LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Порочная эстетика (Часть 2 полностью, конец Книги 1)
http://lesboss.ru/articles/80873/1/Iidiiay-ynoaoeea-anou-2-iieiinoup-eiiao-Eieae-1/Nodaieoa1.html
Mia Kenzo
Высшая мудрость заключается в том, чтобы знать, что мы ничего не знаем
 
От Mia Kenzo
Опубликовано в 28/08/2020
 
Бледные ягодицы несут два замысловатых рисунка. Покрасневшие полосы в слиянии со столь же зардевшимися пятнами. На живом холсте плоти. Единстве. Переходящем в изгибы поясницы и хребта. По каждому позвоночку... Смешанная магия её полуулыбки, когда шутка про пороки Бэмби - с всклокоченными, тогда ещё длинными, волосами, - была всё же весёлой. Теряемых и обнаруживаемых под кожей. Её нервное неуклюжее вылавливание пакетика чая, с досады влезая пальцами в кипяток, потому что "не дождёшься!"...

Ягуар южных степей
Майское утро бунтарским солнцем разливалось из-за горизонта, обещая жаркий и душный день. Но пока в воздухе царила та свежесть, что дышала оживающей листвой в длинных тенях высоток. Монти натягивал поводок, стремясь к газону объять все умопомрачительные сюжеты запахов. Стоя у подъезда, Яна застегнула лёгкую спортивную кофту. Её ноги в кроссовках сами тронулись в плавный бег трусцой.

«Другая» физика. «Другие» измерения. Ей было лет четырнадцать. Танцуй в темноте. Единством «тела» и «души». Ритмы волнами битов. Шаманы провозгласят смерть и перерождение. Они расскажут грозному лесу, что не убоятся острых когтей. Быть разодранным диким зверем. Они расскажут не об упоении смелости, но о страхе и его преображении. Дыхание сквозь цепочки погибающих в движении клеток. К новому осознанию повлечёт птица. Яна увидит крыло в глубоких ударных битах тёмной комнаты на стене. Она закроет глаза. Но вместо того, чтобы исчезнуть, птица — вот уже обозримая целиком — распахивает сильные крылья и парит на скорости, открывая небесные иссиня-выразительные просторы, возносясь над полями и над лесом с шаманским костром. Всё это — в непрекращающемся физическом движении, становясь огнём, птицей и ягуаром южных степей.

Яна бежала уже второй круг по парку, то и дело подёргивая поводок. Монти норовил сделать остановку у каждого дерева. Впрочем, на втором цикле проявлял больше смирения к ходу вещей.

«Другая» физика. «Другие» измерения. Разбей своё сердце. Оно должно родиться заново. Не говорите про астралы — без жизни они тупиковы. Во всей бесконечности нор. Не говорите высокие слова — они только слова. Не говорите про «свет» в отколе от чувств — это только название. Экзистенциальной пустоты. Назови «абсолютом», но суть не изменится.

После третьего круга Яна, наконец, перешла на шаг. Монти не знал предела радости: все кусты и деревья теперь его.

«Другая» физика. «Другие» измерения. Мироздание дышит. Время ускоряется и пульсирует. Оно замедляется и растягивается — попробуй пробыть в полной темноте и сенсорной изоляции хотя бы с пару недель. Там не остаётся ни слов, ни мыслей, ни образов. Только пустота и таящаяся жизнь над бездной. Ничто нигде не начинается и не кончается. Сам смысл перестаёт иметь смысл. Ибо для него должно быть хоть что-то внешнее. Ни пользы, ни красоты, ни желаний. Ибо нет воплощения для них. Нет нужды самой мысли, и она расплывается в ничто. Там не остаётся ни добра, ни зла. Ибо не к кому и не к чему их применить. Нет и времени — ибо вне всего нечем его измерять. Вечность теряет свои свойства определения, ибо нет разницы между минутой и тысячей лет. В мгновении рассасываются прошлое и будущее, ибо нет изменений между первым и вторым.

Так выглядел абсолют до того, как был сотворён свет, земля и материализация жизни. Только в воплощении всё обретает пользу, время, красоту и желания. Только в материализации начинают существовать добро и зло. Только в ней появляется сам смысл света. В любом его значении.

Вот, что обнаружила Яна в четырнадцать лет, пробыв в сенсорной изоляции две недели. Надо сказать, опыт затевался с другими целями. Яна ожидала ощутить яркость птицы и пройти в «другие миры». Однако отколотые от самой сути жизни, образы, наоборот, тускнели и становились бесформенны, пока не растворились совсем. Уже позже Яна поняла, что «другие» измерения не могут быть отделимы от всего сущего, называемого «суетным» и «мирским». В этом, как она считала, крылась основная ошибка всех «астральных кротов», «духовных учителей» и «гуру», провозглашающих «свет» — вне его прямого смысла и назначения — и ведущих, по итогам, в экзистенциальный тупик по «управлению чувств». Ведь именно последние, при всём противоречии свободы, давали истинную возможность расширения сознания в постижении многомерности.

Ксюша уже проснулась. По возвращении Яна нашла её на балконе. В ажурной полупрозрачной сорочке, в утреннем свете, молодая женщина пила кофе. Казалось, она не замечала льнущего к её обнажённым ногам ягуара южных степей…

Пара минут, блядь
Кричал воздух, выходя крадущимися лучами света из открытого окна и забираясь полусолнцем на радужку голубых глаз. Так тихо, что до оглушения. Так громко, что до высоты гулко. Немного накренена голова молодой женщины. Недлинные, но уже порядком подросшие светлые волосы. Лёгкая усмешка на её губах. Мягкая прекрасная линия, где таились все мантры рассветов-закатов.

— Скажи, правильно ли я поняла... Ну, так,... для уточнения... — с беглой иронией вещала Ксюша. — Там нет ни воды, — она отогнула один палец. — Ни электричества, — второй палец добавился к первому. — И домик этого твоего друга достался ему от деда, который давным-давно не посещал те заманчивые рощи. А потому там может быть... что угодно, — третий палец отлучился от ладошки. — Так? Погоди-погоди, не отвечай!... Например. Крысы? М-м, это же прелестно! — со смаком продолжала Ксюша, казалось, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. — Итак! Мы правда хотим к этим чертям на кулички?
— Насчёт воды. Там есть озеро, — стоя напротив сидящей Ксюши, Яна загнула ей один выставленный палец. — Я сомневаюсь, что крысы устроили там курорт, ибо не “all inclusive”, — второй палец направился обратно к ладошке.

Глядя на третий палец, Яна застопорилась.

— Электричество? — игриво напомнила Ксюша с возобновляющимся энтузиазмом.

Яна улыбнулась краем губ и в тот же миг опять посерьёзнела.

— А ты сама хочешь поехать со мной? — спросила она.

Ксюша с пару секунд смотрела в её немигающие глаза.

— А у меня есть выбор? — наконец, произнесла она.
— Нет, — тихо солгала Яна.

И ничто не было так важно. Честнее этой бесчестности. Слова — это только слова. «Отрави меня ядом своего голоса — я скажу всё, что ты захочешь. Покажи мне сны, которых я бы никогда не увидела. И если ты будешь моим наркотиком, я никогда не захочу выздороветь. Если разорвёшь каждый мой нерв, я перестану быть человеком, но буду предана тебе до чёртиков».

— Значит, мы поедем, — согласилась тем временем Ксюша. Взяв чашку с низкого столика, она отпила кофе, продолжая смотреть на Яну.

Капля упала на коврик, и молодая женщина неловко загородила намоченное место ступнёй в тапочке. С уст Яны едва не слетело журящее «оленёнок». Однако Ксюшин взгляд оставался неотступно недвижим. Под полупрозрачной ажурной накидкой-сорочкой проглядывали напрягшиеся от утренней прохлады соски. Когда десятки микро-эмоций успели смениться на Янином лице, голубые глаза оставались непоколебимо упрямы.

— Что за друг? Я его знаю? — поинтересовалась Ксюша.

«Кирилл», — представится загорелый брюнет с бритыми висками. Он подхватит сумку из рук Ксюши и уложит в багажник поверх других, стараясь уместить компактнее. Обернётся знакомить других. Рыжеволосый короткостриженый и вытянутый — Гена. Его девушка — Таня. Она с крашеными чёрными волосами и голубыми глазами; не очень ладные природные данные, однако, с лихвой компенсируются боевым макияжем и сексапильной подачей. Света, пассия Кирилла, представится сама. Она с каштановыми волосами, отдельные прядки которых крашены в песочный; с узкими чертами лица и умными зелёными глазами. Её Яна уже видела. Гену с Таней — впервые.

— Нет, ты его ещё не знаешь, — отвечала Яна. — Мы жили в одном доме, учились в параллельных классах. Правда, он сильно изменился.
— За двадцать лет? Да неужто?
— Ну, если сравнивать забитого худосочного парнишку-очкарика с брекетами — и теперешнего татуированного мускулистого парня... Пожалуй, чуть больше, чем можно было ожидать.

«Очень приятно», — машинально отзовётся Ксюша. В свободной футболке и лёгких штанах, даже под мешковатостью не скрываются достоинства её фигуры. Яна заметит, как при попытке пошутить шрамик под глазом Кирилла дёрнется. Признак стеснительности, так и не ушедшей до конца. Теперь рядом с ним довольно интересная девушка, но Яна практически не встречала мужчин, которые могли бы спокойно реагировать на Ксюшу. Мужчин? Пара Яниных подруг, не сговариваясь, тянули руки к Ксюшиной коленке. При них молодая женщина выглядела нежной и податливой скромницей, — они понятия не имели о её едком независимом нраве. Даже чрезвычайно обескураживались, когда их руки, как прибыли, так и убыли с колена. Ни по выражению лица Ксюши, ни по поведению было не определить, что вообще что-то творилось под столом. Лишь странность подруг. Наверное, Яна бы никогда и не узнала, если бы Ксюша не рассказала. Впоследствие подруги приводили разные причины своему поведению.

— А ты изменилась? — живее задалась Ксюша.
— Говорят, что да, — опершись о подоконник и скрестив ноги, Яна доставала из пачки сигарету. — Фотки не покажу.
— Сильно?
— Ну... — Яна закурила. — Наверное, да.
— Покажешь фотки? — хитро заронила Ксюша, заглядывая исподнизу.
— Я же только что сказала, — категорично фыркнула Яна. — И вообще, — отложив сигарету на пепельницу, она наклонилась к Ксюше. — Слишком много вопросов, — целуя в губы, ласкала рот, словно желая истребить неудобную его неугомонность.

Сладкий мстительный. Жадный плотоядный. Наглухо животный. Нежный, как сто лепестков. Чарующий, как тысяча сказок. Волшебный, как...

