LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Моя самая большая и самая больная любовь (часть 5)
http://lesboss.ru/articles/80869/1/Iiy-naiay-aieuoay-e-naiay-aieuiay-epaiau-anou-5/Nodaieoa1.html
Маша Дитя-Творца
Влюбляюсь в женщин, сколько помню себя. Много лет пыталась "стать нормальной". Теперь не хочу... Мой творческий блог: http://dnevnik-zazerkaliya.blogspot.com, http://vk.com/dnevnikzazerkaliya. Спасибо всем, кто заглянет. ) На сайте ищу возможности свободного самовыражения, доброжелательного общения, понимания и поддержки. Да, в 2015 я выкладывала свои эротические стихи и рассказы на сайте http://ero-story.com (сейчас заблокирован) под псевдонимом SvetlanaV; произведения SvetlanaV также мои. )) 
От Маша Дитя-Творца
Опубликовано в 9/06/2019
 
...За мной тогда ухаживал одноклассник; когда предложил "дружбу", отношения, сказала ему, что мне нравится наша математичка; тоже спросил, не лесбиянка ли я. Меня просто преследовало это слово, а я от него отказывалась с ужасом, хотя потом ехала домой в междугороднем автобусе и уже не в первый раз задавалась вопросом: а может, это всё-таки правда? Ну, были причины, и так сложилось; от этого ведь уже никуда не деться – так не признаться ли хотя бы самой себе? Но нет, боялась; так была воспитана: нельзя, стыдно, не может быть, "перерасту", "это возрастное, это пройдёт". Но своими чувствами наслаждалась и упивалась, годами я жила этим внутри себя...

Часть 5. Послеоперационная ночь. Отъезд и старшие классы в новой школе
 
10
 
***
 
20 декабря 2018, 4:00
 
...Уснуть по-прежнему не удаётся; я даже не пытаюсь этого сделать.
В палате темно, со всех сторон доносится мерное посапывание соседок.
 
Я начинаю чувствовать пальцы ног и пробую пошевелить ступнями, но пока тщетно.
Анестезиолог сказал, что полностью владеть ногами я буду примерно часов через шесть – как раз к утреннему подъёму, тогда же смогу сама встать и сходить в туалет.
 
Я протягиваю руку к лежащему на тумбочке телефону и смотрю на часы. Уже четыре.
В этом городе так поздно светает, после перевода времени – зимой лишь после восьми утра; даже до сумерек, когда под окном начнут мельтешить крикливые птицы, ещё далеко.
 
Когда это больше всего требуется, никак невозможно заставить себя поспать.
Боль в боку, между тем, всё нарастает; неожиданно к ней добавляется сильная боль в правой нижней части спины. Говорят, так бывает после неудачно сделанного спинномозгового наркоза.
 
***
 
Август 1999
 
...Мне неполные четырнадцать. Мы с бабушкой едем в рейсовом автобусе в областной центр, где мне теперь предстоит жить и учиться в новой школе.
Я ничего не чувствую, ничего – кроме того, как изнутри меня медленно и неотвратимо заполняет глухая пустота. Я понимаю, что моя мать просто нашла предлог от меня избавиться. Какая необходимость отправлять меня из дома после восьмого, не девятого даже, класса? Она лишила меня дома, друзей. При этом моего мнения вообще никто не спросил.
 
...Лето после восьмого класса я почти полностью провела вне дома: сначала, до середины июля, – три смены в качестве вожатой в пришкольном лагере, затем, до середины августа, – три недели в районном лагере с новыми знакомствами, страстными романами, бурными сценами, подростковыми "разборками", качелями с большой амплитудой, яркими кострами, купаниями в солёной воде, ночными танцами до упада.
Когда же в конце лета я вернулась домой, мама объявила, что уже забрала из школы мои документы, что вещи мои почти собраны и что через пару дней я с бабушкой переезжаю в областной центр. До этого бабушка семь лет "отрабатывала" в родном городе деньги, которые пришлось занять, чтобы мои родители в 1992-м смогли купить собственный дом в селе после того, как мать отца выставила их из своего жилья.
 
Там, на родине, откуда бабушка лишь несколько раз за всю жизнь выбиралась с дедом "в отпуск" – на море или в гости к далёким родным, – у неё было всё: воспоминания детства и юности, родственники, подруги, хорошая квартира, дедушкина могила.
Но мама решила, что теперь бабушка должна перебраться поближе к ним.
 
