку всё это происходит со мной не в первый раз.
Эмоциями я вообще не участвую в этом, оставаясь отстранённым созерцателем собственных испытаний. Меня не покидает ощущение, что всё это – какая-то ошибка.
 
Минуя палату реанимации, ибо я в относительно удовлетворительном состоянии, меня сразу доставляют в общую палату, где включают свет и этим будят моих соседей.
Следом туда же заходят оба оперировавших меня врача; вместе с медсёстрами они на простыне перекладывают моё обнажённое беспомощное тело на кровать, потому что я по-прежнему не чувствую нижней части туловища и не смогла бы перебраться сама.
 
Я спрашиваю, можно ли попить, – обе медсестры отвечают, что до утра пить нельзя, иначе может открыться рвота; я смиряюсь с этим, хотя мой рот пересох от жажды.
Также перед операцией мне не поставили мочевой катетер, потому что в обоих отделениях не нашлось катетера маленького размера, и я на всякий случай уточняю ещё насчёт туалета. Санитарка приносит судно и оставляет его на стуле рядом с моей кроватью. "Как этим пользоваться?" – интересуюсь я; мне объясняют.
 
Когда санитарка уходит вслед за остальными, женщина с соседней койки, к моему удивлению, торопливо говорит: "Когда тебя увезли, я не спала, всё ждала тебя и думала, как тебе, наверное, сейчас должно быть больно. Что ты ищешь, пакет с одеждой? Он где-то здесь; я видела, как приносили. Да не заморачивайся пока, тебе ещё долго лежать тут голой. И меня не стесняйся; захочешь в туалет или ещё что-нибудь, обращайся, я помогу".
Я отвечаю: "Хорошо, спасибо", – после чего она укладывается спать.
 
Занятная инициатива. В больницах почему-то многие люди проявляют себя с лучшей стороны. Может быть, потому, что, когда помогаешь другим, самим становится легче?
Я ни о чём не думаю, ничего не ощущаю, но и сна тоже нет.
 
***
 
1996
 
 
...Укрывшись в детской комнате, я торопливо вырываю из общей тетради, которую недавно выделила себе под "личный дневник" за шестой класс, несколько исписанных страниц. Меня накрывает паника. Вряд ли кто-то уже успел их прочитать, ведь я только недавно внесла эти записи. Но всё равно – мне страшно, что они опять это найдут и узнают обо мне всю правду, в которой я сама ещё сомневаюсь. Здесь, в этом месте, в этой семье, в этом доме, я никогда не смогу быть собой; они никогда не примут меня как есть. Это так ужасно – постоянно подавлять свои чувства и пытаться казаться кем-то другим.
Я судорожно сминаю вырванные страницы и, спрятав их под кофтой, пробираюсь к ванной комнате, где топится печка, стараясь по дороге не попасться никому на глаза.
 
...Ещё в середине пятого класса я думала о том, как же хорошо, что моя мама не работает в школе и хотя бы здесь я могу забыть о её контроле, критике, поучениях.
Но однажды я пришла домой и услышала, как мама рассказывает отцу, что была у директора и та согласилась взять её, несмотря на отсутствие педагогического образования, потому что в последние годы учителям постоянно задерживают или выплачивают "натурой" (мукой, макаронами) зарплату и никто не хочет работать в школе; приходится принимать беженцев из Казахстана, которые не остаются в селе надолго, едут дальше.
 
Я поняла, что теперь моя мама будет работать в школе учителем рисования и черчения; по профессии она инженер, а ещё когда-то училась в художественной школе и работала в мастерской декоративной росписи посуды, и это всё, что ей могли предложить.
Ещё бы, ведь "семье" нужны были деньги, потому что отец не работал и постоянно пил, а никогда не посещавший садик брат (мама искренне считала, что ему там будет плохо, потому что местные дети злые и тупые, и никуда не отпускала от себя все детские годы) в прошлом году наконец-то пошёл в первый класс. Узнать об этом было кошмарно.
 