— Яна, — выдохнула Ксюша, когда их губы разомкнулись.
— Нет, не говори, — одной рукой Яна затушила сигарету. Одновременно повлекла женщину с балкона. — У нас ещё есть пара минут...
— Пара минут, бл*дь?... — Ксюша уже валилась под Яной на диван, коленки по сторонам от её талии. 

2-3. Вся загвоздка в том
Вся загвоздка в том, что демоны не перестают шептать адовым пламенем. Что ты хотела? Поставить её на колени. Не дать ей воздуха, чтобы она не знала жизни без тебя. Украсть её безмятежность и равновесие. Заменить их лилиями нескромности желаний, поглощающими как хищный цвет. Переваривающими, стягивающими, не позволяющими вырваться. Что сейчас? Ты и забыла, как жаждешь быть ужаленной. Отданной. Сотворимой для утоления вползающего голода. 
 
«Хочу быть униженной», — произнести это мимо всякой гордости. Без языка повернётся. Кошкой, ищущей беды на карнизе последнего этажа. Мотыльком, летящим на свет кончика булавки энтомолога. Взором уколотых в живое зрачков. 
 
Прочтёт ли по ним накопленное. 
 
Пара минут разрослись в жаркую прелюдию, шатко спотыкаясь на ровном месте и стукаясь о косяки. Сменена локация с дивана на кровать. Ягодицами на простынях, руками обнимая за шею. Ксюша затаила дыхание, когда ощутила, к чему всё идёт. Движется нагло и нежно, без разрешения путая берега и охочие планы. Большим предвосхищением предваряясь к неизведанным границам. Замирая от одновременного страха и стыдного влечения, взором уколотых в живое зрачков Ксюша задавалась вопросом, что прочтёт в них женщина.
 
Надо же было тому случиться, чтобы теперь пропадать так. Скинуты ткани. Нити воспоминаний, канаты опыта. Ксюша почувствовала неожиданное расслабление в бёдрах, давая покорению более свободный раскрой.
 
Не жаль.
 
Надо же было такому случиться, чтобы теперь пропадать, как жертвоприношенная, позволяя проникать в непозволительные места. Больше того — позволяя жаждуще, расслабляясь против воли.
 
Не жаль. И речь даже не про физическое, доступ к чему мог бы сватать один парень иному. Ксюша отлично представляла: скажем, подвыпивши, пошла бы на эксперимент и с другой мало-мальски симпатичной особой. Нет, речь не о принципиальной неприкосновенности интимных зон. Но пропадала глубже, словно в захватывающем пророчестве, написанном под её кожей и начинающем мерцать-проявляться огненными буквами с опрозрачневеющего покрова плоти. Застели постель и набрось покрывало обратно.
 
— Я хочу ещё, — вся паскудность в том, что Ксюша произнесла это раньше, чем успела подумать о степени вероятных болезненных следствий. — Бл*ть, — сумбурное ругательство смялось в непослушных губах. Оцепляющий ужас от собственной податливости рождал смятение на грани отчаяния и странной радости. Даже кайфа. 
— Тише, тише, — уговаривали над ней тёплым дыханием и чуткостью продолжающегося, впрочем, хода. — Ты сама не понимаешь, о чём просишь...
— Я хочу ещё, — повторила Ксюша, почти дрожа. — Всё от тебя хочу. Неужели ты не понимаешь? Просто возьми... О-ох, — следующий рывок понудил проглотить слова. — ...Ненавижу тебя, — тихо-тихо прошептала она, не способная на голос сквозь неосознаваемый плач. — Не-на-ви-жу... Пожалуйста, больше.
 
Но движение прекратилось.
 
— Ты плачешь? Тебе больно? — обескураженность тона не оставляла сомнений.
 
Все правильные люди — ненастоящие. Моральный анабиоз приводит к личностному застою и смысловой коме. Именно такой увидела сейчас Ксюша неуверенную над собой персону. Черты лица, вмиг обратившиеся чужими. Неужто для неё, для этой женщины полагалась кульминация самоотверженности, шевелящая вены?
 
Секунды замешательства хватило, чтобы обрубить всё. Краски былой прелести схлынули мгновением, обернувшись серостью и заурядностью. Сброшена пелена с глаз. Всё стало неприятно, безвозвратно топя свет эмоций в тенях обыденности солнечного утра.
 
— Выйди, — процедила Ксюша. — Выйди, я сказала.
— Успокойся, — недоуменно звучало в ответ. — Сейчас... 
 
Наконец, Ксюша повернулась на бок, подводя колени к себе. 
 
— Уйди, — выдавила она, прогоняя инертную сопереживательность, уж тянущуюся к её плечам.
 
Слёзы досады покатились по щекам. «Она меня любит», — равнодушно подумала Ксюша. Мысль не принесла вдохновения, а скорее уныние и горечь. Хотелось ударить посильнее. Лучше ярость, чем клоака тоскливой обиды. Вся загвоздка в том, что демоны не прекращали шептать адовым пламенем. Они не перестанут.

2-4. Гравитация
Два дня пролитых слёз. Два дня неположенных выходных, проведённых в бойкоте спроса. Никому не отвечать, ни с кем не разговаривать. 
 
Два дня на точку. «Всё кончено».
 
Бледная. Решительная. Непреклонная. Ксюша вошла в переговорную. Белые стены и немые красноречивые постеры встречали её холодно, как бездомную. 
 
Ещё сидя в машине, смотрелась в зеркало, не узнавая себя. Не прошлая и не новая. Удивила не бледность кожи — отсутствие слёз. Перманентная влага, некогда утратившая характер соли, прижилась бесконтрольной и ингерентной волей. Сколь мало требуется времени, чтобы думать, что никогда не кончится. Уже не вспомнить, как стала лить пресностью. Сколь мало требуется времени, чтобы забыть, как выглядишь при полноте сил и оптимистичных стремлений. Блеклое подобие прошлой себя — не новая. Сколь мало требуется времени, чтобы воспринимать удушение болью как природный фактор бытия. Другая?
 
Не прошлая и не новая — теперь она никто. Как никому, ей ничто не боязно.
 
Не стращайте прозаика — он лишён поэзии. Пугала для лириков. А сжечь бы дотла белые стены, вместе с постерами, и услышать флейту нового снега.
 
Возле переговорной с Ксюшей поздоровался молодой человек из её команды. Сотрудник фирмы, которого она видела чуть не каждый день в офисе. Дьявол, как его зовут? Но к чему имена, если разрывается сердце тупым гоном? Не важно, как зовут ту девушку. Или эту. По сути, кроме своего, Ксюша отлично помнила лишь одно имя в просторной белой комнате переговорной.
 
Прозаично. Разбирали наработки. Активно обсуждали всем составом.
 
«Всё кончено», — так решила Ксюша за два дня. Теперь она смотрела перед собой, почти не принимая участия в дискуссии. Жребий брошен. Так звучало её чувство, сокрушительно и бесповоротно. Разве имело что-то ещё смысл? Но почему, касаясь зелёного взгляда, снега таяли, а душу разрывало на куски, с невозможностью болевой пустоты? Не заполнить, не притянуть обратно гравитацией.
 
— ...Нас не погладят по головке за столь откровенный... «креатив». Как вы считаете? — на всякий случай обращался мужчина к головам собравшихся. Однако с явным тяготением к двум персонам, имеющим вес последнего слова. Странно, почему раньше Ксюша не замечала за ним этой особенности — теребить кончик блокнота. — На мой взгляд, и креативом сложно назвать.
— Это точно, — тихо ввернула худощавая девушка с высоким пучком, визуально заострявшем скулы. И без того выраженные, последние смотрелись угловато и резко, а пухлые губы — словно пришельцы. Несообразно вздутые — не иначе, как от гормонов для бройлера.
 
«Какой же дебильный пучок», — подумала Ксюша, испытав жгучее желание что-то с ним сделать, сделать непременно нехорошее и исключительно вредоносное. Почему вообще её терпеть? Но уволить Ксюша «не могла», как сказал бы отец. Остроскулая исправно исполняла обязанности и вносила нужный вклад в общее дело. «П*зда», — бессильно проматерилась про себя молодая женщина. 
 
Руководство процессами? Ксюша выступала скорее номинальным менеджером, принимая решения, которые ожидались. Никоим образом не омрачить отца и не дать повода его малейшему разочарованию. Будто всевидящее око вечно наблюдало за ней и сторожило от необдуманных действий. Ксюша давно ощущала, что на её месте имел бы тот же успех каждый третий или даже второй мало-мальски посвящённый в сферу человек. Он принимал бы те же решения, руководствовался теми же правилами и прибегал к тем же принципам. Ничто не отличало её как личность, уникальную и превосходную. Она была словно тенью бизнеса, хоть большой-значимой, и всё же шестерёнкой в системе. Но тут же, сразу, оглядевшись, она думала, как тупы все вокруг, не видящие и не осознающие столь явного. Иначе что бы они здесь все делали? Или не тупы и осознают? Но тогда они все смеются над ней. Снисходительно ухмыляются её горделивым замашкам, смотрят как на нерадивое дитя, возомнившее из себя бог весть что.
 
— Да-а... Дмитрий? Димо-он, картонки лучше, конечно, — надменно проворчал густым басом мужчина, отменная глыба мышечного роста. Его серьёзные мохнатые брови выглядели хмурыми сами по себе, тем уничижительней к подразумеваемой шаблонности. Вряд ли случайно он прокрутил созвучие «come on», сыграв с именем оппонента.
— Пожалуй, я вынуждена согласиться с Дмитрием, — задумчиво сообщила зеленоглазая, поддерживая первого оратора. — Ксения Валерьевна, а вы что скажете?
 
Ксюша молчала. Она ровно оглядывала собравшихся, словно вопрос не висел в воздухе. Или не существовало особы, задававшей его. Краем зрения заметила, как зелена, смятенная конфузом, ищет точку опоры и надежды объяснений, словно бык на скотобойне.
 
Паузу нарушил дотоле молчаливый персонаж, сидевший поодаль, ближе к концу длинного стола.
 
— Сегодня мой сосед сбросился с окна, — произнёс он в глухой тишине. Слова звучали с чёткой стойкостью мрачного смысла внушительно. — Это не креатив, это чернуха, извините.
 
Тогда Ксюша сказала:
 
— Хорошо. Мне нравится.
 
Чем скорее на неё обратились удивлённые взоры, тем больше она укрепилась в верности бесливого куража, получая странное от него наслаждение, запутывающего на себе гравитацию.
 
— Пускаем на доработку, — определила Ксения Валерьевна, не интересуясь и не спрашиваясь мнением никого, в том числе равноправной главы фирмы-партнёра.

