Часть 7 (заключительная). Новое утро нового дня. Отпускание
 
14
 
***
 
20 декабря 2018, 10:00
 
...На завтрак одна девушка из нашей палаты (уже не в первый раз задумываюсь о том, почему обычно в больницах – как и в поездах – люди такие откровенные и добрые, всегда сочувствуют и помогают друг другу, проявляют свои лучшие качества) приносит для меня жидкую манную кашу и стакан сладкого чая, от себя добавляет мандаринку.
Цитрусовые – это для меня спасение, особенно после наркоза. Жаль, что я совсем не захватила их из дома, а в здешнем буфете, как я убедилась вчера по прибытии сюда, не продают ничего, кроме воды, "снеков" и выпечки. Но я пока не могу есть даже фрукты.
 
Предпринимаю новую попытку сесть на кровати – на этот раз обходится относительно благополучно. Тогда я решаюсь сделать первый глоток воды.
После этого меня рвёт во второй раз, теперь с кровью – рвутся сосуды. Как раз в этот момент в палату заходит заведующий отделением, и медсестра спрашивает его, можно ли сделать мне укол, который мог бы облегчить состояние; тот отвечает, что не надо.
 
Кое-как, по стенке, снова добираюсь до туалета – привожу в порядок судно, которое может ещё пригодиться. Затем доползаю до палаты, где опять опускаюсь в постель.
Боль в спине становится нестерпимой, облегчение приносит массировать мышцы.
 
Я ничего не чувствую, ничего не хочу: ни пить, ни есть – ничего.
Немного бы поспала, но ощущаю эту потребность не столько телом, сколько головой, да и знаю, что уснуть всё равно не удастся. Я смотрю в потолок и ни о чём не думаю.
 
Женщина с соседней кровати увлечённо излагает остальным свою богатую событиями биографию. Ей шестьдесят пять, у неё в этом городе (как, впрочем, и ни в каком другом) совсем нет родных, потому что в возрасте немного за тридцать она была вынуждена переехать сюда издалека, когда её оставленная отцом мать сосредоточила все свои чувства и силы на сыне, которому достались также и жильё, и сундук фамильного золота.
Избалованный, инфантильный и безответственный брат плохо кончил, так как после смерти матери оказался предоставлен сам себе, к чему совершенно не был подготовлен. А эта женщина настолько не захотела возвращаться в места своей юности и поднимать в своей памяти всю эту муть, что даже не поехала вступать в наследование квартирой.
 
***
 
Лето 2018
 
...Ну, вот и утро. Новое утро нового дня, с которого всё пойдёт по-другому.
Ужасная бессонная ночь моего духовного преображения наконец-то осталась позади.
 
...Это беспрецедентный случай, но моя мама проездом заглянула ко мне на пару дней. Надо же, я совершенно забыла её внешность, отвыкла от её привычек и обращения.
Конечно, она явилась сюда отнюдь не "навестить любимую дочь", которую не видела уже довольно долгое время, а по конкретному важному и безотлагательному делу.
 
За предшествующий год в жизни их "семьи" произошли серьёзные изменения.
У бабушки обнаружили рак, и она перенесла две тяжёлые операции. Брат женился на женщине с ребёнком от первого брака, а теперь у них родился ещё и общий ребёнок. Мать много работает, чтобы погашать прежние займы, и не имеет возможности получить новый крупный кредит, тогда как пополнившейся "семье", разумеется, постоянно нужны деньги. Приёмная дочь брата и без того (по наущению своей бабушки) то и дело говорит, что они плохо относятся к ней и мало ей покупают, потому что она им неродная (я вспоминаю, как в возрасте этой девочки боялась попросить у мамы даже дешёвую резинку для волос).
 
...Узнав о состоянии здоровья бабушки, как я звала её перебраться ко мне насовсем, понимая, что "там" её никогда не оставят в покое – что, тяжело больная, она так и будет вынуждена и поддерживать их материально, и обслуживать физически: носить дрова, топить печь, мыть посуду, кормить собаку, работать по огороду – ведь жена брата никогда не жила в таких условиях, ей тяжело; в конце концов, она может повредить маникюр!
Но бабушка ко мне не поехала, потому что как моя мать истерически привязана к брату, так и бабушка находится в болезненной зависимости от дочери, моей матери.
 