Формально – чтобы было кому ухаживать за ней в старости, которая не за горами (хотя бабушке тогда не было ещё и шестидесяти). Фактически – бабушка и здесь продолжала работать вплоть до семидесяти с лишним лет и содержала прихотливую дочь и безработного пьющего зятя с их потомством, которые выгребали у неё, кроме зарплаты, также и всю пенсию почти до копейки.
Кроме того, после продажи своей трёхкомнатной квартиры в родном городе бабушка приобрела на новом месте – в областном центре недалеко от нас – лишь скромную "однушку" на окраине; остальные средства (за вычетом трат на переезд, контейнеры) также "ушли" на нужды её авторитарной дочери, считавшей, что у пожилого человека уже не должно быть личных потребностей и мечтаний. На эти деньги мои родители с братом жили в селе целый год (копить и преумножать они, конечно, не умели).
 
Бабушка была человеком слабым, постоянно руководимым кем-то в жизни и потому привыкшим подчиняться, так что послушно и бездумно последовала желанию дочери. Внутри себя, однако, бабушка не была слишком рада произошедшей перемене.
Тем не менее, в конце августа 1999 мы с ней вдвоём переехали в её дешёвую квартиру в недостроенном доме, за которым простиралась поросшая жёсткой травой пустынная бурая равнина; в серый провинциальный город, которого я до этого почти не знала.
 
...Автобус неспешно катится по "грейдеру" мимо лесов, полей и лугов, время от времени сворачивая с дороги и заезжая в близлежащие сёла за новыми пассажирами.
Я смотрю в запылённое серое окно и думаю о том, что, может, этот переезд и к лучшему. Мне ужасно надоело каждый день испытывать на себе ненависть, озлобление, чувствовать себя виноватой в чьих-то неудачах и слушать диалоги родителей в духе: "Это твоя дочь". – "Нет уж, это твоя дочь". – "Давай так: она вообще нам не дочь, это просто квартирантка, которая рано или поздно съедет отсюда, и чем скорее – тем лучше".
 
Ещё одной "фишкой" моей мамы в этот период становится применяемый ею и раньше, но не так часто и продуманно, "тотальный игнор". За малейшую "провинность" (действительную или надуманную) весь последний год мать наказывает меня таким жестоким и изощрённым способом, зная, что этого я боюсь больше всего на свете.
Может быть, именно после того игнора у меня обострилась и на всю жизнь осталась актуальной потребность столько говорить в своих стихах, прозе. И далеко не у меня одной имело место подобное явление. Так, один актёр на склоне лет признался, что всю свою жизнь выходил на сцену "ради мамы". А чего стоит знаменитое "Письмо отцу" Ф. Кафки!
 
Если тебе только тринадцать, вы не представляете себе, как это ужасно, когда целую неделю родная мать проходит мимо тебя на улице, даже не здороваясь, пропускает мимо ушей твои робкие и униженные обращения и смотрит сквозь тебя так, как если бы тебя вообще не существовало. И всё это только потому, что после школы ты задержалась в библиотеке, готовя заданное сообщение, и к приходу матери не успела вымыть посуду.
Или, скажем, из-за купания. Всё моё отрочество это было "камнем преткновения". Мама не ходила с нами купаться из-за мнимой занятости, но при этом никогда не отпускала нас с братом на озеро или на котлован одних (её постоянно мучил страх, что мы утонем) – в результате мы всё жаркое лето были вынуждены обходиться без водных радостей.
 
Только в тринадцать я впервые нарушила её запрет, так как надо мной уже смеялись маленькие дети с "площадки", у которых я была вожатой (хотя я и говорила им, что не хожу на озеро просто потому, что сама не люблю купаться, – но кто бы мне поверил?).
Я позвала брата и после лагеря мы тайком ушли на озеро с ребятнёй. Непонятно, как дома стало известно, где мы, но только, едва мы успели окунуться, отец уже пришёл за нами на озеро (для него-то казалось дикостью, будучи ребёнком, не купаться всё лето!), а дома мама сидела в углу опухшая и красная от слёз, потому что была уверена, что кто-нибудь из нас если не захлебнулся, то непременно поранил ногу бутылочным стеклом со дна! Долго же потом она не разговаривала со мной... Да, если папа иногда в хорошем настроении рассказывал нам о своём детстве, то у мамы его как будто никогда не было.
 
Какой я уезжаю из этого кошмарного села? Действительно, кем я была, что любила?
Могу точно сказать, что уже там, в своём жутком, глухом и тёмном детстве, я предпочитала быть скорее творцом, чем потребителем. Если только не заставляли ("Это должно нравиться всем нормальным детям"), по доброй воле не смотрела телевизор. Любила петь, хотя постоянно "затыкали". Немного рисовала (особенно портреты), но без особого желания, потому что мама считала, что у меня ничего не получается. Игры придумывала сама (традиционные "дочки-матери" и тому подобные типичные девчачьи забавы мне были просто скучны); весьма показательная игра определённого периода – вырезать бумажные фигурки и создавать с ними целые города, развивать истории.
 