2-5. Одуваны и подошва
У Яны была подошва. Крутая. Ну, та, на которой ноги ломают. Вообще-то создатели революционной технологии рассчитывали на иное. Специальный окат был призван укреплять тонус мышц при простой ходьбе. Эффект основывался на необходимости тела держать равновесие. Другой вопрос, что не у всех получалось. В итоге, подошву давно как сняли с производства. Не продавать же с биркой: «опасно для жизни». Однако к тому времени Яна уже стала счастливой обладательницей замечательных кроссовок — из плотной кожи и почти непромокаемых. А благодаря тому самому окату, создающему возвышение, они оказались идеальны для прогулок с собакой в дождливую погоду. Лужи — нипочём. Сверху льёт — всё ок. Почти никогда не подводили. Особо океанические случаи не в счёт.
 
В пасмурное утро, под взрослый дождь, Яна вышла на крутой подошве. Даже Монти, промокший до последнего длинного волоска, когда отряхивание не помогало, уже рвался домой. Но Яна не унималась.
 
— Нет, Монти, ты будешь гулять, сукин сын, — настаивала она. — Думаешь, мне хотелось подниматься из тёпленькой кроватки? Гуляй, скотина. Вон там ещё кустик. И вон там.
 
Понуренный, пёс плёлся к размашистым растениям. Выглядел он как жалкая половая тряпка, грязный и потяжелевший от пропитавшей шкуру влаги.
 
Дождь падал с неба. Очень и очень сильно. Трудно представить вчерашний день, весь в солнце. А теперь. Здесь холодно и мрачно. Трудно вообразить, что через каких-то несколько часов асфальт почти просохнет, оставляя лишь небольшую память из островков воды. 
 
Яна помнила, Яна знала. «Всё пройдёт», «и это тоже». Яна помнила, Яна знала. Яна не из тех, кого сгибают. Яна не из тех, с кем играют в игры. Она сама себе правило. Она сама себе начальник. Она сама себе слово, сама себе ровное дыхание. И даже тогда, когда уходят, не попрощавшись. Когда пытаются сделать из неё жертву, она выходит не дичью, но зверем. Кто бы знал, чего ей это стоило, не терять человеческое лицо.
 
Грязь, которая липнет. Она пытается взрастить и дать новые зачатки. Лет дцать назад. Сколь было бы проще не реагировать тогда или реагировать иначе. С высоты нынешнего опыта казалось таким дешёвым, таким незначительным, таким фальшивым. Будто вовсе не с ней. Никогда. Но тогда... Тогда она только училась. Проходить через грязь и идти дальше. К собственному свету. Она не знала, просто верила. 
 
Яна понимала, что изменения неизбежны. Она знала это ещё тогда, когда сидела, взявшись за голову в окружении белых стен и задавая вникуда и никому вопросы. С того момента её устаканенный, пышущий ровным цветом мир начал рушиться. Ещё недавно ей чудилось, что она всё себе придумала — надвигающиеся препоны, экстремумы виражей, предвосхищение переворотов: настолько всё гладко шло. Не секрет, люди любят проблемы. Стоит ли их искать? Должен ли воздух сотрясаться в накатанной реальности? Если всё счастливо и долго. И вот, когда она уже решила, что благоразумие распахнуло паруса на ладный курс, ветер переменился.
 
Гроза ожидала в середине мая. Она разразилась резко, после обманчивой парильной жары и благоухания распустившихся бутонов.
 
— Проклятые одуваны! — вещал в трубку Валера, доблестный воин один в поле, вооружённый газонокосилкой против полчища желтоглавых исчадий. — Вчера их косил. Сегодня просыпаюсь, опять все двадцать соток усеяно. Наташка ещё; вчера плачется: «Оставь хоть один». «Хрен там! — я ей говорю. — Все скошу!» Косил, косил. И вот на тебе!... Блин, их косилка не берёт, мелкие гады. У меня газон уже три сантиметра от земли, так они ещё меньше. Да что там три, два с половиной!...
— Приспосабливаются, — в такт усмехнулась Яна, не больно веря цифрам. — У вас не было дождя? — удивилась она.
— Не-а, — сообщил друг. — У вас был? Видно, мимо прошёл.
— А Наташе один одуван зачем нужен был? 
— Так они от укусов пчёл и ос, не знала? Надламываешь стебель и соком. Отличное средство, — на другом конце. — Тьфу. Пойду за лопатой.
— Скажи, как у вас с Наташей? — полюбопытствовала Яна, хотя её вопрос не совсем походил на «между прочим».
— Хорошо, — раздалось в ответ. — А что?
— Косил бы ты одуваны, если ничего не случилось?
 
Яну больше тяготило, что, оставив свою дочь «на поруки» перед отъездом, теперь Валера вовсе не проявлял к теме интереса. Мало сказать, что не допытывался, не расспрашивал и не требовал детальные отчёты — желательно с видео, — вообще ноль.
 
— Мы беременны, — огласил Валера без перехода известие.
— Ты шутишь? Вот так на! Здорово! — Яна, приходя в себя, готова была излиять ещё тысячу синонимов, но вовремя остановилась. — Это же радостная новость, да?
— Да-а, — протяжно отозвался Валера. — Нет, радостная конечно. Очень!
— Что не так?
— Почему что-то не так? Всё хорошо!
— И ты косишь одуваны.
— Да. Я кошу одуваны.
— Косишь одуваны, — повторила Яна. — Будто от этого зависит судьба человечества.
— Чёрт. Мне одуваны покосить нельзя? — сквозил вызов.
— Вряд ли ты их косишь с зазором на то, чтобы ребёнок узрел идеальный газон и потопал по нему нежными ножками. Дело не в этом, верно? Что тебя мучает?
— Яна, — выговорил мужчина на другом конце. — Ладно, — он вздохнул. — У меня плохой опыт воспитания детей. Я помню, как было с Ксюхой, весь этот куриный бред... Да ну, не хочу поднимать!
— Ты про прошлую свою? Наташа не такая.
— Давай лучше приезжай, поболтаем. Разговор не для телефона... Если у тебя найдётся время, офф-стёб.
— Хорошо, — согласилась женщина. — Я позвоню заранее.
 
Яна помнила, Яна знала. Яна помнила, как выглядит отсутствие вкуса и игнорирование норм. Опаздывая, она не собиралась явиться на собрание в кроссовках и выглядеть подростком, пусть «креативно» давая отсылку-намёк на проект спортивный. Она отзвонились по «переносу времени» и теперь ехала после душа, отмыв псу лапы, просушив его и себя. Включив в машине громкую связь и не снимая кроссовку со сложной подошвой, с которой было бы опасно управление, выдерживала банально адекватный тон.
 
***
Сидя за длинным столом переговорной при деловом костюме, Яна всё ещё чувствовала себя в кроссовках. На крутой подошве. Как подросток, не сумевший сбежать от проблем. 
 
— Пускаем на доработку, — безапелляционно прозвучала главная из них.
 
Яна в секунду огляделась. Ей же не мерещится? Большинство глаз выражали тот же вопросительный конфуз.
 
«Какая же грязь, — думала она. — Играть в эту игру, кто кого съест. Кто кого на бегу удушит. Кто кого раскусит. И разорвёт в клочья. Ты действительно хочешь в это сыграть?»

2-6. Апельсины
А ты подумай, как все. Перебирая пальцами по прибору управления. А ты подумай, как дышит воздух этой ночной дороги, пронизанный мыслями чужеродными и стирающий их в себе. Свежо, до ближайшего поворота и даже раньше — стирающий. Словно не бывало. Окошко приопущено, и бьёт в ноздри налетающий ветер, необузданный над всеми асфальтами. Вот ведь Валере понадобилось да за городом поселиться. Пусть и на время. Большинство вынуждены копошиться-существовать в пыли Москвы. Валера-Валера.
 
Яна чувствовала накопленную усталость дня, опустошенность моральную, психическую и энергетическую. Для пущего альянса сюда ещё кармическую. Но это было бы совсем страшно. Печально и фантомами фаталистически... Пора стояла не поздняя, но уже притемнело. Что же не сиделось дома, с периной и подушками? На тебе — пустые простыни, пугают хлеще виселицы. И взбрендило отправиться в путь, найти все эти «пробки». Лишь бы до ближайшего поста неодиночества. Вот, что в действительности движило Яной.
 
Валера-Валера. Как пропасть расстояния минула под колёсами авто, уже не помнилось. Он вышел встречать в домашних шортах и непонятном жакете, похожем на женский. Валера вообще был из той категории красующихся мужчин, кто согласен игнорировать гендерные стереотипы, считая, что вещь ему идёт. Коли не дружба в много лет, Яна заподозрила бы всякую латентность, если не откровенно гейские наклонности. Хотя... кто кого знает?
 
Монти спрыгнул на бетонную плиту, будто сном укушенный и не верящий счастью. Наконец, не надо сражаться с приступами тошнотиков, так щедро поддых уготованных хозяйкой, стоит сказать, иногда столь несмышлёной и неправильной. Что с неё взять — кормо-прогулко-заведующая, а всё же самка. Эй, дамы и господа, где тут поссать?
 
— Привет-привет, — обнималась с Валерой Яна. — Ещё раз поздравляю, — первое, что вертелось на языке, кроме ароматного запаха шашлыка.
 
— Спасибо, — глаза его многозначительные прячутся от прямого контакта, тупятся к земле да поводят до макушек хило озеленевших липовых дерев, что высятся за сплошным забором.
 
— Аппетитно пахнет, — в мышцы живота, кажется, проник аромат вздымлённого мяса с паприкой.
 
— Ещё коньячок, салатики, —  подготовленный мужчина.
 
— Звучит как лира! — восторженно и молитвенно: «Явный шашлык не может же быть у соседей?». Именно такими деструктивными формулами мыслила Яна, готовая, в крайнем случае, к обороту «в новые гости». — А что за мясо?
 
— Баранина, — довольно изрёк Валера. — Ты ведь любишь?
 
— Чудесно! — «Не надо идти к соседям».
 
Беспризорные мангал со столом, оставленные в скромном ожидании и встречающие с едва рдеющей надеждой, оживились нарядной суматохой. Валера колдовал вокруг них с паранормальной виртуозностью, словно одарённый партнёр по танцу, упражняющийся для идеального исполнения каждый божий день. Элегантный — не столь одеждой, сколь слаженными движениями. «Perfect family», — вспомнилось Яне выражение Ксюши. У Валеры всё должно быть так: как по нотам.
 
— Тебе не холодно? — поинтересовалась Яна, глядя на его обнажённые ноги и подозревая о распалённости, благодаря которой можно ждать ужина на открытом воздухе. Падал с ляжки прихлопнутый комар.
 