По сути, бабушка никогда не несла ответственности за себя. Сначала ею руководила её мать, затем – муж, ещё позже – её властная младшая сестра, теперь вот – дочь и внук.
Откровенно говоря, бабушку избаловал своей любовью и заботой дед. Вот это был настоящий мужчина; лидер, который умел как решать проблемы, так и выполнять желания. Кричать, ругать, требовать и использовать, как мои мама и брат, – ерунда, а не лидерство. Только других вариантов у бабушки теперь нет, потому что я, не лишённая добрых побуждений, даже этого "не могу", а она как "жертва" ищет своего "маньяка".
 
...От меня, собственно, требуется лишь одно – добровольная отказная от своей доли в их имуществе, чтобы мама окольными путями могла "продать" брату с его выводком наш дом, дабы они таким образом сумели не только безвозвратно получить в собственность это жильё (дарственные оспариваются), но ещё и обналичить материнский капитал.
Сжато излагая суть, мама, очевидно, рассчитывает на моё понимание.
 
Конечно, дому потребуется серьёзный ремонт, достройка, но брату нужна машина не дешевле девятисот тысяч рублей, поскольку на более дешёвых машинах у них в городе ездят только неудачники и "неоперившиеся" мальчики, а продать его прежний автомобиль (чтобы купить новый с доплатой) нельзя, потому что его жене тоже нужна своя машина.
Когда я слушаю это, мне неотвязно кажется, что одна из нас сумасшедшая.
 
Ввиду этого мама, без того погрязшая в долгах, решила продать бабушкину квартиру, чтобы на эти деньги брат мог довести до ума дом (ведь маткапитал уйдёт на новое авто), так как мужчине с двумя детьми нужно хорошее жильё, а бабушка своё уже отжила.
"Ты не появляешься там уже десять лет – у тебя что, могут быть какие-то претензии по поводу нашего имущества?" Ахах, за что я в четырнадцать лет столько выслушала на тему того, что я двуличная сука, которой бабушка перепишет свою квартиру?
 
...Разумеется, я подписываю все бумаги, которые от меня требуются; мне действительно ничего от них не надо, кроме того чтобы меня навсегда оставили в покое. Мне смешны и противны и это поведение, и мамина "из области Фрейда" типичная животная страсть по отношению к совершенно несостоятельному в жизни брату.
Устранив всех "конкурентов", они почти добились того, чего всю жизнь оба хотели, – мои мама и брат. Когда бабушки не будет, они навсегда останутся вдвоём.
 
*
 
...Показательно, что в моём роду по обеим линиям из поколения в поколение разворачивается всё одна и та же программа предпочтения одного ребёнка из нескольких.
К примеру, моя крёстная, бабушкина сестра, захватив трёхкомнатную квартиру своих родителей, минуя остальных четырёх братьев и сестёр, отдала это жильё своей обожаемой дочери, тогда как сына просто-напросто выставила из дома и вынудила уехать на дальневосточный остров, где он, не имея ни кола, ни двора, стал неприкаянным моряком.
 
...Когда моя бабушка в конце восьмидесятых получила от работы двухкомнатную квартиру (сами они жили в трёхкомнатной, полученной ранее дедом), было решено отдать это жильё моей маме, к тому времени уже порядком намотавшейся по баракам с мужем-алкашом и двумя маленькими детьми. Об этом я уже упоминала, но без подробностей.
Мамин брат, мой дядя, обретавшийся в общежитии в другом городе и уже имевший дочку (вскоре появится и вторая), не получил никакой уравновешивающей компенсации. С этим связана его глубокая обида своих на родителей, особенно на мать. Когда в конце девяностых он с семьёй эмигрировал в другую страну, то прекратил всякое общение со своими "родственниками". И, честно говоря, сейчас я хорошо его понимаю.
 
К сожалению, многие родители, оскорбляя, унижая или обделяя своих беспомощных малолетних детей, не осознают или забывают, что дети-то вырастут и что за своё отношение когда-нибудь надо будет так или иначе расплатиться, и не только материально.
Так что, если Бог дал вам детей, об этом лучше задуматься уже сейчас.
 