Первым делом мама запретила мне бросаться к ней на переменах с радостными воплями и пылкими объятиями (как будто мне и дома когда-либо это позволялось) и строго-настрого приказала в школе называть её только по имени-отчеству, а не "мамой".
Да, так делал мой приятель Серёжа, мама которого в том же 1996 году вышла из декрета и стала учительницей русского языка в параллельном нашему классе. Она-то нередко прибегала на переменах обнять и поддержать своего сына, подсунуть ему яблоко или булочку. Глядя на это, я иногда невольно думала: "Ну, почему не я её ребёнок?"
 
На уроках рисования мама постоянно ставила мне "тройки" и высмеивала мои рисунки перед всем классом (хотя часто брала их на выставки, подписывая именем моего брата), неустанно повторяя, что я начисто лишена каких-либо способностей и меня невозможно научить рисовать, притом что рисовала я в принципе довольно прилично, хотя и делала это редко и тайком, так часто слышала о своих творениях столько плохого.
Когда я однажды спросила её, за что она так со мной обращается, мать ответила, что делает так, чтобы мои одноклассники не имели повода сказать, что я получаю высокие оценки лишь из-за родства с учительницей. Действительно, мои одноклассники не раз спрашивали меня: "А она правда твоя мама? Почему она тогда так к тебе относится?"
 
А уже в начале октября моего шестого класса мама перевела меня в другой класс, хотя прежний считался лучшим на параллели. В нём учились в основном обеспеченные дети местных начальников; я попала туда только потому, что была отличницей (попробовала бы я ею не быть, когда меня наказывали игнором за каждую "четвёрку" по физкультуре).
Позже я узнала, что моей классной руководительницей в пятом классе была сестра первой возлюбленной моего отца, которая была честолюбива и метила в завучи; она "в штыки" восприняла приход в школу мамы как человека без педагогического образования – именно поэтому мама теперь переводила меня в другой класс, чего я тогда не понимала.
 
Перед моим уходом бывшая "классная" устроила мне малоприятный разговор: по её мнению, я всегда была "единоличницей" – не посещала танцевальный кружок, отказалась поехать на каникулы в Москву с избранными представителями нашего "элитного" класса.
Наверное, ей было бы приятно услышать, как я оправдала бы себя отсутствием средств у родителей. Но я была гордой, замкнутой и не доставила ей этого удовольствия.
 
Зимой моего шестого класса маму отправили в город на двухнедельные курсы повышения квалификации, и это время осталось в моей памяти одним из самых кошмарных воспоминаний из той сельской жизни, на границе детства и отрочества.
Ключевой проблемой моего пьющего отца всегда была безответственность. Вот и теперь он не осознал, что его на полмесяца оставили с двумя не слишком взрослыми детьми, о которых нужно было заботиться вместо того, чтобы думать об удовольствиях.
 
В первый же вечер после маминого отъезда он купил вдоволь самогона и позвал в гости своего приятеля. Все эти две недели они пили, что называется, "не просыхая", и, конечно, истратили на спиртное все деньги, которые мама выкроила нам на еду.
Мы с братом сидели голодные, однако перед маминым возвращением отец научил нас сказать ей, что мы каждый день ели сосиски и пельмени (так как я не умела готовить – виноватая в "мотовстве" легко нашлась), поэтому быстро истратили все деньги.
 
Я так и сказала из страха наказания, и мама сделала вид, что поверила, хотя всё было очевидным. Однако брат с плачем начал жаловаться; мать промолчала, отец назвал его "стукачом"; мы же остались виноваты в том, что своим поведением "довели папу".
Мне казалось, что мать сама была рада хоть на время вырваться из того ада, в котором мы жили. Который она сама создала для себя и детей своеволием, прихотливостью.
 
При этом во время её отсутствия начались сильные метели, ветром оборвало провода; починить было некому, и в доме не было даже электричества. Не без труда я растапливала громоздкую и капризную печь, кипятила воду и отваривала нам картошку "в мундире".
Гараж, сараи, собачью будку занесло снегом. Нашего пса я кое-как откопала, очистила и калитку. Животных тоже никто не кормил, и, слыша, как жалобно они блеют и мычат, я со слезами забиралась по снегу на крышу сарая, чтобы через люк сбросить им сверху хотя бы сена, которым была устелена крыша. Мне до сих пор иногда это снится.
 