— Нет. А ты что, замёрзла? Такой тёплый вечер!...
 
— Почему-то зябко, — обняла себя руками Яна. В брюках и пиджаке она умудрилась продрогнуть. «Странно. Я же не из мерзлявых», — удивлялась себе. Было зябко и тревожно.
 
— Зря на веранду салаты выносил. Ладно, давай в дом. Поможешь с тарелками?
 
— Конечно, — следовала по стопам на крыльцо. — Слушай, а где Наташа? У неё всё хорошо?
 
— Наташа? — переспросил Валера, будто Яна назвала далёкую знакомую, а не его жену. — В Москве. Работает.
 
— Ого. И давно?
 
— Что давно? Она не меняла работу. А декрет пока не начался.
 
— Давно вы порознь? Раньше она приезжала сюда с работы.
 
— Сейчас ей это утомительно. Мы не порознь, — опроверг Валера, придерживая дверь плечом. — Одуваны, Яна. Кто ж ими займётся? 
 
— Одуваны да. И сколько ты здесь с ними? — Яна несла тарелки к столу в доме. — Мы на кухне будем? — уточнила.
 
— Да без разницы. Поедим на кухне, потом можно к камину, — рассудил гостеприимный хозяин. — Дня три здесь, — ответил на первый вопрос. — У меня более свободный график... А она могла бы вообще не работать.
 
— Иногда это скучно.
 
— Ну вот ей и скучно.
 
— Я про тебя — возможно, тебе было бы скучно с такой женщиной. Это же общение, новая информация.
 
— Скучно? Мне? Не.
 
За пару заходов они управились с переносом блюд.
 
— Кажется, всё, — собрала Яна приборы.
 
— Остался шашлык. Ты иди, я сделаю.
 
— Интересно, где Монти? — озиралась Яна, вглядываясь в тёмные кусты, росшие по периметру. Территория была довольно обширная. Ни мощность ватт ламп из-под основательного примангального навеса, где нередко проводились застолья, ни тусклая подсветка, установленная вдоль дорожек, до них не доставали.
 
— Пусть гуляет. С участка никуда не денется.
 
За ужином они не касались сколько-то значимых тем. Шашлык был великолепен. Насытив чрево, вышли покурить. Устроившись в плетёных креслах под навесом, неторопливо цедили коньяк. Потихоньку внутренняя беспокойность улетучивалась, уступая место тёплой умиротворенности. Истинно бархатный майский вечер.
 
Валера любил сигариллы и затягивался очередной с удовольствием. Несколько раз он пытался завязать с вредной привычкой, даже подолгу держался. В итоге... ну, не получилось. 
 
— Когда вы узнали про ребёнка? — аккуратно заронила Яна.
 
— В отпуске, — лаконично сообщил Валера. — Я уже и не думал.
 
— У Наташи ведь нет детей. 
 
— Да. Она говорила, что неплохо бы: время идёт, возраст. Но мы особо не стремились и не готовились. Не было какого-то плана.
 
— Тебя это смущает? Что не было плана?
 
— Не знаю, — Валера стряхнул пепел. — Честно? Все эти пелёнки, постоянный недосып, ругань... Я так отвык, до сих пор вспоминаю с содроганием. С другой стороны, счастье, конечно... Ты права, может, с Наташей будет всё иначе. Она вроде прислушивается. И всё же... Мы тогда совершенно потеряли общий язык. Ни на чём не могли сойтись. Очевидные вещи — что горох об стенку! Ты знаешь, я женщин никогда не трогаю, но сколько я сдерживался, чтобы кулаком не врезать. Хорошенько разок, чтоб отложилось!... И вроде ведь была адекватная — а потом как подменили. Я даже не представлял, что можно не понимать таких элементарных вещей. Оставлять ребёнка рядом с включенным утюгом, видите ли, позвонили. Трёп с дурой-подругой важнее, конечно. Захожу в комнату — а Ксюха за провод тянет. Выключи ты утюг, не отходи от дочери, да и говори спокойно. Так? А как она с ней обращалась, или «шу-утила», — последнее слово Валера выделил с карикатурной гримасой. —  Это насколько надо быть больной на голову идиотичной сукой, не любящей собственное чадо! В уме не укладывается. Не удивительно, что Ксюха всегда тянулась ко мне... Зато сейчас, мать её, классная. Печётся, думает о будущем дочери, и чтоб к себе поближе. Ксюха многое не помнит... — затушив сигариллу и выбросив окурок в импровизированную пепельницу-банку, мужчина глотнул крепкого из своего стакана. — Тьфу, разное всякое было, волосы шевелятся. Мне до сих пор стыдно в глаза Ксюше смотреть. Не за себя стыдно — за эту. Этой не стыдно — мне стыдно. Ты понимаешь?
 
— Хм, я не знала, что всё так печально, — проговорила Яна. 
 
— Печально? Хуже.
 
— Думаю, у матери своя картина мира обо всех обстоятельствах. В конце концов, вырастили же. Невредимую, здоровую... С норовом, — не удержалась от последней вставки Яна, произнеся, впрочем, тише.
 
Валера глотнул ещё и ещё из стакана. Яна молчала, всматриваясь в тревожное лицо. Через минуту Валера сказал: 
 
— Я вижу её глаза, маленькой тогда, лет пять, может, четыре... Такие большие, красивые, ясные. И такие забитые. Будто она что-то должна этой своей матери. Вечно должна, и никогда не расплатится. Моя. Дочь. Должна этой идиотке.
 
— Ты ревнуешь? «Идиотка» знает языки и неплохо устроилась в жизни. 
 
— Ха-ха! Она просто не показала себя. Ещё покажет. Никто её не знает, как я!... — в качестве несомненного аргумента доказательной базы Валера добавил: — Кстати, Ксюха скоро заедет.
 
— Сюда? — Яна чуть не плеснула коньячного чая на рубашку.
 
— Куда ж ещё. У неё один папа, так оно и останется... Ну что, в дом? — отец года поднялся с лозного седалища. — Не волнуйся, ты не помешаешь. Даже хорошо, что ты здесь.
 
— Честно говоря, я уже собиралась спать. Жутко вымоталась. А вы — поболтаете по душам, — полная сказочного миролюбия, тактично линяла Яна. — Монти только завести, — стала озираться с пущим усердием. Не видать чёрта. — Мо-онти-и! 
 
Раз уж выпила, и за руль не сесть... В вариантах вообще не разогнаться. Такси — околёсица: машину потом морока забирать. Услуга «пьяный водитель» — из той же пурги ветер: кто примчит за двадцать шесть вёрст за город и, главное, на чём? Одно решение: поставить будильник на пораньше, — удачно избежать шансов пересечься. 
 
— Шутишь? — не поверил друг. — Время детское. Десяти ещё нет.
 
— Во-первых, пол-одиннадцатого. А во-вторых, я правда устала.
 
— Ян, прекрати, — утвердился в собственной догадке мужчина, заключив со строгостью: — Я же говорю: ты не помешаешь.
 
Мягче он добавил:
 
— Ты мне ещё не рассказала, как там у вас было.
 
...Покладистость рук, влажность по бёдрам,  утробные горячие стоны. Яна резко ожесточилась. Ей следовало врать, и врать гладко... Монти явился как раз вовремя.
 
— Вот ты, сукин сын! — присела на корточки Яна, пытаясь защититься от слюнявой радости пса. Тот кидался, как припадочный, будто не виделись сто лет.
 
За воротами включились фонари, работающие по датчику. Подъезжал Ксюшин Порш.
 
Валера переглянулся с Яной, и они молча направились навстречу новой гостье. Возле прибывшего авто первым оказался Монти. Ксюша парковалась как в замедленной съёмке долго, хотя места хватило бы ещё на две машины. На лице молодой женщины отпечатались едва скрываемые неудовольствие и возмущение.
 
Стоило Ксюше выйти, а пёс осознал её запах, — ринулся с визгами и захлебываясь слюнями.
 
— Вижу, вы поладили, — заметил на бок Валера.
 
— М?
 
— Не припомню, чтобы Монти так реагировал на мою дочь. Она же не любит собак.
 
— Да-да, я тоже соскучилась, — тихо здоровалась Ксюша в столь похожем положении на корточках. — Хоть ты вонючий и противный... Привет, пап, — в следующую минуту обнималась с отцом.
 
На Яну она даже не взглянула, словно её не существовало. Кинула для приличия приветствие, проходя мимо.
 
«Что за бред? — подумала Яна. — Что я ей сделала? Почему она так себя ведёт?» 
 
Вечер, плавно перерастающий в ночь, стал прохладнее, и уличные посиделки не рассматривались. 
 
— Доча, ты же с нами коньяк? — намывал над раковиной новую партию овощей отец года.
 
— Чёрт, забыла в машине апельсины, — всполошилась Ксюша.
 
— Какие апельсины? Только не говори, что ты теперь пьёшь эту ересь?! — кивнул Валера в сторону Яниной кружки. — Я знаю только одного человека, который мешает коньяк с апельсинами и чаем. Хорошо хоть не водку... Яна? — грозно затребовал мужчина.
 
— А я что? Я только показала.
 
— Апельсины просто так, к столу, — возразила Ксюша.
 
Казалось, Валера выдохнул. Ещё немного, и он мог со всей обстоятельностью заявить, что ему подменили дочь.
 
— Вот и я удивилась, — моргнула Яна, качнув головой и изобразив золотой фонд удивления.
 
Пока отец переключился обратно к намыванию овощей щёткой, Ксюша скривила рожицу. Яна потянулась за бараниной, кусков которой на тарелке оставалось не так уж много.
 
— Ты совсем не голодна? — бездушно выразила женщина.
 
— Ешь-ешь. Нет аппетита.
 
— Ксюх, может, подогреть?! — вмешался господин Забота.
 
— Нет, я правда не хочу.
 
— А помидоры кому? Ладно, нарежь на всех. Там как пойдёт, — господин Забота устал.
 
— ...Вот и я удивилась, — приподняла брови Яна, подтрунив над способностью друга перекладывать домашние хлопоты на женские плечи. Даже если уловила, Ксюша не стала играть с ней в переглядки.
 
— Что? — переспросил Валера.
 
— Сейчас, папа, — встала с места дочь.
 
— Нет-нет, ничего, — сказала Яна, допивая остатки чая, и обратилась к Ксюше: — Апельсины.
 
— А-а... А-пель-сины, — медленно и выделяя каждую букву, повторила та, чуть не перекосившись в лице. Похоже, этим словом она хотела описать посыл и проклятия крайней степени. — Потом. Или можешь взять сама, — кивнула в сторону ключей на столе. — Если не сложно, конечно.
 
— Хорошо, — пожала плечами Яна и взяла ключи.
 