Что же касается моих матери и отца, то жильё это, ставшее причиной столь глубокой и долгой семейной распри, нам на пользу не пошло: едва заветная квартира попала им в руки, они тут же её и продали и уехали в другое место, неблагодарно не желая "зависеть" от маминых родителей, которым (по-хорошему) были действительно обязаны всем.
Там они первое время жили "на широкую ногу"; отец поддался уговорам "друзей" вложиться в какой-то сомнительный "бизнес", который вскоре прогорел; мать моего отца вскоре выставила их из своего дома (отца моего папы к этому времени уже не стало)...
 
После смерти маминого отца её матери – моей бабушке – пришлось вступить в кабалу, чтобы дать избалованной дочери возможность купить на новом месте хотя бы какие-то полдома. По сути, после дедушкиного ухода бабушка всю жизнь до глубокой старости провела в "рабынях" (няньках, чернорабочих), послушно исполняя прихоти моей жёсткой, властной, вечно всем недовольной, из-за своих больных капризов постоянно создающей проблемы, но совершенно не умеющей и не желающей их решать матери.
Моя мать вполне искренне считала себя "львицей" – этакой холодной, исполненной достоинства нормандской королевой, которой все обязаны поклоняться и служить. Она никогда не умела общаться с самодостаточными людьми, выбирая себя в компанию "убогих", которые "смотрели ей в рот" и за счёт которых было так легко утверждаться.
 
...В семье моего отца дело обстояло с точностью до наоборот, и моя мать всегда обвиняла мать моего отца за то, что та предпочла ему его старшего брата, которому отдала всё, включая любовь и имущество (отец по приезде в село за бутылку подсунутого братом дорогого алкоголя в пьяном виде сам подписал отказную от дедовского дома).
Я всегда думала, что моя родительница осуждает нашу бабушку по отцу за сам факт несправедливости, и лишь с годами поняла, что осуждала мама её лишь за то, что этот дом, на который они рассчитывали, отправляясь в село, всё равно достался не им.
 
Надо пояснить, что, надёжно заручившись отказной младшего сына и на основании неё полноправно выставив из дома настырных и нежеланных "гостей", мать моего отца вскоре продала этот дом и переехала в город, где на вырученные деньги купила квартиру, которую сразу в момент приобретения оформила на старшего сына.
Стоит ли говорить, что в семье моего дяди – брата отца – ситуация повторилась с его детьми, а сама его мать в какой-то момент оказалась в доме престарелых?
 
...А вот теперь и у нас выходило то же самое, только уже не на словах, не на этапе абстрактного планирования, а на реальном, направленном против меня деле.
Конечно, мать уважают и ценят не за обеспеченные ею материальные блага, но и любовь, независимо от степени родства и качества отношений, бывает только взаимной, тогда как всё остальное – "болезненная зависимость и энергетический вампиризм".
 
*
 
...Это была, пожалуй, одна из самых кошмарных ночей в моей жизни, когда она уехала. Мне казалось, что утро никогда не настанет, но за окном уже брезжит рассвет.
 
...Днём, пока я была занята, моя мать деловито вызвалась сопровождать машину, которая должна была перевезти на лето кое-какие лишние вещи со съёмной квартиры на дачу. Мать заранее вынесла кое-что на улицу и оставила без присмотра, так что к прибытию машины эти вещи просто унесли. Не сделав, однако, из этого никаких выводов, она вывалила и бросила остальное прямо в огороде, не утруждая себя тем, чтобы попросить грузчиков занести их в дачный домик или хотя бы укрыть под навес.
Таким образом, "переезд" закончился тем, что часть моих вещей оказалась попросту растеряна по дороге, хотя, конечно, во вселенских масштабах всё это и было пустяками.
 
В надежде избежать скандала, которых страшно не люблю, я даже не "посмела" открыто выразить своего недовольства, но нападение – как известно, лучшая защита, и мать сама начала кричать, что это она оплатила машину, а потому могла увезти моё "барахло" хоть на свалку, тем более что "поэту", витающему в облаках, вещи не нужны.
Потом последовала безобразная сцена, во время которой я в основном молчала, а мать, не стесняясь в выражениях, открыто высказывала всё накопившееся за долгие годы.
 