В школе у всех, кроме выпускных классов, из-за буранов были отменены занятия, однако я всё равно каждый день через силу ходила туда по сугробам, лишь бы не оставаться дома, хоть до обеда быть чем-то занятой. Просилась на уроки к знакомым учителям – подождать за задней партой; некоторые позволяли и даже давали мне книги.
Иногда из столовой мне приносили хлеб; я приберегала его и честно делила с братом.
 
Перед самым маминым приездом у отца начались "душеотлетания": от переизбытка спиртного он терял сознание, а приходя в себя, рассказывал, что "летал на свет".
Мы должны были делать вид, что верим, как и тогда, когда во время "белой горячки" он предъявлял ко мне претензии, что я, сволочь, выпустила из погреба всех кроликов, которых он, добытчик, принёс в семью из леса, или распугала всю рыбу, которую он удил под одеялом (мама при этом оставалось очень серьёзной и даже ругала меня; мне казалось, что у меня не всё в порядке с головой, если все вокруг верят в это, а я не могу).
 
Как правило, это означало только то, что ему срочно требуется похмелиться, а значит, нужно во что бы то ни стало пойти, раздобыть где-нибудь денег и принести ему самогона.
На этот раз нам с братом пришлось выгрести все свои юбилейные монетки, которые дарила нам бабушка, и купить бутылку пива – всё, на что хватало. Отец сказал, что мама нас похвалит, ведь мы облегчили его сложное состояние. Мать считала всё это нормой.
 
Когда она на вопрос, почему, не будучи человеком аморфным и даже позиционируя себя как сильную, властную женщину, терпела всё это, она отвечает, что считает себя "декабристкой", призванной служить мужу, с которым её связали судьба и взаимная любовь (просто не выдержавшая суровых испытаний), мне хочется рассмеяться ей в лицо.
Когда она теперь, спустя столько лет, пытается показать мне (что это – успокоительный самообман или действительное искажение её внутреннего зрения?), что мы с братом росли в "полноценной" семье и имели счастливое детство (я должна быть благодарной за то, что мне позволили родиться на свет и не оставили в роддоме сразу после рождения), а проблема лишь в моём извращённом восприятии, мне хочется, как лирическому герою известной песни "Наутилусов", "плакать от боли или забыться во сне".
 
А тогда... Примерно к Новому году моя мама, так же как и пришедшая вместе с ней мама моего бывшего одноклассника Серёжи (у которой я теперь училась русскому и литературе), были внутри школы по итогам конкурса аттестованы на вторую категорию.
Как раз схлынула в областной центр очередная волна "казахстанских", и маме дали руководство в оставшемся без надзора классе коррекции (где мы с подругой по маминому требованию должны были раз в неделю проводить развлекательные классные часы).
 
Кроме того, к маме прикрепили молодую практикантку из педколледжа.
Мне очень понравилась эта доброжелательная симпатичная девушка, однако вместе со смутными тёплыми чувствами и лёгкой привязанностью под действием воспоминания о прочитанном родителями письме к первой учительнице из другого города возникли и прочие эмоции: страх, паника, сомнения, нежелание верить чувствам, самоосуждение.
 
...Мне всего одиннадцать лет, я учусь только в шестом классе; у меня нет ни одного близкого взрослого человека; мне совершенно не с кем поделиться тем, что я переживаю, не у кого попросить совета. Единственное, что мне остаётся в этой ситуации, – писать.
Тогда я в очередной раз завожу дневник, в котором честно спрашиваю себя: а что вообще происходит? В самом деле, почему меня совсем не привлекают мальчики? И почему нравятся девушки, женщины? Может быть, мама права и со мной что-то не так?
 
Господи, неужели я лесбиянка? К этому возрасту я, конечно, уже слышала, что такое бывает, – но чтобы это происходило здесь, в сером селе, со мной, обычной девочкой...
После этого прямого и откровенного вопроса к себе меня неожиданно накрывает дикий страх, что и эти записи могут прочитать; тогда я вырываю из общей тетради предательские страницы, по стене пробираюсь в ванную и сжигаю эти признания в печке.
 
9
 
***
 
20 декабря 2018, 2:00
 
...Ни о чём не думая, я просто лежу в темноте. Кошмарная ночь.
До спасительного рассвета ещё далеко; сна по-прежнему нет.
 