Не думала, что можно не уметь писать стихи, настолько естественным это было у меня. Лет в десять неожиданно увлеклась биологией – делала опыты с растениями (почки на веточках, одуванчик на влажном песке в бутылке...), собирала насекомых. Лет до тринадцати страстно любила читать книги, обожала проводить время в библиотеке и участвовать в разных конкурсах; потом более предпочтительным стало писать самой.
Ещё нравилось рукодельничать: вышивать, вязать, плести из бисера; с удовольствием ходила на кружки вязания, мягкой игрушки, декоративной обработки кожи. Обожала кататься на велосипеде и играть в подвижные игры с уличными ребятами, но ненавидела физкультуру, где получала "тройки", за что получала порции презрения от мамы.
 
Желала уехать; хотела жить в благоустроенной квартире, мечтала о проточной горячей воде и ванне. Ведь здесь, в селе, мытьё проходило в жутких условиях (раз в неделю, вечером по воскресеньям, – раскалённая печка, вёдра нагретой воды, таз), и до самого отъезда, то есть почти до четырнадцати лет, – под унизительным контролем мамы.
Грезила о том, чтобы когда-нибудь отправиться в кругосветное путешествие и посмотреть мир, узнать других людей. Из всех видов транспорта предпочитала поезд.
 
Что ж, можно сказать, отчасти моё желание начинает сбываться, хотя я всего лишь еду в автобусе в областной центр. Единственное, что ободряет меня в этом пути, – мысль о том, что в тот же самый город годом раньше уехала моя первая большая любовь и что при желании я сумею её там разыскать.
В общем-то, это я и сделаю уже к середине сентября. Выясню через общих знакомых кое-какие сведения "о Серёже" (все они будут думать, что я в него влюблена. Ахаха). Приду к ней в опустевшую школу сумеречным осенним вечером. Потом ещё несколько раз буду приезжать, мы станем гулять, общаться, узнавать друг друга ближе, откровенно говорить о разном. Мама узнает, будет не в восторге, начнёт терзаться подозрениями.
 
Когда мы едем в этом автобусе, я ещё надеюсь, что, раз уж теперь нам предстоит жить вместе, моя одинокая бабушка полюбит меня вместо вторично бросившей матери и мы станем с ней близки и неразлучны. Но однажды (довольно вскоре) услышу, как бабушка скажет обо мне "сопереживающей" соседке: "Навязали ещё эту на мою голову. Почему я должна содержать её на свою пенсию? У меня четверо внуков – я всех обязана кормить?"
Только тогда я окончательно пойму, что просто ей не нужна, как и не была нужна никогда. Позже она тоже не раз станет выгонять меня из дома, вышвыривать на лестницу мои жалкие пожитки. Но мне будет только тринадцать лет – и куда ещё я смогу пойти?
 
11
 
***
 
20 декабря 2018, 4:05
 
...Я снова смотрю на часы.
Прошло всего пять минут, на которые меня неожиданно "выключило", но теперь в моей голове снова псевдободрая, болезненная ясность.
 
Мне вспоминается фраза одной моей мимолётной знакомой, как-то поведавшей мне вкратце историю своей непростой влюблённости.
Рассказ этот она завершила словами: "Ты хотела знать? Что ж, в общем-то, это всё. А теперь можно просьбу? Никогда больше не напоминай мне об этом. Я хочу всё забыть".
 
Это именно то, что я теперь ощущаю.
Я хочу снова уснуть, крепко и надолго. Хочу перестать чувствовать, испытывать боль, думать, вспоминать, желать. Хочу перестать осознавать, что в беспомощном состоянии, голая и изрезанная, лежу под окровавленной простынёй в палате хирургического отделения, что с момента окончания моей третьей операции прошло всего четыре часа.
 
Конечно, я знаю, что они так просто не отцепятся, все эти "маятники" и "вампиры".
Так, совсем недавно мне "ВКонтакте" написала директор школы, которую я окончила. Просто она только что там зарегистрировалась, сама разослала предложения дружбы всем знакомым, и, видимо, ей там ещё интересно. Зачем-то она выслала мне три снимка: изображение школьного здания с подписью "Привет из альма-матер", фото моей матери, которая до сих пор работает там, и кадр со Дня рождения нашей бывшей учительницы математики, в которую я когда-то была вполне открыто влюблена.
 
Наша директор часто говорила мне тогда, что в своей педагогической практике ещё не встречала подобных мне учеников и что она просто не знает, как правильно со мной заниматься, поэтому предпочла бы перевести меня в какую-нибудь гимназию, где имеют опыт обращения с неординарными детьми. "Ты не такая, как другие; такое ощущение, что ты родилась уже взрослым человеком", – однажды сказала она.
Это неправда – родилась я совершенно обычным ребёнком. То, что стало со мной потом, явилось результатом пережитого в детстве, с учётом обострённого восприятия.
 