...Они, разумеется, рожали "нормального ребёнка".
Они – атеисты, люди технического склада ума, гетеросексуальные партнёры, пышнотелые мясоеды и тому подобное – просто не могли произвести на свет это "чудовище": верующую, не мыслящую себя без литературного творчества, тяготеющую в своих чувствах ко взрослым женщинам "анорексичку", по общепринятым представлениям "неполноценную" и во многом другом. Они бы даже думали, что меня подменили в роддоме, если бы внешне я не была так похожа на отца.
 
"И что поделать, если твой отец оказался не совсем таким, как ты предпочла бы", – едко, язвительно говорит она. "К отцу у меня меньше претензий, чем к тебе", – глухо отвечаю я. "Даже так?" – усмехается мать. Это заявление для неё – полная неожиданность.
Как же, ведь она идеальная. Безупречная. Её не могли не любить родители: отец исполнял любое её желание, и мать всегда была у неё "на побегушках", а брата отставили в сторону, как только ей потребовалось жильё. Её никто никогда не бросал: ни партнёры, ни друзья, – просто потому что она никогда не общалась с самостоятельными людьми, способными сделать собственный выбор. Она совершенно искренне не представляет, что должен чувствовать человек, которого отвергли, о кого вытерли ноги, как она об меня.
 
Но не будем отвлекаться... Единственное объяснение, которое они могут найти моему вопиющему несоответствию их совершенной "семье", – роковой генетический сбой, произошедший в результате отцовского злоупотребления алкоголем.
Однако я же могла хотя бы сделать усилие над собой и попытаться стать такой, как они. Такой, как все "нормальные люди". Могла бы полюбить готовить и выполнять свои обязанности по хозяйству. Могла бы перестать писать стихи и доучиться на бухгалтера, чтобы потом работать на престижном месте и получать хорошую зарплату, с которой помогала бы семье (потому что ведь такому ничтожеству, как я, не нужны ни квартира, ни душевая кабина – вполне достаточно было бы и комнаты в коммуналке). Могла бы стремиться замуж и угождать мужчинам, а не распугивать дерзким поведением при своей заурядной внешности всех потенциальных партнёров, старательно "подгоняемых" мамой.
 
Я выслушиваю всё это спокойно, насколько могу.
Всякий раз, когда она демонстративно задаётся вопросом, почему я "получилась" такой – "ненормальной", мне вспоминается тот фрагмент из "Преступления и наказания" моего любимого Ф. М. Достоевского, "в котором Раскольников "задыхающимся голосом" спрашивает Порфирия Петровича: "Так… кто же… убил?.." – и следователь отвечает убежденным шепотом: "Как кто убил?.. да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с…" – а бывший студент торопливо шепчет, "точно испуганные маленькие дети, когда их захватывают на месте преступления": "Это не я убил". Так моя мама постоянно стремится переложить с себя ответственность за искалеченную психику ребёнка на кого угодно.
 
Но выслушав всё, что она хочет сказать, я отвечаю: "А теперь послушай меня. Буду краткой. Я никогда – никогда – больше не буду делать то, чего не хочу".
Что ж, если признать существование нематериального плана (хотя мама к этому и не склонна), я, с детства почему-то считающая себя "Душой", по-видимому, "выбрала" их и "внедрилась" к ним "сама" – вероятно, в качестве испытания перед наградой или кармического наказания за грехи прошлых жизней. Хм, может, в этом и есть доля истины.
 
Далее она решает, что, раз я (тридцатидвухлетняя женщина у себя дома – не тринадцатилетний "гадкий утёнок" на зимних каникулах в сером селе!) не валяюсь перед ней на коленях, извиняясь, оправдываясь и умоляя её остаться, – значит... я её выгоняю, не даю даже дождаться утра, чтобы спокойно отправиться на вокзал! А она не слабовольная бабушка и не станет этого терпеть, поэтому вынуждена теперь же "уехать в ночь".
Что ж, я не препятствую её выбору, потому что когда человек хочет уйти из твоей жизни – любой человек, не только партнёр, – удерживать его бессмысленно.
 
Таким образом, около часа ночи, накричавшись вдоволь и убедившись в том, что "эмоциональный шантаж" почему-то больше не производит ожидаемого эффекта, она всё-таки вызывает такси и, громко – видимо, для соседей – заявив, что "ноги её больше здесь не будет" и что отныне для неё не существует дочери, хлопает дверью при выходе.
 