По завершении операции анестезиолог предупредил, что примерно часа через два я начну ощущать боль в разрезанном боку. Укол обезболивающего мне не делали, потому что большое количество сильных лекарств мне сейчас противопоказано; в листе назначений написано: "Обезболивание по требованию",  требовать я пока не осмеливаюсь.
 
Я действительно начинаю ощущать боль, с течением времени всё усиливающуюся.
Неужели с тех пор, как меня сюда привезли, прошло уже два часа, а мне так и не удалось заснуть? Я и прежде замечала, что после наркоза время воспринимается иначе, какими-то странными кусками – массивными, бессвязными, обрывочными, то тянущимися невыносимо медленно, то превращающимися в неуловимые "провалы".
 
***
 
1998
 
...Новый год, и я пытаюсь разгадать своё будущее по излюбленному томику А. С. Пушкина – выпадает строка из "Евгения Онегина": "Его нежданным появленьем..."
Ох, если бы "его"... Мне тринадцать, я учусь уже в восьмом классе и мучительно влюблена во взрослую женщину, которая два месяца назад навсегда уехала из этого села.
 
...К моим двенадцати годам (мы были в седьмом классе, и все девчонки таинственно указывали в анкетах украшенные инициалы нравившихся им парней) мама насмешливо начала намекать мне на то, что к этому возрасту, наверное, пора бы уже влюбиться.
Между тем, никакой влюблённости ни в кого из парней я совершенно не испытывала, хотя у меня, конечно, имелись товарищи среди мальчишек. Самый близкий из них – мой одноклассник Юра. Нас с ним объединяло то, что он рос обездоленным, недолюбленным. У него не было родителей (куда они делись – я почему-то никогда не спрашивала, хотя могла бы за несколько лет наших тесных приятельских отношений); опекуном выступала двоюродная бабушка. Жили в одной квартире со взбалмошной тёткой и пьющим дядей. Рос он хилым, был слаб здоровьем, замкнут и стеснителен по характеру; учился хорошо. Мы, особенно в старших классах, уже в другом городе, много бродили после уроков по улицам, прятались на игровой площадке закрытого детского сада, грелись на трубах, болтали "о жизни" на пустых остановках, но это была совсем не романтическая дружба.
 
Тогда же, в седьмом, после нескольких маминых подобных "намеков" я намеренно расположилась в прохладном уединении детской комнаты и крепко задумалась, кого бы избрать себе в "объекты". Если и не говорить о "влюблённости", даже в лёгком эмоциональном, чувственном контексте никто из знакомых мальчиков меня до сих пор как-то не привлекал вообще, пусть я больше и легче общалась именно с ребятами.
Тем не менее, тщательно рассмотрев ряд "претендентов", я решила остановиться на Васе, своём однокласснике, живущем неподалёку от нас. А что, парень простой, добрый, открытый, общительный и неглупый; поговорить с ним иногда интересно, и от школы до дома прогуляться в его компании тоже неплохо, даже весело. Пусть будет Вася!
 
В ту же ночь (будучи "совой", я уже тогда старалась по возможности не спать по ночам) я накропала два-три весьма натянутых "любовных" стихотворения, которые надписала инициалами этого мальчика и оставила на столе для маминого успокоения (она по-прежнему имела прочную привычку в моё отсутствие беззастенчиво рыться в моих вещах, особенно записках, коих у меня всегда было великое множество).
Не знаю, поверила ли мама в эти выставленные напоказ придуманные "чувства" и устроила ли её эта "кандидатура"; по крайней мере, разговоров об этом никогда не было.
 
На следующий день в школе я честно попыталась рассмотреть сидящего перед собой грубоватого несуразного Васю на предмет возможности в него влюбиться. Попыталась убедить себя в том, что та дружеская симпатия, которую я к нему искренне испытывала, – вероятно, недалека от приятного трепетного волнения; стоит лишь постараться...
Но увы, влюбиться в Васю на самом деле у меня так и не получилось.
 