Но здесь, теперь я больше не желаю об этом думать.
Я хочу всё забыть. Просто хочу всё забыть.
 
***
 
Декабрь 1999
 
...Последние дни декабря, в тишине после суетливого города. Волнительное для кого-то, мирное, заснеженное предновогодье. Только не для меня, только не в этом селе.
Я сижу одна, поджав ноги, на кровати в дальней комнате, куда после моего отъезда перевели брата, так как возле этой комнаты находится ванная с печкой и зимой там гораздо теплее спать. Они все разговаривают, радуются и веселятся на кухне. Почему-то считают, что наступает новый век, хотя для меня очевидно, что новый век наступит лишь по окончании 2000 года. Хорошо, что кухня далеко и отсюда я их не слышу.
 
...В новой школе мне также нравились женщины, одна за другой, всегда взрослые.
Стремилась к ним, общались, но открыто не проявляла себя, не облачала в слова свои чувства и не навязывалась с какими-то особыми желаниями или требованиями (хотя про себя часто мучилась от неудовлетворенности) – наоборот, старалась по мере сил помогать своим "избранницам", поддерживать в работе, внеклассной деятельности. Надо заметить, что, в отличие от моей мамы, никто из них не видел в этом проблемы. Со многими из этих учителей мы до сих пор (а прошло уже двадцать лет) поддерживаем отношения.
 
Здесь в девятом классе меня впервые открыто назвали лесбиянкой, была драка.
Однажды я пришла в школу, а там, внизу, на скамейке сидели две "крутые" девчонки из нашего класса, которые от нечего делать доставали проходящих своими замечаниями. Одной из них не понравилось, как я на неё посмотрела; она спросила: "Чего вылупилась?" "А ты что, растаешь?" – ответила я. Включилась вторая: "А может, ты ей понравилась – говорят, она лесбуха". "А ты грёбаная дура". – "Ты чё, совсем? Ты вообще это, анализируешь, с кем говоришь? Проси прощения за дуру". – "Сначала ты извинись".
В общем, подрались с этой второй. Затем были "разборки" у социального педагога, директора, инспектора по делам совершеннолетних. Обеих поставили на учёт в детскую комнату милиции, а со второй четверти она ушла из школы, уехала в другой город.
 
За мной тогда ухаживал одноклассник, Денис; когда предложил "дружбу", отношения, сказала ему, что мне нравится наша математичка; тоже спросил, не лесбиянка ли я.
Меня просто преследовало это слово, а я от него отказывалась с ужасом, хотя потом ехала домой в междугороднем автобусе и уже не в первый раз задавалась вопросом: а может, это всё-таки правда? Ну, были причины, и так сложилось; от этого ведь уже никуда не деться – так не признаться ли хотя бы самой себе? Но нет, боялась; так была воспитана: нельзя, стыдно, не может быть, "перерасту", "это возрастное, это пройдёт". Но своими чувствами наслаждалась и упивалась, годами я жила этим внутри себя.
 
...Только однажды за весь свой девятый класс я попыталась приехать "домой" – перед Новым годом, на зимние каникулы. Да и то больше по настоянию бабушки.
Мама встретила меня с ненавистью. Сказала, что такая двуличная сука, как я, наверняка уже втёрлась бабушке в доверие и уговорила её переписать на себя квартиру (в которой я жила "на птичьих правах", не имея в городе и временной регистрации; да и вообще мне в том возрасте даже подобная мысль никогда не пришла бы в голову), поэтому их дом теперь справедливо достанется брату. Демонстративно покупала на привезённые бабушкой деньги колбасу и пирожные и при мне скармливала их затравленному (он рос с неврологическими, психическими отклонениями, что понятно) брату со словами, что я ведь в городе питаюсь одними шоколадными конфетами и сервелатом – так почему бы ей хоть раз в год не побаловать сына? Правда, я в городе не видела ничего, кроме пшённой каши, "горошницы" и картошки "в мундире", ну да ладно.
 
Но самым неприятным за все эти каникулы были не слишком понятные для меня разговоры с "мамой". Она часто призывала меня к себе под предлогом помощи по хозяйству и за домашними делами попутно повторяла, что я идиотка, помешанная на учебе и школе; робот-автомат, не имеющий никаких способностей и устремлений, не заинтересованный ни в чём из того, что обычно нравится всем "нормальным" подросткам.
Короче, срывала свою злость, отыгрывалась как могла.
 