*
 
...Это была кошмарная ночь, в которую мне не удалось забыться ни на минуту. Перед глазами так и стоял её образ: короткие светлые прямые и тонкие волосы, голубые глаза, полные губы, просторная блуза с растительным орнаментом, лёгкие летние брюки.
Почти тридцать три года я наивно считала, что отношения партнёров – это нечто совершенно отличное от отношений матери и ребёнка, что мать просто не может не любить того, кого выносила в собственном чреве и через муки произвела на свет. Я действительно верила в это, несмотря на свою жизнь, несмотря на множество примеров своих знакомых из "детдомовской" части нашего пёстрого, вновь отстроенного посёлка.
 
Невольно вспоминались и те мои первые отношения, та похожая на маму женщина...
Тот день, когда она сказала, что не против легковесных встреч и ненавязчивого общения – "но не более". А я-то, дура, в наивные восемнадцать поверила в то, что встретила свою "судьбу", любовь всей своей жизни, и готова была пожертвовать ей всем – даже несмотря на то, что внутри себя всегда ощущала, что она не тот человек, которого я ищу, и что мои чувства к ней вряд ли являются любовью – что это просто зависимость.
 
И другой день, спустя несколько месяцев после нашего разрыва, когда меня всё ещё чудовищно ломало, а я пыталась держаться, но вот она написала мне и предложила встретиться... И я могла бы бездумно согласиться, пойти на поводу у эмоций, но я спросила, чего она ищет – по-прежнему развлечения или всё же "серьёзных отношений".
Она расплывчато говорила что-то о проблематичности встречаться открыто, о невозможности жить вместе... Я была дико от неё зависима, и всё же – я её "послала". Попросила не писать мне больше. Заблокировала. И ни разу с тех пор её не видела.
 
Я выбиралась из этого ада ещё месяцев девять и порой с отчаянием думала, что прошлое никогда окончательно не оставит меня в покое. Много писала, чтобы "выкричаться", хотя не сразу обрела эту способность; ощущала себя одним из тех "Тридцати трёх уродов", о которых писала Л. Зиновьева-Ганнибал... Но прав был мудрый царь Соломон: проходит всё, и такой мамин отъезд тоже рано или поздно забудется.
Тем более что эта ночь всё равно уже прошла, а вслед за ней наступило новое утро.
 
Хуже было бы другое: если бы я остановила её вчера, она бы так и продолжала издеваться надо мной дальше. Но я больше не хочу этого испытывать. И если человек – любой! – не желает, не может быть с тобой "безусловно", за него не нужно цепляться.
В эту ночь я решила, что больше мне не стоит "поддерживать с ней отношений". Никаких. Что, как и в тот первый раз, пришло самое время отпустить из своих жизни, головы, Подсознания эту мою самую большую и самую больную любовь, которая всё равно никогда не получит ни понимания, ни ответа. Что настало время отпустить свою мать.
 
*
 
...Через несколько дней, когда станет чуть легче дышать и воспоминание об объезде матери больше не будет причинять такой боли, я попытаюсь поговорить со Светланой.
Как будто почувствовав, что пора подводить итоги, я всё скажу ей прямо.
 
"Послушай, я знаю, что ты замужем и что у вас ребёнок, но я знаю и то, что ты через силу живёшь с этим отвратительным самовлюблённым шовинистом. Ведь мы встречаемся время от времени четыре года – почему бы не попробовать по-настоящему быть вместе?
Я трезво смотрю на вещи, привыкла решать свои проблемы сама, способна нести ответственность за себя и другого, могу много работать и не жду, что кто-то придёт и сделает меня счастливой. В конце концов, твоя дочь почти взрослая, она сама уже начала влюбляться. Давай уедем на юг, к морю, а по возвращении начнём с чистой страницы!"
 
Я, конечно, не ждала, что Светлана скажет мне "да".
Скорее, просто хотела дописать свой старый дневник и с облегчением закрыть законченную тетрадь.
 