...Зато в конце седьмого класса на меня неожиданно обрушилась самая настоящая влюбленность, которую по силе, интенсивности переживаний невозможно было сравнить или спутать ни с чем другим! Чувство захватило меня и понесло в своем бурном потоке, и я даже не пыталась ему препятствовать, потому что это было бы выше моих сил, а ещё - потому что мне это нравилось! Никогда прежде я не испытывала ничего подобного.
Единственное, во что мне не так просто было поверить, что не сразу вышло принять: "объектом" его стала женщина. Серёжина мать, наша учительница русского языка. В моём окружении всегда не хватало женственности, а она была такой красивой, утончённой...
 
Поэтому долго я не отчаивалась. Первым делом подстригла волосы. (Как у мамы, мои волосы были светлыми и мягкими, и в старших классах я до того не могла принять этого очевидного сходства, что всю юность красила их в тёмные и "экзотические" цвета, а поскольку мама предпочла бы видеть меня "с косичками", то стриглась я тогда очень коротко, хотя сама больше люблю мягкость, женственность, длинные волнистые локоны). Мама до сих пор не разрешала мне ни стричься, ни носить чёлку. Вплоть до конца седьмого класса я должна была ежедневно заплетать тонкую косичку, которую сама же мама презрительно именовала "крысиным хвостиком". Но тут я, не задавая вопросов, пошла в парикмахерскую и сделала модное тогда "каре", причём непременно с чёлочкой.
Да и вообще – впервые задумалась о "моде" и стала тщательно подбирать наряд перед каждым уроком словесности. Как сейчас помню то "облачение", которое казалось мне наиболее удачным: голубые джинсы, светлая лёгкая блузка с вышивкой, белая безрукавка.
 
Что касается "камин-аутов"... Близкая подруга знала. Скрывать не умела совершенно, требовалось рассказать всему миру. Даже родные, кажется, были в курсе и в ужасе.
Тогда ещё более интенсивными и безапелляционными стали рассуждения, поучения матери о замужестве, семье и материнстве. Я не вполне понимала, чего от меня хотят. Чтобы в тринадцать лет вовсю встречалась с мальчиками? Зачем? И думать о супружеской жизни, продолжении рода – не рано ли? Я отмахивалась от ненужных наставлений.
Начались месячные – мама надеялась, что разберусь сама; но пришлось обратиться к ней – элементарно за средствами гигиены. Как всё это было унизительно, жутко, мрачно!..
 
Пожалуй, самым сильным до этого потрясением в моей внутренней жизни стало то, что я испытала, когда моя возлюбленная – тридцатитрёхлетняя ухоженная и эффектная женщина – вскоре уехала из нашего села в областной центр вместе со своей семьей.
Я остро страдала, тяжело переживала разлуку. Тем более что эта учительница, которую многие считали высокомерной, холодной (тогда как я воспринимала её как некое непонятое окружающими возвышенное хрупкое и ранимое существо, духовного близнеца меня самой), всегда относилась ко мне хорошо, считала умной и способной, выделяла из класса.
 
...И вот – похожий на кошмарный сон период новогодних каникул восьмого класса.
Дома никого нет. Мне тринадцать. Сидя в кресле за журнальным столиком в зале с претенциозным "театральным" лепленным потолком и фотообоями, я развлекаюсь тем, что под пластинку "Ласкового мая" неторопливо покуриваю "Приму" (в доме всё равно всё насквозь пропитано табачным дымом, так что никто и не заметит, что я курила) и внимательно рассматриваю отцовы "неприличные" карты "с голыми бабами", которые случайно обнаружила под крышкой запылённого проигрывателя. Я почти никогда не занимаюсь подобными вещами в компании сверстников (ну, может, на Дне рождения близкой подруги позволяю себе выпить бокал шампанского), где всё напоказ и где вслед за сигаретой следуют разговоры о парнях и поцелуях, которые мне совсем не интересны.
 
Я "псих-одиночка" на своей волне и не становлюсь зависимой от того, что у многих становится "вредными привычками"; мне это скучно, ведь есть на свете и удовольствия более изощрённые; у меня будут свои способы – я "подсяду" на эмоции. Меня не удовлетворяют и современные песни (в какой-то момент я пойму, что как минимум слова могу придумать сама, чтобы полнее и точнее выразить собственные чувства). Я ощущаю себя всем чужой здесь.
Перед моими глазами мелькают тягостные обрывки ещё недавней реальности.
 