На самом деле, причина подобного поведения была в том, что мать страстно желала, чтобы я увлеклась каким-нибудь мальчиком, а я старательно делала вид, что поглощена уроками, ибо не могла же я на тот момент прямо сказать ей, что постоянно влюблена, и каждый раз во взрослую женщину; отсюда все эти намёки на "учёбу"... О женщинах, впрочем, ей бабушка "без задней мысли" всё рассказывала, а она уже делала свои выводы.
Честное слово, если бы я могла влюбиться в мальчика, я сделала бы это тогда – ну, кому хочется по доброй воле постоянно чувствовать себя "гадким утенком"? Но я не способна была искусственно заставить себя полюбить парня-сверстника. Только я не знала, что она постоянно об этом думает, и не совсем понимала, почему она так себя вела.
 
...Как кошмарный сон, вспоминаю теперь эти вечера перед Новым годом, которые, кое-как расправившись за день с многочисленными домашними обязанностями, провожу на кровати в дальней комнате – над своими тетрадями. Бабушка искренне верит, что я старательно занимаюсь учёбой, тогда как я вдохновенно пишу "роман" о нашей математичке.
В этой странной фантазии четырнадцатилетней девочки мой отец как-то приходит к нам в школу на собрание, встречает эту учительницу, такую красивую, стройную и спокойную, влюбляется в неё в своём зрелом возрасте, уходит от мамы и женится на моей избраннице, причём я остаюсь с ними, тогда как мама продолжает жить в селе с братом.
 
Творчество помогает мне хотя бы на миг отвлечься от реальности, в которой моя мать открыто меня ненавидит и без конца сокрушается, "кого же они родили".
Требует от меня только одного: ребёнка взамен себя; хоть даже в восемнадцать лет и без брака, но только им на воспитание. А дальше я могу делать всё, что угодно, хоть жить "в своей школе" – потому что создать семью и обзавестись потомством без принуждения я, якобы, не способна – мне жаль будет себя для "каких-то детей" и т. д., и т. п.
 
Ради чего, скажите мне, наряжать ёлку, готовить все эти салаты, придумывать загадки и конкурсы (по-своему от души ведь, наверное, тоже было и это?) и напоказ создавать видимость весёлого "семейного" праздника "ради детей", если не только не способна искренне повеселиться сама, но и про себя ненавидишь этих детей – по крайней мере, одного из них никак не можешь заставить себя принять и полюбить?
Я не знаю, как это может быть и почему так бывает, но это напоминало то остро врезавшееся в мою память Восьмое марта, когда я была ещё совсем ребёнком и жила с ними в этом селе. Тогда из смутных добрых побуждений мама на отысканные чудом копейки купила мне в подарок так редкий в нашем бедном доме апельсин и дешёвую зелёную косметичку, а потом, рассердившись на меня за какую-то мелочь (настоящей причиной-то была, конечно, не я), так отругала и оскорбила, что я, закрывшись в дальней комнате, весь день просидела на кровати, подобрав под себя ноги, глядясь в полированный одёжный шкаф, сжимая в руках свой жалкий подарок и глотая слёзы.
 
Но здесь, наконец, наступает момент, когда, разозлившись, я отвечаю ей, что своих детей, иметь которых я, как любой адекватный человек, на самом деле хочу в будущем, я ни за что не отдам им не то что насовсем, а даже на выходные, потому что они кого угодно психически изувечат своим "воспитанием" и будут настраивать детей против меня.
А ещё осмелевшая я бросаю ей в лицо, что при таком отношении ко мне, раз в полгода приехав "домой", я все каникулы здесь только и мечтаю, затаившись в углу, чтобы поскорее настало девятое января и уехать в город, потому что – да, там, по крайней мере, у меня есть школа, где встречаются люди, которые нормально ко мне относятся.
 
Не думаю, чтобы я по жизни была как лидером, так и типичной "жертвой"; не могу признать себя вполне самодостаточной, но, по крайней мере, я всегда к этому тяготела.
Это как моя собака. Вообще она добрая, спокойная и ласковая, но если на неё замахнуться, она зарычит, а если её пнуть, она укусит. Я примерно того же типа: мне не нужны конфликты и проблемы, но если кто-то прямо лезет на рожон, я буду защищаться.
 
И тогда, кое-как переждав нестерпимые дни, больше "домой" я не приеду, несмотря на недовольство бабушки, тоже желавшей хоть немного отдохнуть в одиночестве.
Буду дальше жить в городе, где к этому времени уже порядком освоюсь, дружить со сверстниками, влюбляться в женщин, взрослеть, действительно много и с желанием заниматься (особенно по гуманитарным дисциплинам) и продолжать учиться на "отлично" – впоследствии меня переведут из общеобразовательного класса в гимназический.
В школе, в отличие от дома, ко мне на самом деле почему-то относились хорошо.
 