15
 
***
 
20 декабря 2018, 12:00
 
...Как по окончании тех первых болезненных отношений, мне и теперь иногда кажется, что всё это, связанное с детством и "родственниками", никогда не отпустит меня – ни морально, ни физически.
Вот сейчас, например: едва мне удаётся погрузиться в какое-то подобие дрёмы после мучительной бессонной ночи, раздаётся извлекающий меня из забытья звонок на мой телефон; я беру трубку – это бабушка.
 
Я ни слова не говорю ей о том, что нахожусь в больнице, – к чему пожилому человеку лишние переживания? Бабушка произносит пространную и расплывчатую речь о том, что скоро Новый год, и это будет первый "семейный" праздник, который мой брат вместе со своей женой и детьми будет отмечать "по-настоящему", как хозяин у себя дома.
Но только дело в том, что брат временно находится без работы, потому что молодому мужчине трудно терпеть среднюю зарплату и посредственное обращение, а его жена уволилась с работы ещё во время вынашивания их общего ребёнка... зарплата матери почти полностью уходит на погашение кредитов, а бабушкиной пенсии не хватает на всё.
 
Так вот... У бабушки остались кое-какие мои вещи: купленные ею на моё восемнадцатилетие золотая цепочка с крестиком, подаренная мне крёстной на двадцать лет немного поношенная её дочерью норковая шубка и т. п. В общем, их очень выручило бы, если бы бабушка могла их продать, – ведь мне они всё равно не нужны, правда?
Конечно, правда! Я ведь не использую золотые украшения, поскольку искренне предпочитаю серебро. Ну, а шкуры животных не ношу из этических соображений.
 
"Вот и отлично, – говорит бабушка. – За это я пришлю тебе собрание сочинений твоего любимого Пушкина – оно ведь тоже так и хранится у меня; с вырученных от продажи вещей, так уж и быть, выделю немного денег на пересылку". Я много раз просила прислать мне эти книги и даже отправляла деньги, но их тратили на свои нужды.
Мы прощаемся, и я отключаю звук на телефоне. Больше не хочу никого слышать.
"Я хочу всё забыть", "я хочу всё забыть"...
 
...Снова пытаюсь встать, и теперь, слава Богу, всё получается гораздо более удачно – по крайней мере, обходится без мучительной рвоты.
Мне удаётся не только сделать несколько глотков воды, но и удержать их в себе.
 
Если дальше всё пойдёт так же хорошо, вскоре я смогу съесть пару долек мандарина. Уже не в первый раз жалею о том, что перед тем, как уехать на "скорой", я не положила в свою сумку хоть немного фруктов, опасаясь, что через боль не смогу сама их донести.
"Разве к тебе никто не приедет?" – спрашивает женщина с соседней кровати.
 
Нет, моя заботливая соседка, никто не приедет ко мне. Я, конечно, могла бы "поставить на уши" кого-нибудь из нескольких своих хороших друзей, но знаю, что перед Новым годом у всех полно своих забот, а я не привыкла создавать людям проблемы.
"Ну, тогда я попрошу своего мужа купить для тебя пакет фруктов, когда он в следующий раз поедет ко мне". Конечно, это было бы замечательно; деньги я отдам.
 
...Я иду в туалет, где по окончании "процедуры", отходя от боли в боку и спине, некоторое время стою над холодной белой раковиной, подставив руки под струю воды.
В голове зачем-то мелькает мысль о моих родных – прежде всего, о матери. Я с отвращением отгоняю эту ненужную, бесполезную мысль, вытесняя её обратно в Подсознание, откуда она зачем-то всплыла. Хорошо, что в туалете хирургического отделения на стене над раковиной нет зеркала и я не вижу своего лица в этот момент.
 
Мне невольно вспоминается, как брат немного простыл в поезде по дороге в армию и в первую же минуту после получения от него смс об этом мать отправила меня на вокзал за билетом, собираясь бросить дом и работу и помчаться к нему за две тысячи километров. Как же, ведь брат всегда говорил, что в нашем роду мужчины не живут долго (какие серьёзные мысли в голове у него, такого молодого, но вдумчивого не по годам!), а потому нужно успеть в юности и молодости пожить "полнее", в своё удовольствие.
Что ж, к своим тридцати трём с небольшим годам я перенесла уже три полостных операции, и ни разу никто из "родных" не приезжал ко мне поддержать или помочь.
 