По окончании второй четверти для школьников устроена традиционная дискотека у нелепо наряженной ёлки в актовом зале (он же столовая). Наивные песенки конца девяностых, тайные записочки с неумелыми рисунками наполовину высохшими фломастерами, примитивные стихотворные пожелания. Красная блузка, короткая юбка, длинные сапоги, неумелый макияж яркими фиолетовыми тенями и "столетней" тушью.
Симпатия парнишки из маминого класса коррекции, который, чтобы обратить на себя моё внимание, надел белую рубашку. Ближайшая подружка, которая уже начала курить "сигаретки с фильтром", попивать винишко и обжиматься в подъезде с мальчиками.
 
Я вспоминаю другой Новый год – в прошлом году, когда я уже "Её" знала, но ещё не была осознанно в неё влюблена. Мои мать с отцом по заказу сельской администрации нарисовали на большом куске плотной фанеры наивный поздравительный плакат. На площади установили две горки – пологую и широкую ледяную и крутую деревянную. Для детей было организовано "катание" на убого украшенной лошади с неудобными санями; управлял ими небритый полупьяный мужик. Ёлку нарядили самодельными гирляндами и "фонариками", которые весь декабрь клеили ребята в школе на уроках труда.
Днём тридцать первого декабря мы с братом для разнообразия отправились "в центр" и по дороге встретили её. Она была со своим сыном Серёжей; я поздоровалась с ней, а он меня передразнил. Эта выходка обеспеченного и избалованного мальчика, однако, совсем не испортила мне настроения, и я почему-то весь тот день ощущала радость и подъём...
 
Потом эти каникулы, где единственная цель – пережить каждый следующий день: густой, серый, тягостный, нескончаемый, мучительный. Одно желание – уехать отсюда.
Как в детстве: когда родители выбросили подобранного мною котёнка, я решила, что буду всё лето добывать бутылки, алюминий и медь, к осени накоплю денег, куплю себе лошадь с телегой и отправлюсь в кругосветное путешествие, только бы не видеть их.
 
...В восьмом классе, который тоже надо было как-то переждать, я вообще стану удивительно много влюбляться. Вереницей потянутся в моих стихах и дневниках другие женщины, которые чем-то будут похожи на первую (плевать, пусть родители читают, больше я ничего не стану жечь – даже в полстены углём, за неимением мела и краски, напишу её имя на бетонной стене заброшенной кочегарки, хотя мне и нисколько не станет от этого легче), чувство к которой будет ещё довольно долго тлеть в моей душе – вплоть до нашей реальной встречи в другом городе целый год спустя после её отъезда.
Почему я так и не написала о ней ни одной законченной повести?..
 
В эти же значимые тринадцать, летом после восьмого класса, за который я чудовищно повзрослею в эмоциональном плане, меня впервые посетит мимолётное, но крайне неприятное ощущение раздвоения, отрыва Души (с которой я уже тогда соотносила собственно себя) от материальной реальности. Эти пугающие вопросы: "Почему “я”?", "Что я вообще делаю здесь?", "Почему я не такая, как они все?" В целом, не только в плане "ориентации", которая была ещё довольно путаной, трудноопределимой. Иногда мне будет казаться, что "я" как человек, которого видят окружающие, – это только оболочка, потому что моё внутреннее содержимое не соответствует той роли, которую я вынуждена играть. И ответ на все эти вопросы станет приходить не менее странный: "Что ж, “я” – это я ". "“Я” есть “Я”" – есть в Хо’опонопоно такая "формула"; точнее, молитва.
Впрочем, весьма вскоре я уеду в новый город и перейду на совершенно другую "линию жизни", где столь явное ощущение раздвоённости на время оставит меня в покое.
 
А там, тогда... Мальчики смогут вызывать хотя бы приблизительную симпатию лишь путём подсознательных "переносов", то есть если будут иметь какое-то отношение к привлекающим женщинам – скажем, будут их сыновьями. Там все пойдёт вперемешку.
Взрослые мужчины привлекать в этот период не станут, нет – возможно, отталкиваясь от отца. Опять же, удручающие реалии сельского быта: знакомые, соседи, учителя...
"Его" появления в предстоящем 1999 году я, увы, так и не дождусь.