Уходя, она случайно подслушала вопрос Валеры:
 
— Доча... Что происходит?
 
— Рабочий осадок... Я не могу с ней вести проект! Мало того, что на работе, так ещё здесь... её видеть, слушать!...
 
Хотя слова не отличались приятностью, Яна выдохнула: рабочие неурядицы — неплохой отвод глаз.
 
— Вы же вроде поладили?
 
— Забудь. Я буду с ней вести проект. Всё окей, правда...
 
Прежде чем открыть дверцу машины, Яна застопорилась. С минуту она стояла, не шелохнувшись. Нельзя, нельзя, нельзя. Нельзя. Скрепя сердце, рывком открыла дверцу, нашла пакет и уже ступила одной ногой на бетонную плиту. Её взгляд привлёк бумажный стаканчик из-под кофе, на дне которого лежала использованная жвачка. Она вдруг живо представила, как Ксюша покупает на заправке капучино. Может, шутит с продавцом, а может, и нет. Так или иначе, тот на неё всё равно смотрит — на неё невозможно не смотреть. Кому такая достанется? Представила, как Ксюша пьёт этот кофе по дороге. О чём она думает? Вспоминает ли о ней, Яне, или перечеркнула, помножила на ноль? Скорей всего, второе. Кладёт в рот жвачку...
 
Нельзя.
 
— Я вас оставлю, пойду спать, — сообщила Яна с порога. — Вот апельсины.
 
Ксюша смотрела в окно. Лишь поведя взглядом на голос, вернулась к созерцанию ночи за стеклом. Там свежо и пахнет весной.
 


2-7. При чём тут Джон Галт?
Меняя сознание. На плюс или минус. Ксюша сидела в облегающих белых джинсах. Кофта оверсайз небесного цвета со слегка взведёнными выше запястий рукавами. За полупрозрачной льняной тканью угадывался крой ажурного бюстгальтера. Всё оно — не знало себе места. Ночь за окном, и странная поза. Кусок помидора ложится на язык прохладным вкусом. Женщина, ажитирующая до печёнок, отсутствовала минут пятнадцать: нарублены овощи и обменены фразы с родичем. Где можно шататься так долго? Её голос на пороге — уловка без номера. Жданный за потерянной нитью вопросов отца. Сохрани секрет. Никто не должен знать, где прячется фазан. 
 
Расположенный попасть в суп. 
 
— Валер, выдашь мне полотенце? Ещё какое-нибудь грязное — для собаки, — бородатый оберег организовался подле ног хозяйки, из-под косматых бровей издали гипнотизируя щедроты тарелок.
 
— Подыщем, — поднялся отец и, глядя на волосатую морду, по-домашнему по-братски обратился: — Намоешься в пене, друг. Шапочку для душа взял?
 
— Папа. Там лапы только, — не удержалась от вставки Ксюша.
 
— Да? — обескураженно посмотрел на женщин и понял, что да. — Сколько этот пёс, а вечно забываю.
 
— Я как-нибудь тебе оставлю на пару дней, — улыбнулась хозяйка длинношёрстого, внимательно моргающего на диалог.
 
— Не... Нет, спасибо, — вежливо ретировался несостоявшийся названый. — «Кто такой Джон Галт?» — фраза из романа Айн Рэнд в его применении служила прибауткой простого прыжка темы.
 
— Кое-как протёрла лапы салфеткой, но надо бы получше, — переобутая в тапки поставила пакет апельсинов на столешницу у плиты. — Ключи, — прозвучало совсем близко, и пульт-брелок с глухим стуком поместился возле Ксюшиной чашки.
 
— М-г, — промычала Ксюша, пытаясь скрыть раздражённость. Сердце колотило от почти-прикосновения, словно тепло тела вдруг осязалось по воздуху. За каким она медлит? Но если заглянуть внутрь, Ксюша вовсе не хотела, чтобы отходила.
 
— Рада, что с твоим мобильным всё хорошо, — лежащий тут же, осветился с месседжем. Сука. В зелёных глазах усмешка.
 
— А что было с телефоном? — поинтересовался папа. Он не звонил в дни акции «абонент безответный».
 
— Да глючил немного, — соврала Ксюша, испытывая от того причудливое превосходство и возвращённую лёгкость бытия. — Сейчас всё ок.
 
По пути к загородному дому мотылёк залетел в салон авто. В тяжёлом колебании, мучимая неотступным науськиванием чертей поддаться давящему импульсу, Ксюша неоднократно думала свернуть. Написать, позвонить, приехать. «Ты мне сегодня приснилась», — объявилась Лена сообщениями на смартфоне, когда, поборов и одолев смятения унизительных соблазнов, покидала МКАД. Чего не сказать о проявлении слабости от экс. Это грустно, но верно: сколь не цени человеческие качества, девушка из прошлой жизни как старый бордюр за обочиной обновлённой трассы. Её уже не существует, но вроде была. А ведь когда-то они трахались, и на паре по экономике Ксюшу волнительно занимали недисциплинарные задачи решений с пальцами... Где различие между влиянием одной личности — ничего не значащей — и другой — значащей так много? «Хочу быть твоей фантазией», — спонтанно пришедшая с ветра мысль, разорвав дыру в груди печалью заговора. 
 
Словно наперекор всему, но тянуло корабль почвы, как тянуло в животе горячей паутиной. «Что бы ты сделала со своей фантазией сейчас?» Воображаемые руки, взгляды, движения, трогания в самые интимные инстинкты. Слайд, слайд. Тон, требования, приказы...
 
— Бл*дь, — отвечая им, Ксюша чуть сводила ноги, одновременно нажимая на педаль. Очередной раз пройтись пятернёй по взъерошенным коротким волосам, от укладки которых остались лишь миф да легенда. Лишь бы не прикрыть очудевшие глаза. Из подрагивающих тонких пальцев, внезапно немощных, стаканчик кофе катастрофически ускользал, готовый облить всё вокруг. «Хороша фантазия. Сука». «Больше секса! Улыбнись» — вспышка. Фары дальнего света. Не ослепили — хоть какая польза опыта съёмки.
 
Она ехала обозлённая и изведённая. Всё же переборола, одолела. Не свернула к чёртовой радости. Вот и ворота. Сейчас будет проще. Отвлечённые темы, общение. Сейчас будет легче... При виде знакомого авто, сердце чуть не совершило сальто из дурацкой дыры. Как теперь не выдать себя, не прильнуть желанием, не выставиться на посмешище, — всего несколько часов назад имела чёрный пояс по хладнокровию удава, а сейчас готова на всё, лишь бы выслужить короткий поводок?
 
Полчаса после полотенец. Отец, прилично не в рамках, толковал о роли экспансии языка и общественных процессах.
 
— Об английском раньше кто слышал? Весь Свет говорил на французском. Пришёл кто? Наполеон. Потом — немецкий. Пришёл кто? Правильно. А почему и нет, если...
 
Эфирные взрывы, когнитивные валюты, квинтэссенции политических игр. Кому это надо? Зачем? Хотелось ответить в духе: «При чём тут Джон Галт?». Ксюша  сидела, закинув ноги на пуфик, не переча оратору и в нужный момент поддакивая. Время от времени она пригубляла крепкий напиток. Мысли, размягчаясь и плавясь, завязывались в сплошную гущу ощущений. Неотделимые, фрагментировались вспышками красок, и всё же — с общим знаменателем.
 
Яна всегда останавливалась в одной и той же комнате. На первом этаже, вглубь по коридору, рядом с каминной залой. Никакого шанса на соседство спальнями. Разве что во сне, где границы дома стирались и расширялись, перемещаясь немыслимым и непостижимым образом. Там, во владениях Морфея, гостья не раз сталкивалась с Ксюшей дверь-в-дверь, или даже без. Это были противоречивые проникновенные эпизоды, в которых то и дело мерещился ток неуловимо осязаемого порядка. Но в пространстве бодрствования «случайно забрести» к комнате не находилось ни малейшего повода. Лишь после отъезда гостьи, ещё в юношеские годы и чуть старше, при возможности, Ксюша наведывалась туда. Она подолгу лежала или безотчётно проводила время. Непритязательное убранство, состоящее из платяного шкафа, кровати-«полторашки» и небольшого скруглёного кресла, девушка знала наизусть. Окно с москитной сеткой, занавешенное тюлем и шторкой, почти всегда приоткрыто летом. Оно выходило на теневую сторону дома, где солнце изобиловало лишь до полудня. За окном росла слива. Иногда Ксюша двигала кресло и садилась читать. Периодически отрывала взгляд от книги, созерцала изгибы захиревающего ствола, бугристого и болезненного, в одеянии мха — и парадоксально буйствующую листву. Наверное, именно благодаря последней, ещё не превратили в пень, хотя одно из толстых ответвлений хранило посеревший след ровного спила. Здесь, перед задумчивым деревом, в кресле с потёртой обшивкой, как нигде больше, девушку наполняло чувство укромности от всего прочего мира. Настигала странная окутывающая гармония, вплоть до растворения в ней.
 
Хотя случалось, что в комнате мог заселиться другой гость, её всегда называли «Янина». Другого определения в Ксюшиной голове не укладывалось, и домашние довольно скоро, а наверное, даже незаметно для себя — подхватили. Так и повелось — не «та дальняя комната рядом с каминной», а «Янина».
 
— Выдумал же Гоголь Украину, — вещал тем временем отец. 
 
— А до Гоголя её не было, конечно, — внимая вполуха, усомнилась дочь.
 
— Такой — не было, — подтвердил родич, продолжая: — Сейчас всё большую популярность обретает китайский. И почему сыр-бор разгорелся? Потому что на кону метафизика выдумки — в качестве осознаваемой реальности, — он заронил паузу. — Ведь реальность в итоге — это то, что мы признаём как реальность. Основа информационных войн, кстати. Но не о том речь. Столь ликвидная мода на PR, бренды, эксклюзивность... Всё это выдумка, которая становится реальностью. Торжество экспансии языка — в общепризнанности...
 
— Пап, ты сейчас так говоришь... о народном сознании, о технологиях внедрения, схемах власти... Будто на пороге открытия, — заметив, что ноги опасно сползают с удобного пристанища, Ксюша переместила их в более надёжное положение на пуфе. — Ты же сам всегда учил: человек не меняется тысячелетиями; он и есть единственный центр всего понимания искусства. Ключ вечного... У тебя изменились взгляды?
 
— Ничего подобного. Я не об искусстве и, тем более, не о вечном, — отец закусил бутербродом с колбасой. Прожевав, возобновил методичную качку на волнах, не видать берега: — Вкупе с культурной экспансией рождаются такие побочные продукты, как мода на лесбиянство, к примеру. Но тут надо разделять...
 