А потом к чему-то откликаются в памяти те высокопарные, наигранно-трагические слова, которые бросила мне мать в свой последний приезд: что я равнодушная, не способная посочувствовать и, тем более, помочь кому-то эгоистичная блудливая тварь, которая вечно "шарится" где-то далеко и никогда даже не поинтересуется её здоровьем и состоянием, тогда как брат – заботливый и внимательный; он всегда будет рядом, и в трудную минуту именно он подаст ей пресловутый стакан воды. Она даже не знала, что в юности я дважды пыталась "свести счёты с жизнью". Не могла бы предположить, что я сдаю кровь и плазму. Когда однажды, лет в двадцать, она случайно увидела свежий след после кроводачи у меня на вене, то первым делом подумала, что я конченая наркоманка!
Ни у моей матери, ни у брата никогда не было серьёзных проблем со здоровьем (говорят, они бывают только у нелюбимых детей). Кроме роддома и единственного раза в инфекционной больнице со мной в раннем детстве, мать ни разу не лежала в больницах.
 
Хех. После второй операции (она тоже была срочной и на ночь глядя) мне жутко хотелось пить. Наркоз был общим, и пить позволялось почти сразу. Оставляя меня на ночь одну в палате реанимации и уходя в сестринскую поспать, уставшая дежурная медсестра налила мне в пластиковый стаканчик простой воды, вставила туда трубочку и сказала, чтобы я каждые полчаса переворачивалась с боку на бок, а если захочу пить, чтобы сама дотягивалась до трубочки. Так я и делала, то и дело проваливаясь в сон, но каждые полчаса аккуратно просыпаясь, делая глоток воды и перекладываясь на другой бок.
Здесь, в этом туалете хирургического, наутро после третьей операции, я наконец-то могу – может быть, впервые в жизни – выпустить из себя те слова, которые всегда кипели во мне, но которым никогда не позволялось выбираться наружу: я ненавижу свою мать. Не дай Бог, чтобы мои дети когда-нибудь испытали что-то подобное по отношению ко мне.
 
*
 
...Известный медиум Сергей Ратнер считает, что мы ничем не обязаны родителям:
"На ментальном уровне ни у кого из нас и родителей-то нет. Мы просто выбрали для себя вот этих двоих, чтобы спуститься вниз. И вполне возможно, что мы и знать-то их не знали никогда. И мало того, возможно, прожив эту жизнь, больше никогда и не встретимся.
Поэтому правильные взаимоотношения между людьми возникают тогда, когда все друг друга понимают. Один не строит препятствия, а другой, если уж ему построили какое-то препятствие, без осуждения пытается осознать, что нужно сделать для того, чтобы это препятствие исчезло". ("Начало. Вход в мир энергии")
 
Мы сами выбрали этих людей, чтобы прийти на землю для решения своих задач.
Не знаю, как можно научиться любить себя, если с детства встречаешь по отношению к себе только неприязнь, презрение и агрессию. Но если понимать в таком контексте, наши родители действительно имеют некоторое право не радоваться нашему приходу.
 
А в Хо'опонопоно (древней гавайской практике, которой я с переменным успехом занимаюсь уже около пяти лет) говорится, что для отпускания любой проблемы из своего Подсознания достаточно сразу, как только мысль об этой проблеме появится в голове, а лучше постоянно, "в фоновом режиме", произносить про себя или вслух четыре фразы:
"Мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня. Благодарю Тебя. Я люблю Тебя".
 
Когда у меня время от времени невольно возникает мысль о моей матери, всякий раз я честно стараюсь применить к этой мимолётной мысли указанный Инструмент.
Но точно так же, как с двадцати лет мой язык не поворачивается для того, чтобы произнести слово "мама" по отношению к родившей меня женщине, я физически не могу проговорить при мысли о ней и ничего из этого списка – кроме, пожалуй, фразы "Мне очень жаль".
 
Иногда я думаю, что было бы прекрасно проснуться однажды утром в состоянии амнезии, чтобы ничего больше не помнить, ни о чём из прошлого больше не думать и не руководствоваться в своих дальнейших поступках болезненными впечатлениями детства.
Не знаю, достаточно ли для Очищения той единственной фразы, которая мне даётся, но мне на самом деле хотелось бы избавиться от мыслей о своей матери. Впрочем, у меня есть ещё один, собственный, способ. Для меня написать – значит отпустить на свободу.
 