2000-2002
 
...Перед моими глазами и теперь во многих подробностях стоит ещё другой Новый год – в десятом классе. Приближается две тысячи первый год Лошади. Мы с подружкой играем роли Скоморохов на череде детских утренников. Во время перерыва между ними отправляемся в магазин неподалёку от школы и в подарок домой на накопленную мелочь покупаем простенькие безвкусные картинки "массового потребления" (наверняка вы тоже их помните): мои родители тогда решили, что это необычно и стильно для интерьера и начали их коллекционировать, как прежде были деревянные маски и прочая дребедень.
Какая-то женщина по пути говорит нам не "выпендриваться" в такой мороз и надеть шапки вместо этих скоморошьих колпаков. Я очень органично вписываюсь в образ Шута.
 
В школе, где уже давно протекает почти вся моя "настоящая" жизнь (в десятом классе я сильно переменилась по сравнению с девятым; не знаю, почему – из-за переезда ли родителей, из-за временного ли помещения меня директором в "класс коррекции" за строптивый характер, – я как будто снова перешла на совершенно другую "линию жизни"), моя прошлогодняя любовь, наша бывшая математичка, с которой нас разлучила смена учителей в старших классах, клеит обои в своём кабинете, и мне хочется ей помогать, но мешают её муж и наш учитель физкультуры.
Вечером я провожу классный час у её пятиклассников, и после мероприятия мы сидим вдвоём прямо на передней парте, обсуждая подробности, смеёмся и волнующе соприкасаемся щеками и прядками волос. Глупо только, что на мне до сих пор надеты эти нелепая "мантия" и самодельный – склеенный из обоев, раскрашенный акварелью и украшенный светилами из серебряной фольги – колпак Звездочёта.
 
Однако мне уже начинает нравиться и наша молодая информатичка, по поводу чего я ощущаю подавленность и тревогу (она не столь мягка и тонка, и это новое чувство не предвещает мне спокойного, приятного, полномерного наслаждения от постепенного завоевания её внимания и симпатии; может, это был единственный раз, когда я влюбилась в женщину "активнее" себя), и это состояние все замечают – наша учительница словесности даже позвала как-то к себе в кабинет и предложила сходить на исповедь.
Информатичка как раз в этот момент проходит по коридору. Я нахожу подходящий предлог и выскакиваю из кабинета, но та уже скрылась из вида. Я прислоняюсь лбом к прохладному стеклу, заиндевевшему с улицы, – но за ним лежит декабрьская вечерняя темнота, кое-как освещаемая на школьном дворе лишь тусклым угловым фонарём.
 
...Мои странные влюблённости (в среднем по одной "значительной" за год) протекали бурно и открыто на виду у всех, и занятно, что на это в нашей школе смотрели вполне спокойно, как на одну из особенностей неординарного и не по годам развитого ребенка (хотя я не была и никогда не считала себя никаким ни "вундеркиндом", ни "индиго").
Конечно, они всё это вуалировали, облачали в пристойные формы. Мне не хватает материнского тепла или нет, лучше учительского попечения – хорошо бы перевести меня в гимназию, вот только школе нужна первая золотая медаль, полезно для аккредитации.
 
Мама считала, что учителя "раздувают" мой образ из ничего, тогда как на самом деле я совершенно не обладаю никакими выдающимися способностями, что дай Бог, чтобы я девятый класс-то окончила, да и то, скорее всего, в аттестате будут одни "тройки". Настаивала на том, что после него мне нужно перейти в училище, чтобы не потерять зря время.
И я действительно удивлялась, когда мне говорили о гимназии, собираясь после девятого поступить в педколледж на учительницу начальных классов; по его окончании, когда я уже буду работать в школе и иметь кое-какие свои деньги, я смогу заочно поступить и в университет, чтобы исполнить свою мечту стать учителем литературы.
Правда, как раз в том году педколледж прекратил набор после девятого класса, и мне пришлось остаться в школе, которую я благополучно и окончила, получив эту медаль.
 
И все три года моей учёбы здесь по поводу моих "склонностей" не было никаких особых разговоров, ничего такого. Ну, директор иногда намекала на мои (известные ей) чувства как на некую тайну – хотя какие тайны, всё было вполне открыто и однозначно.
Мама же всё это время со мной практически не общалась, а в разговорах с бабушкой и общими знакомыми, когда речь заходила об этом, предпочитала делать вид, что её это не касается. Она как полноценная женщина, видящая свой смысл в семье, воспитывала нормальную дочь; откуда взялось это чудовище – она не знает. Тем более что собственно об "ориентации" взрослые предпочитали не говорить: я же перерасту, всё ещё выправится.
 