— Что? К чему ты это? — хорошо, что Ксюша сменила позу, иначе бы навернулась.
 
— Тебя смущает Янина ориентация, что она «не такая»? Тебе не комфортно от этого? — наконец, задал более конкретный вопрос отец.
 
— Нет.
 
— Точно? Не спеши с ответом, подумай, — родитель являл проницательность восьмидесятого уровня. — Яна, кстати, бисексуальна.
 
— Если у неё когда-то были мужчины, это не говорит, что она бисексуальна...
 
— Она бисексуальна, я знаю. Она, как бы это сказать,... слишком чувствующая. 
 
— Слишком что? А другие нет? И почему... Почему ты считаешь её бисексуальной? — вместо облегчения от возможности сброса щекотливой темы, Ксюша вне меры распалилась. Коньяк? Поняв оплошность, она примолкла.
 
— Доча. Не спорь. Есть вещи, — с томной интригой многозначительности, которая ему давалась безупречно, заключил родич.
 
— При чём тут Джон Галт?

2-8. Я тебя вижу
В омуте теней, в прохладном смоге чернил по лестнице. Ныряй. Не засветиться в поле второго этажа. Лишь минув несколько ступеней, Ксюша зажгла фонарик на мобильном. Заслышав шорох, спешно выключила, чуть не обронив аппарат. Почудилось? Застыла, как вкопанная, двумя ногами на разных уровнях. Одними губами выразила эпитет из обсценной лексики. Выждав добрый десяток ударов сердца, решилась продолжить. Спуск аккуратен. Она вела ногу вниз, когда обнаружила, что лестница кончилась. Кафель холла сквозь носок. Едва не навернулась в комичном па, возвращая равновесие. Все смотрят. Даже когда не видят. Они только и ждут, чтобы ты упала, разбила нос, а твои руки и ноги отвалились. Ведь это так нормально — иметь голову Барби с красивыми длинными волосами. А с тобой ещё при производстве случился какой-то брак. Настолько неправильная, что даже не идёшь к доктору для починительных врачеваний, чтобы он выписал пилюли от дефектов. Все только и ждут, чтобы ты наконец сломалась. Крики «ура» раздадутся, когда твои мечты разобьются вдребезги. Они решат: может, тогда её отправят на переработку. Они будут смаковать, как пирожное, заливая сладким кремом. А папочка вздохнёт и скажет, что во всём виновата мать. Он пожарит шашлык, и веселье продолжится.
 
Интересно, как встретит в комнате, за окном которой цвело древо-калека? Единственная, кто, может, не будет веселиться со всеми. Если только не любит взбитый крем. Ксюша бы облизала её пальцы. 
 
Не нужны глаза, чтобы двигаться к цели. Лишь бы не разбросанная обувь по полу. Ступала осторожно, шаги пониже. Казус очутился в неожиданной зоне — под коленом — пнула как будто что-то жидко-дутое. Удержалась о стену. Монти? От неожиданности ли, или по другим причинам, пёс даже не взвизгнул. Мохнатое существо, отскочив, замерло чёрным контуром в стороне. Почему она раньше его не разглядела? Другой силуэт отделился из тьмы, и на талии Ксюша ощутила ладонь. К стене. Спиной. 
 
Лицом к лицу. Ещё бы зги видеть.
 
Молча. Лишь слышно дыша.
 
Привидение, сотканное характером прикосновений, запаха, материей пижамы наощупь. Столь явное, столь призрачное. Казалось, вот-вот исчезнет, испарится сном. Темно, выколи глаз. Смутные очертания и отчётливое смежение тел. Выпотроши правду, шуткам место ложиться рубашкой вниз. Но сначала постарайся.
 
— Я водички вышла попить, — шутки-шуточки гулким шатающимся полушёпотом. Ксюша, прилёгшая к стене, точно на горизонталь, слабо представляла попытки сопротивления. Сладкие барабаны в груди. Дробят на слайд, слайд. Если даже заваривая кофе, включая кран или кидая испорченный штопор в урну, чтоб не в сервиз, я вижу твоё лицо, твои повадки, твои рычаги, что стеснит, пусть в полном мраке, рассмотреть теперь, когда ты рядом? Ты можешь сказать, что это только моя беда, драма моего театра, но я убью тебя, если не прислушаешься и не воспримешь серьёзно. Я тебя вижу, и не смей забавляться.
 
— Кухня в другой стороне, — с той же глухостью, шутки-шуточки в привет: — Признайся лучше, что искала муку для пирожков.
 
— Муку, — подтвердила Ксюша в жаркие губы. 
 
— Не поздновато для готовки?
 
— Пока с рецептом разберусь. Как раз утро настанет, — заигрывалась Ксюша, как кошка с мышкой.
 
— Тогда не буду задерживать. А то к вечеру не управишься.
 
— Нет, — запретила Ксюша. Если думаешь, что так просто сбежишь, поджав хвост, ты ошибаешься. Я не намерена мучиться потом в подушку, должна ли была что-то сделать или позволить разойтись на ноте взаимного блефа. Мы с этим разберёмся здесь и сейчас. Ты и без слов знаешь, что творишь со мной в твоих руках. Не пытайся спрятаться. Я тебя вижу. Немного надавить, и ты провалишься [в своей стойкости]. Ты будешь любить меня, как гонят лошадь, позволяя ей лететь. И даже со шпорами. Просто дай этому совершиться.
 
— Что «нет»? — требовательный тон.
 
— У меня есть свободные... пара минут.
 
— Очевидно, ты слишком спешишь.
 
— Час. Два? — пароль годится? Или нашкрябай мелом на доске свои условия.
 
— Весёлая музычка. Лот на торгах? Ты думаешь, можешь вертеть мной как заблагорассудится?
 
— А что не так с лотом? — готовая оскорбиться, у Ксюши подкашивало ноги.
 
— Ты плохо себя вела. Очень плохо, — звучало недовольство. 
 
Не стряпала пирожков? Хочешь гору? Хватит ли аппетита?
 
— Иди спать, — лишь теперь Ксюша заметила сдержанную крепость, возникшую в полуобъятии. Горячее и такое холодное. Это же случилось только что? Что так зацепило?
 
Что не так с этой Барби? Они все показывают пальцами. 
 
— Яна, — в животе полыхали бабочки, пепел на головы пожарных. — С тобой.
 
— Нахрен, — как плевок. — Ты ещё не заслужила...
 
«Нахрен»? Ксюше хотелось размозжить ей голову. Или себе? О чём она, бл*дь, только думала?
 
— Ага, — с этим звуком-утверждением Ксюша с силой затиснула её голову к себе, рукой в волосах на затылке. Не давая опомниться, впилась в губы, покусывая их, сжатые, требуя реакции. Размозжить можно по-разному.
 
— Твою мать!... — наконец вырвавшись, ошарашенная пятилась. И кажется, держалась за раненую губу. — Нахрен,.. ты ужалена?!
 
Шмелём. Ксюша наступала. Узок коридор. Поменяны роли. К другой стене лопатками её жертва. Скручены-сжаты в кулаке полы пижамной рубашки в области живота, то ли угрожает, то ли припечатывает, то ли тянет на себя. Или одновременно всё. Глаза в пелене, иначе жаром осветили бы углы. Второй рукой наощупь пытается стащить книзу штаны. Целая амуниция по сравнению с Ксюшиными узорными трусиками, что легче паутинной нити, но отяжелевшие по массе скользких причин, — готовые сойти по одному движению. Штаны, к тому же, имеют упрямый норов противоборства, впору разодрать. Снова налегла ко рту, займись-ка беспокойством о целости губы. Оружие возымело эффект, штаны ослаблены и уж внизу. 
 
— Бл*дь, ты ох*ела?! — гнев чуть не из ушей, но амуницию не вернёшь.
 
Недостаток соли. Ещё какие вкусы? Не разжимая кулак, опускается на колени.
 
«Ты мокрая», — этого свидетельства можно было не произносить. Step by step. Шаг Первый: вложить душу и не передавить в страстях, постанывая самой, но не переубыстряясь. Шаг Второй: выгнуть спину и чуть развести ноги, полусидя на коленях, чтобы можно было выдержать долго. Шаг Третий: демонстрируя умения знающей-что-делает, заставить расслабиться и потерять голову... Шаг Четвёртый: ...рывок, прилетела пощёчина, смазанная о висок. Звон и шум в голове. «Ну отп*зди», — чуть не звучит вслух. 
 
***
На утро ранний завтрак. Во всяком случае, по меркам гульного дня. Яичница с сосисками и пряностями, багет и масло. Столовые ножи, вилки. Беседы витают над ними. За окнами солнце. 
 
Из следов ночи — слегка опухшая губа. Где опухло у Ксюши, — скрыто джинсами, словами не облекаемо и осмысливать страшно. Не потому даже, что физически неладно, а потому что неповторимо, и страшно счастливо.
 
— В самом деле. Давно хотела спросить. Кто такой Джон Галт?
 
— Ты не читала «Атлант расправил плечи»? — удивился отец. — Для себя даже, обязательно. — С любовью к рассуждению или собственному умному виду: — В целом, антикоммунистический труд. Основная мысль сводится к личной выгоде человека-изобретателя или любого квалифицированного кадра, в противопоставление идеям альтруизма, отдаче на «благо общества». Фраза «Кто такой Джон Галт» сквозная в произведении, как вопрос, на который никто не знает ответа. Её говорят, чтобы...
 
В задумчивых зелёных глазах отражался свет часа, безмятежно льющий также по ткани рубашки, на борты пиджака. При полном вчерашнем облачении, готовая выйти за порог. Состоится ли диалог, когда Джон Галт уже сдохнет, устав переворачиваться в гробу от перетёртости? Или где там у вымышленных героев усыпальница? 

2-9. На пороге
— А по-моему, у меня должен быть печатный вариант... Подожди! — Валера озарённый поднялся со стула и исчез в коридоре. В добрый путь на поиски Атланта, который что-то сделал со своими плечами.
 
Подожди? Будто у Яны есть шанс нырнуть в портал из-под пытливого взгляда больших серо-голубых глаз.
 
Отнюдь не блёклые, выразительные, но почему они вызывали у большинства безотчётное раздражение, словно их природа — холод сам по себе? Слишком красивая. Икона, если по-модному. Ни ложбинка над переносицей, проявленная от внутренних соображений, ни непослушные волосы ворохом вместо причёски — не развенчали тождества рафинированной статуи. 
 
Будто у Яны есть шанс не стремиться проникнуть сквозь гранит.
 