...Вчера вечером, когда оперировавший меня хирург сказал: "Не переживай, скоро всё это заживёт, мы тебя выпишем, и за тобой приедут..." – и я ответила, что за мной никто не приедет, он неподдельно удивился: "Как же ты после операции будешь сама добираться по гололёду? У тебя хотя бы будет возможность вызвать такси?" А после разговора добавил ещё перед тем, как скрыться в лифте: "Тогда ты должна сама себя беречь".
Что ж, хорошо, я попытаюсь.
 
...Когда ушёл мой отец, его мать, моя бабушка, вынужденная все последние годы оплачивать его лечение в наркологическом диспансере, испытала невероятное облегчение.
У меня есть основания думать, что если бы что-то произошло со мной, мои родные не слишком расстроились бы: я довольно глубоко изучала психоанализ и могу сказать, что это далеко не случайно – что маму всё моё детство преследовал иррациональный страх того, что я могу утонуть во время купания (вода, по З. Фрейду, связана как раз с процессом внутриутробного развития и собственно рождением; я до сих пор боюсь воды и не умею плавать, хотя родилась и провела свои ранние годы у самого моря), а когда я стала чуть старше, ей почему-то постоянно казалось, что я должна задохнуться во сне.
 
И, кстати, в юности, ранней молодости мне действительно нередко являлись сны, в которых я задыхалась, или у меня останавливалось сердце, или же меня полностью парализовывало, так что я не могла пошевелиться, – и всякий раз я пыталась позвать маму на помощь, но у меня не получалось; она никогда не слышала меня, ни разу не приходила.
Позже в подобных видениях маму в качестве "спасительницы" заменила другая женщина, а лет после двадцати пяти (когда я уже уехала из дома и когда, по С. Ратнеру, происходит энергетическое отключение от родителей) я перестала видеть такие сны.
 
...Нет уж, достаточно; теперь я надеюсь жить "долго и счастливо".
В конце концов, я же прекрасно знаю по прошлым операциям, что самое трудное – пережить первые сутки. Дней через пять-семь снимут швы, через три-четыре недели боль фактически перестанет ощущаться, через полгода всё это перестанет мне сниться, а уже через год даже мимолётная мысль о произошедшем больше меня не потревожит.
 
Одна респондентка, которая, в силу своей развитой фантазии и в соответствии с собственными потребностями, в процессе переписки окружила меня романтическим ореолом и искала во мне исключительно "возвышенности и утончённости", случайно наткнувшись в моей прозе на кое-какие эпизоды из моей насыщенной событиями жизни, с ужасом воскликнула: "Девочка моя, я не ожидала увидеть столько грязи и проблем!"
А другой мой знакомый (из "реала"), начитавшись откровенных юношеских рассказов, однажды ночью "под впечатлением" прислал мне сообщение: "Машка, два часа ночи, и я в шоке. От боли, крови и твоих многочисленных “случайных попутчиков”".
 
Что ж, мне не в чем перед кем-то оправдываться.
Как смогла, я выжила и выстояла – правда, почти как у М. Каннингема, "оставшись, вероятно, не вполне уцелевшей". Неизвестно, что было бы с другими. Даже если кто-то сочтёт меня "чудовищем", я, по крайней мере, предприняла попытку показать, откуда они берутся. Да и вообще, как я написала СВ, "на самом деле я не такой монстр, как кажется".
 
И теперь мне есть ради чего в очередной раз выкарабкаться.
Вернуться домой, нарядить ёлку, наготовить салатов. Отметить Новый год, по традиции непременно поздравив с ним Ирину, Елену и Светлану. А потом задаться новой целью и начать неуклонно стремиться к ней, "развлекаясь" творчеством, грёзами и снами.
 
...Кое-как, по стене, я возвращаюсь в палату, где меня ждут на тумбочке остывший чай, подаренный соседкой мандарин и нетронутая с завтрака манная каша.
Тошнота, кажется, отпустила – думаю, что теперь я смогу немного позавтракать...
 
(Январь, июнь 2019)