Со временем мои родители и брат тоже перебрались в этот город (никогда не забуду, каким моральным адом и какими денежными тратами отозвалось в нас то, когда мой пьющий безалаберный отец потерял весь комплект документов на новый дом).
Я опять должна была жить с ними, что в подростковом возрасте, тем более в ранней юности казалось уже невыносимым. Но бабушка уехала к сестре, у которой был свой бизнес, – опять на отработку очередного крупного займа, который ей пришлось сделать, чтобы хватило денег на покупку жилья в городе; квартиру сдавали, деньги пропивались.
 
Чтобы не находиться с "ними", я была вынуждена часто "бичевать" "по друзьям". Не знаю, почему, но у меня, довольно замкнутой и избирательной в плане близкого общения, всегда находились подходящие товарищи – обычно такие же "маргиналы". Говорят, так детдомовские ребята всегда сбиваются в кучи, потому что иначе им просто не выжить.
В то же время тянулась к "семье", а они меня не принимали, не признавали. "У тебя гонора больше, чем ты собой представляешь", – нередко повторяла "мама".
 
В пятнадцать лет во мне неожиданно произошёл какой-то резкий перелом.
Ещё в девятом классе я была наивным трогательным подростком с чистыми голубыми глазами и лёгкими светлыми локонами, а в десятом вдруг (может, в подражание своей новой симпатии, ведь в юности я нередко следовала за "магнитами", да и позже имела некоторую склонность к "идеологиям", мнимо помогающим обрести точку опоры) коротко подстригла волосы и покрасила их в тёмный цвет, начала выбирать одежду на свой вкус (до этого носила, в основном, "барахло" с чужого плеча; к тому же, мать, будучи полной и крупной сама, постоянно издевательски говорила, что я вскоре непременно поправлюсь, хотя телосложение и нервная конституция у меня в отца, так что и одежду покупала обычно на пару размеров больше; в более старшем возрасте этот страх набрать лишний вес и стать похожей на неё выразил себя через неадекватное восприятие своего тела, сыроедение, пост, голодание, мысли о "жизни без еды" и анорексию с последующей булимией), стала носить множество кожаных и металлических украшений, ярко и вызывающе краситься. Мои одноклассницы (а класс менялся каждый год, по усмотрению администрации) за глаза называли меня "Мэрилином Мэнсоном", чем я даже гордилась.
Примерно то же происходило и внутри, хотя словами я не могла бы этого объяснить. А случилось всё это как раз примерно с наступлением 2001-го года, нового века.
 
...Дома вечером пьяный отец "наезжает" на меня за дешёвую красную замшевую мышку-брелок с пищалкой, которую я – вместе с картинами для них – купила себе сама (с отроческих лет мне почему-то болезненно нравились грызуны, позже завела и живых), поскольку ни от кого другого всё равно не предвиделось никаких подарков.
После этого, поджав накрашенные синей помадой тонкие губы и прикрыв далеко подведённые чёрными "стрелами" усталые веки, я долго сижу одна на кровати в холодной комнате (я знаю, что никто не позовёт меня на ужин), слушаю на присланном бабушкой ко Дню моего рождения старом "бэушном" плейере кассету Юры Шатунова и думаю, что всё это мне только снится: слишком уж сюрреалистично происходящее, чтобы являться моей реальностью. Я осознаю, что всё это не по-настоящему, и, тем не менее, этот вязкий кошмар обволакивает и утягивает, я всё продолжаю спать и никак не могу проснуться.
 
...Примерно тогда же во мне обострилась присущая многим "маргиналам" страсть к "бродяжничеству". В своих юности, молодости я полюбила долго и бесцельно гулять по улицам, особенно вечерами, и просто смотреть на мир и на то, как живут другие люди.
Уже позже, когда я размышляла о так называемом "динамическом стереотипе", то осознала, что в тот период (как, впрочем, и в детстве, но тогда просто некуда было идти) мне было так плохо дома, что я начала стремиться оттуда вовне. На эту мысль меня навёл комментарий к одной моей статье о работе проводником на железной дороге (об этом немного позже) с вопросом, что вообще может привлекать в этом якобы неблагодарном и грязном занятии адекватного человека. Действительно, если бы меня всё устраивало дома, если бы никто не гнал и не выталкивал меня из "родного гнезда", то мне, интроверту и человеку творческому, вряд ли захотелось бы выбираться наружу из своей "раковины".
 