Слишком. В коллективе старательно выстраиваемая «простая человечность». Сюда бы лязг мотыг и удары молота, работяги в касках. Способная к кривлянью, Ксюша из мадемуазель Мон Посан лихо преображалась в реперскую деваху из подворотни. Ещё и с песней. Но это было лишь проводником... к новым вопросам. Особенно, при учёте одновременной боязни стать слишком простой, над которой можно посмеяться. Стремглав обрывая шутку на половине, Ксюша пряталась в «икону» как в кокон.
 
Будто у Яны есть шанс не заморачиваться.
 
Настолько холодная внешне, насколько горячая внутри — контраст будоражил воображение, а у других, минуя то — лишь трезвые опасения. Что ожидать от женщины, притом во главе, кто устраивает работникам отчётный день в цифрах и «креативах»? Введённая самостоятельная единица под соусом «ну вы понимаете», абсолютно не сглаживая вполне естественный конфуз: «что ей, мать её кузькину, всё же показывать» — хватались за головы. Что ожидать от женщины, кто определяет корпоратив к посещению обязательным, отрезая отступ к намеченным «своим делам» праведной  большей группе сотрудников. Держащая возле себя льстецов и блюдолизов, прощающая им недоработки, ибо они, за всеми огрехами, выполняют важную функцию — крепят её авторитет. Ковёрные игры цветут и заражают. В конце концов, что ожидать от женщины, которая на откровенную чернуху заявляет: «тем лучше!»...
 
Будто у Яны есть шанс не прыгнуть за ней хоть на метлу, хоть в горящий автобус.
 
Живизна её тайных миров, кишащих яркостью немыслимых, наверное, картин, проливалась в движениях, повадках. Непреднамеренных. Порой столь неловких и забавных. Как отчаянно она пыталась выжечь их, вспыхивая как спичка... На резонансе тем очаровательней. 
 
Яна знала, некоторые считали Ксюшу туповатой. Вероятно, это служило самым простым и очевидным объяснением. Вдруг умное прозвучит? Нет, притворяется, лопочет не свои слова и прячет шпаргалку. Смотрели ожидающе: вот-вот мыльный пузырь проколется, и вслед обязательно не запылится чушь. Строго говоря, зачастую Ксюша делала, что ожидали. Дёрганная за незримые ниточки с разных сторон, при одновременном желании всем нравиться, быть уважаемой, и кстати, непременно оригинальной. Почти маниакальная тенденция заставить с собой считаться могла смутить безразличного чёрта и вела довольно кривой дорожкой, путь которой вот уже пару лет никак не заканчивался множественно во все уста предначертываемым крахом.
 
Никто не понимал, как у такого чёткого последовательного и талантливого руководителя, и просто глубокого, чуткого, справедливого человека, как Валерий Николаевич, могла быть такая незадачливая, хаотично сумбурная — не брезговали эпитетом «бестолковая» — дочь. Вот уж яблоко от яблони далеко упало, разводили руками. Даже те, кто имели определённые претензии к духу управления отца, ощутили разницу. 
 
Сведения дошли до Яны, можно сказать, «на своих двух», когда в резюме одного из соискателей обнаружила знакомое название в графе о прошлых местах работы. Тогда они (сведения) выразились в осторожной форме «смена руководства». Решительно расширились на офисной кухне много позже — в преддверие контракта о сотрудничестве двух фирм.
 
Не без внешнего сходства, хотя бы по светловолосости, отличались отец от дочери, как лето от зимы. Страстный к быстрой езде Валера легко выжимал двести и выше, владея поистине виртуозным искусством прохождения опасных поворотов. Ксюша не рисковая, режимы без скорости. А иногда вовсе — её будто переклинивало. Так, она могла насобирать вмятин на ровной парковке, «подрезать», не заметив, и вообще чудила по-страшному. Снять бы видео — обеспечено почётное место в рубрике «блондинки за рулём». Яна всегда сидела в её машине с чувством необычного адреналина и замиранием всех внутренностей разом. 
 
«Надо было на механике учиться», — в глазах отца главная причина. Он верит. Она вдруг войдёт в колею и покажет себя. Он верит в дочь, как не всякий — в Бога...
 
Слишком. Слишком красива, недоверчива, импульсивна? Странная, непредсказуемая, очаровательная? Везде было это Слишком.
 
Несуразно толстый кусок масла после холодильника никак не размазывался — Ксюша так и оставила, боясь прорвать хлебную мякоть. Яна держит мобильный. Пальцы по буквам. Ксюша отрывается взглядом от своего экрана. В больших серо-голубых глазах...
 
— Вот книжка, — вернулся Валера. Увесистый томик про плечистого атланта оказался в руке Яны. — Кстати, дамы. Никто пуговицу не терял?
 
Пропащая от пижамной рубашки беглянка зажата меж подушечек массивных мужских пальцев.
 
***
Резкие грани. Спешить, чтобы получить посылку. Думать о том, чтобы перенести доставку. Курьер запаздывал. Нервно заваривать кофе, задумчиво над решением даже не отпив остывший. К телефону. Позвонить сестре. Отбрехаться за нехватку времени выполнить обещанный визит. Неприятный глоток нарушенных их планов.
 
Чувствовать то самое, немного о*уевшее состояние внутренних органов, садясь за руль. Будто другие руки управляют и переключают газ. В её сознании. Газ, называемый воздухом, но почему его состав так меняется, словно за сутки перекроены атмосферные слои. Разный в мозг вчера и сегодня. Работяги в касках трудились всю ночь. Они дали ускоряющего замешкавшемуся курьеру, посылка дома.
 
Миры прохожих на светофоре. Кто куда гуляет, кто в чём и даже в шортах. Почти летняя погода. Для Яны красный. Может, и не надо? Метнулся зелёный.
 
Поздно. Яна, дёрганная, стоит возле двери, озираясь в окно на лестничной клетке. Было много шагов, не считая километров за рулём, чтобы повернуть назад. Ведь розовый туман страстей начал таять, рассасываться. Тот самый момент, когда уже ни в чём не уверен, но готов повторять о «любви» по инерции до разбивания лба о стену. И почему тщательно подбираемая одежда, надушенная даже чрезмерно? К чему и зачем все эти месседжи, закосы на оригинальные пассажи? «Трахать? И ведь не могу не трахать, пытаясь вернуть цвета...». Дверь отворилась. Оборачиваясь, Яна словно не знала, что и кого увидит. Внимание, драматический клуб распахивает свои двери. 
 
На пороге.
 
Ксюша стоит перед ней в шёлковом белье. Взор серо-голубых глаз такой же, как после прочтения месседжа. Растрёпанный, глубокий, истерзанный, важный, нетерпеливый, ожидающий. Будто не расставались на несколько часов. Ужаленный. Невидящий. Пьяный.

2-10. Нежность
Ты знаешь, хищник полон нежности, прежде чем начать душить и убивать свою жертву. От нежности он лижет и покусывает ушко травоядному. Он просто хочет тепла. Тёплой крови и утоляющей голод плоти. В своём животе, в своей глотке. Мясо на твоих клыках. Самка гепарда прекращает долгую игру своих отпрысков-котят с детёнышем антилопы. Они никак не могли надкусить его чуть больше, чем ласково за ушком. Самка гепарда приканчивает жертву. Быстрее. Она душит её за горло, делает надрывы в шкуре, чтобы нежность имела практический смысл насыщения. Энергия очень важна. Для бега — на предельных скоростях. Когда сердце и мозг готовы перегреться. Для развития — ведь придётся многим пожертвовать в эволюционном витке. У тебя не будет мощных львиных челюстей. В маленькой голове, предназначенной для скорости, не останется им места. Много хищников сильнее. Почти любой — отберёт твою добычу. Но ты — самый успешный охотник. Потому что в скорости тебе нет равных.
 
Ты знаешь, есть только боль и смерть. А всё, что между — иллюзия и адреналин. Готовый быть лучшим — учти, понадобится очень много жертв. Они будут кроить и забирать тебя по частям. Если ты не докажешь, что при всём при этом останешься лучший. Возможно, в конце пути на тебя сядут мухи, — спутники мертвечины, — ты был пронзён и протащен по земле рогами антилопы. Ведь даже твоя жертва зачастую сильнее, хотя ты не раз её одолевал.
 
Ты знаешь, есть только боль и смерть... С этой мыслью Яна стояла на памятном пороге. И она думала об историческом кольце её странных чувств — чувств пронзённой охотницы, которую настигла смерть. Она смотрела в глаза гибели, боясь признаться даже себе, что видит. Но адреналин делал своё дело. Он всегда здесь. Шепчет, науськивает, травит и захлёстывает. Поднимает тонус. Где нет ничего.
 
Яна была в кежуал платье незамысловатого кроя и со строгой геометрией нежно-фиолетовых штрихов на чёрном. На ногах по моде кроссовки с уплотнённой подошвой. Облачение вполне для теннисного корта. На плече тонкая лямка рюкзака из светлой кожи, цепочки под золото — декор на службу соединений. Отдаленно напоминающий эволюционировавший саквояж. Впрочем, смотрится довольно элегантно. Подошёл бы и к каблукам.
 
— Привет, — поздоровалась Яна.
 
— Привет, — Ксюшины длинные стройные ноги в лёгком движении переминки могли бы свести с ума любого мужчину. Обнажённые почти полностью, они прикрыты лишь шёлковыми шортиками с узорной каймой. Но не надобно смотреть на них, чтобы задохнуться от нежности. От благодарности за все моменты минувшей ночи. Метнувшиеся вздохи, когда нельзя громкости. Так перекатились на цепочке, змеистом ребусе в свете луны, мишки-лошади-крыло. Сверкнувший блеск в ложбинке ключицы. Трогательность не дышит. Рывком бормотание кажется последним. На грани остаётся комканная реальность, засасывающая как чёрная дыра. И счастливые после —  при всей недоговорённости горит огонь умалчиваемого общего, чему не найти слов средь мириады песка выражений, что тают-испаряются сквозь пальцы-сознание. Вслед нежности сейчас — карательный испуг. Помнишь прошлый раз повышенного церемониала? А потом ночи без сна и ополовиненное от тоски сердце, не находящее приюта в собственной груди. Его гонит нещадно к нераскрытой загадке, почему всё так. Тони, тони, не быть соломинке. Вещи случаются вне логического объяснения. Лишь чувство безаршинное, проводник неназванного, дирижирует в оркестровой яме. У него кривой глаз, чтобы следить за всеми инструментами. Его бы нарекли третий, ему бы приписали шестую гармонию сенситивности и восьмую ноту мелодичности. Он лижет пламя.
 
Зажгите свечи в театре теней. Дневной свет будет ползать ушиблено. Дверь закрыта, лампа в бра, в безоконной прихожей жмурятся искривлённые переменные, перелунатив углы очерченных контуров.
 