Помимо мечты о том, чтобы сбежать от родителей в кругосветное путешествие, в своём детстве я неустанно лелеяла надежду когда-нибудь иметь хотя бы собственную комнату. Какую угодно маленькую, но свою.
И уже в юности у меня появилось такое своеобразное "развлечение": когда я видела маленькую комнатку (любую, даже школьный туалет для учителей), причем именно маленькую (так как родители целенаправленно и настойчиво с детства приучали меня к мысли о том, что в силу "жизненной несправедливости" мы обречены на нищету, что я сама никчёмна и не заслуживаю большего, что у девушки вроде меня есть только один выход – смирить свою "гордыню" и постараться "удачно" выйти замуж за обеспеченного человека, который мог бы решить материальные проблемы мох родных), то представляла её своей и невольно начинала в фантазии подробно "обставлять" в своем вкусе.
 
Как правило, мои "претензии" исчерпывались кроватью для сна, столом со стулом (за которым можно было бы писать, творить) и шкафом для книг и бумаг. Дверь, окно. Эти воспоминания прочно связываются для меня с романом О. Бальзака "Утраченные иллюзии", где, в частности, в подобном духе описывается комната Евы, сестры Люсьена.
Но не эти ли детско-отроческие "мечты" со временем и привели меня на дачу, где я прожила пять с половиной лет? Не потому ли я уже взрослой оказалась в таких условиях, что на уровне Подсознания ещё тогда "запретила" себе иметь большое, просторное и светлое жилье, подобным настроем отняв у себя (не без влияния родительских внушений и бытовых реалий, конечно) право на достойную, обеспеченную жизнь?
 
Второй момент: в детстве (именно в детстве, отрочестве, ранней юности, то есть до восемнадцати лет – "бунта", первых отношений и попыток сбежать из дома любыми путями, во что бы то ни стало) я всегда тяготела к оседлости. Например, любила школу, где все и всё было знакомым и привычным, вплоть до растений на подоконнике, и мечтала о работе учителя, о том, чтобы всю жизнь провести в этой атмосфере привычности и "домашности", за хорошо знакомым столом, над кипами исписанных тетрадок.
Со временем это предсказуемо вылилось в гипертрофированное "домоседство", болезненную и неодолимую привязанность к своему маленькому, простому, бедному уголку, к своему замкнутому внутреннему, вымышленному миру; в страх перемен и эмоциональных потрясений; в сильное нежелание близко сходиться с людьми, способными разрушить таким трудом созданную мною "обустроенность". Если моя подруга Наташа как-то призналась, что боится "вампиров" и утраты энергии, то я боялась не только отдельных людей, но и описанных В. Зеландом "маятников", и чужих программ.
 
По А. Курпатову, всякая ностальгия – тоже не что иное, как проявление этого самого "динамического стереотипа". И когда я получала искреннее удовольствие от работы заведующей небольшим музеем или редактора подростковой газеты, а моя мама настойчиво обращала моё внимание на вакансию консультанта сексшопа, где платили куда больше, я ощущала явное душевное сопротивление. Моё занятие могло быть только "подходящим": тихое, мирное, спокойное, привычное, доставляющее наслаждение душевное и эмоциональное, но не требующее умственных или физических перегрузок.
Мать всегда говорила, что у меня нет не только способностей, но и честолюбия. К сожалению, многое в своей юности (к примеру, учёба на бухгалтера) я, между периодами сопротивления и борьбы (именно периодами, ибо борцом по сути я никогда не была, мне не требовались конфликты), делала не для самореализации или из соображения принесения пользы миру… а просто чтобы она хотя бы на время оставила меня в покое.
 
...На улице сильный мороз, и в дальней комнате жутко холодно, несмотря на топящуюся уже несколько часов печь. Они не разрешают мне закрывать дверь, чтобы "шло тепло", и я вынуждена постоянно слышать их и этот дурацкий телевизор.
Мама то и дело ядовито повторяет, что в моём возрасте все нормальные девушки уже вовсю гуляют и, по крайней мере, целуются, обнимаются с мальчиками. Меня тяготят моя девственность и потребности моего тела. Я хочу "познать реальность", но где мне найти такую, как я сама, тем более что привлекают только взрослые женщины?
 
...Мой первый поцелуй состоится только год спустя, в шестнадцать, зимой в середине одиннадцатого класса. Одна знакомая девчонка моего возраста придёт в бабушкину квартиру позаниматься со мной химией, мы будем сидеть рядом на полу возле кровати и неожиданно для себя я её поцелую. Просто чтобы "попробовать".
Это не даст мне ничего особенного, потому что произойдёт без любви. Но не могла же я, в самом деле, как-нибудь проделать подобное с учительницей. В тех обстоятельствах я была вынуждена довольствоваться тем, что могла получить. С этой девочкой мы будем встречаться пару месяцев, но ни к чему "серьёзному" и "полноценному" это не приведёт. Мои первые отношения "по любви" (хотя она и обернётся банальной зависимостью, но поначалу будет казаться именно так) состоятся гораздо позднее, уже в восемнадцать лет.