— Ты не передумала встречать меня? — спросила Яна.
 
— Странное начало, — полуулыбка у Ксюши.
 
— Может, твои чувства резко изменились, — не удержалась от поддевки Яна.
 
— Должны были? — напряженный голос.
 
— Нет? — Яна готова пасть на колени от нежности, если только сказать, а лучше затаивать в духе лживого колдунщика, чего стоил надменный тон. — Вдруг я снова сделаю что-то не то, глазом не моргну, а ты уже замкнута на двадцать ключей и тихо меня ненавидишь.
 
— Громко.
 
— Окей, — болезненно усмехнулась Яна, скривив подобие улыбки. — Вместо разговора — «громко». Рупор не всегда помогает читать мысли, когда ты озвучиваешь всё что угодно, кроме них самих.
 
— Я вообще с прибабахом. Не нравится? — выпад как пером по свежей мозоли: вроде легковесно, а дразнит раздирающе.
 
— Вопрос разве во мне? Лучше расскажи, что произошло тогда, — по-прежнему пыталась дознаться Яна.
 
— Зачем?
 
— Чтобы не повторять ошибок...?
 
Ошибок? Не пеките чушь в ядерном масле. Яна сама чуть не поперхнулась словом. Какие могут быть «ошибки» в прозрачной ситуации, в которой абсолютно нет верных решений, а только субъективные принятие или отторжение. Ответ не заставил себя ждать. Английский.
 
— Хочешь чаю? — предложила Ксюша, принявшись рассматривать махру тапка.
 
— Какого чаю?
 
— С бергамотом, бегемотом, крабами. Раз уж ты не намерена делать... Да бог с тем!... Давай попьём чаю. Должна же я чем-то оплатить психологу.
 
— Натурой оплатишь, — Яна поняла, что пора злиться.
 
— Бегемоты натуральные, крабы... Бергамот наваристый.
 
Нежность — очень прилипчивое каверзное чувство. Оно способно сделать ягнёнка, затушив в сопельной сказке. Оно питает радость добровольного рабства, от которой никто не получает кайф. Никому не нужна, несовместима со страстью... И честна ли, ибо страсть честна. Яна всегда боялась своей нежности, которая не раз давала промахи. Любви быть не может, когда игра дичи, на неё сама подписалась кровью. Назвался груздь, не изображай рыбное филе в заливе. Давай сделаем вид, что это была маленькая затравка? Чего точно не занимать Яне, так это таланта меняться в мгновение ока. Магнетизм музыки тогда, когда не представляешь следующую ноту. Коллапс, «хаос» — непознанный порядок.
 
Если бы взгляд мог прожигать, Оленёнок дорого бы заплатил за такой сорт психологической практики. Но нет, Ксюша, кажется, даже заводится. Ей это нравится? Ни приподнимания на мысках, — такого, чтоб одномоментно слиться в объятии, — ни мимики или малых жестов, отражающих порыв навстречу. Только ожидание, онемевшая поза с напряжением, воздух белого каления.
 
Пара шагов. Испытывать пространство было время, исследующие руки в близко-сдержанном контакте под шёлк.
 
— Я же сказала быть готовой, — досадный вердикт на устах, горькой пилюлей вкус. — Что ты ответила?
 
— «Да, милая», — повторяет своё сообщение Ксюша. — Я... готова. 
 
— Это ты называешь «готова»? Завернув все дела, я мчала сюда... — «что мешалось в голове, и в висках до сих пор колотит», — дополнила Яна про себя. — А здесь... так «готова»?
 
Словно собираясь принять удар, Ксюша не шелохнулась, предоставляя себя, едва жива. Ей это нравилось? С задёрнутой выше груди шёлковой майкой. Понимая намёки рук — зрачки увеличились от соображения. Свидетельство, источаемое тёплым соком. Расскажи мне, как дела с твоим телом.
 
— Я... я не знала, что ты имеешь в виду, — заплетающимся языком говорит Ксюша.
 
— Теперь знаешь? — уточняла Яна, вглядываясь в глаза молодой женщины и пытаясь проникнуть за душу. 
 
Нежность. У неё много лиц. Одно из них, — самое парадоксальное, — растормошение веретена болевых пороков, когда забываешь ждать и вести отчёт в причинении ущерба. Потому что вот оно — отдано по собственному желанию. И вдруг понимаешь — не только не жалуется, не просит остановки, а жаркий эталон «ещё»: «я всю жизнь... хочу от тебя так». Нежность ломится за берега. Она в плечах, в суставах, в костной ткани. Она стонет неслышимо, всем существом, как коршун в самом немыслимом и стремительном своём полёте. Стихийное, волнующее, не знающее границ, разрывающее от животного довольства. И это всё свидетельствует в приступе сокрушения ума: «Я люблю тебя». Но сжаты губы. 
 
Любви нет и не существует.
 
Словно не было и утра, а продолжалась ночь, в ослепляющем гневе Яна производит небрежное движение.
 
Ксюша непроизвольно поморщилась, видимо, от боли, заставив Яну замереть на месте.
 
Иди домой и жуй луга. Трава. Пусть она ложится в твой рот.
 
— Я же говорила, что приеду, — обескураженно отметила. — Что ты ответила?
 
— «Да, милая», — повторила своё сообщение Ксюша.
 
— Мне не стоило приезжать?
 
— Нет же... Я хочу, — твёрдо заверила Ксюша. Через секунду пояснила всё же: — Есть другие места.
 
— Хочешь...?
 
— Ё*аной бл*дью... для тебя.
 
Оглушающе. Под дых. Глазнеотвести. 
 
Есть только боль и смерть. Яна толкнулась вперёд. Докажи, что лучший — будет много жертв. И нежности. Убийственной. Она не имеет пощады.

2-11. Медальки в малиновом тумане
{Три года назад}
 
Яркий свет прожекторов, устремлённый на сцену, охватил статную фигуру молодого человека, бодро поднимающегося по ступеням. Одетый с деловым шиком, он перенял микрофон от ведущего, приветствуя слушателей с певучей полуформальной манерой. Лет двадцати пяти, с небольшой клиновидной бородой каштанового цвета, молодой джентльмен излучал одновременно уверенность, живость ума и обезоруживающую скромность. Задрот в кураже. С нелепой изюминкой. Вишней на этом торте малиновел значок Яниной компании, не раз звучавшей за последние два дня. Как вообще можно было такое сообразить? Значки? Серьёзно? Лучше бы ошейники всем повязала. Праздничной школьной лентой на курячьих тянущихся шеях. 
 
Конференция, посвящённая бизнесу и технологиям, проходила в одном из просторных залов Москвы. Здесь разместилось до нескольких тысяч собравшихся. Янина команда выступала в лице сразу трёх спикеров, захватив перспективные темы. Ксюша не сомневалась, наберут массу просмотров на Ютуб-канале, не говоря о присутствующих. Рейтинги ввысь, от заказов отбивайся.
 
Ксюша думала, что это круто. Это должно было быть круто — стать боссом в компании. Не важно, что в отцовской. Она представляла, как сделает переворот, едва ступив на руководящий пост. Тут же её завалили кучей говно-договоров и протоколов. После их разборов для новых идей не осталось воздуха. Запал как в лету канул. Удавился проволокой проформы. Увял в чаде столовой, которая была ближе всего к офису. Вместо изысканных блюд — утомленная рыба во второсортном соусе. Как-то она заказала доставку из ресторана в офис — весь он пропах по-китайски.
 
Она думала, что это должно быть круто. Свита из восьми слушателей — обменяла бы на пару дельных спикеров.  В наряде от дорогого дизайнера. Она чувствовала себя скоморохом для смеха. А мистер Трещётка на сцене всё никак не затыкался, преподнося банальные извещения в свете небывалой удачи.
 
Окончив речь, Вадим спускался по ступенькам. Ксюша только сейчас приметила, что Яна со своей командой расположились в соседнем ряду. Встречая сотрудника, женщина привстала с места и похлопала его по плечу, вероятно, выражая похвалу.
 
Предательство. Ксюша чувствовала, как с каждым вдохом предаёт Лену. С каждым вдохом всё больше и дальше, лишь бы ощущать этот жар. Совершенно не испытывая вины. Она чувствовала бешенство.
 
— Что же, я думаю, настало время сделать кофе-брейк, — провозгласил ведущий. — Вы согласны?
 
Одобряющий гул, пронёсшийся по залу. Да проснутся буфеты.
 
Столкновение среди рядов. Кажется, Ксюша, вопреки велениям разума, сделала это намеренно. Даже не подкопаться: выглядело так, будто Яна сама на неё наткнулась при развороте. Ксюша стояла, смотря свысока и не двигаясь с места, заодно слушая извинения. В конце концов, это было занятно.
 
— ...О, привет, — через секунду после россыпавшегося «простите» оторопела Яна. — Не знала, что ты здесь. Не видела ваших спикеров...
 
— Моих? Я оплошала. Не обзавелась медальками, — оголяя зубы, усмехнулась молодая женщина. — Знаешь, в школах шоколадные такие в золотых обёртках на викторинах дают.
 
— Вам наверняка лучше знать, что дают в школах, — вмешался Вадим, которого не спрашивали, и его ждал буфет.
 
— Возьми на меня кофе, пожалуйста, — отправила его Яна. — Как дела? — спросила она, когда сотрудник проследовал дальше вместе с толпой. — Я не то имела в виду. Поговорим по пути?
 
— А так что, неудобно? — Ксюша по-прежнему несколько нависала впритык и почти впритирку, отчего сердце билось отчётливо ярче. Точно же её оппонент чувствует в унисон. А дальше кто нахальнее месяц из тумана. Но Яна лишь легко взяла её под руку и, заворачивая к выходу, повела, как несмышленую собачонку. WTF?
 
— Главное, не спрашивай про траур, — лавировала Яна, вовремя давая пространство проходящим и убыстряя шаг, когда образовалось больше воздуха.
 
— А что с ним? Я думала, ты хотела подчеркнуть фигуру.
 
— Я забыла шаль в машине. И теперь все спрашивают, кто умер.
 
— Шаль малиновая?
 
— Ты опять со своими медалями?
 
— Кстати, а почему на грудь? — вспомнила про наступление Ксюша. — Не на задницу, например?
 
— Твоей заднице в детстве не хватило медалей?
 
Ублюдок Вадим, или сука Яна?
 
— А ты кому-нибудь давала в школе?
 
— Тебя интересуют мои отличия или мучат свои пробелы в программе? — парировала Яна, впрочем, с некоторой паузой.
 
— С чего ты взяла, что я плохо училась?
 
— Уверена, что хорошо.
 
— Отлично.
 
— Отлично, — не спорила Яна. — Теперь я знаю о тебе чуть больше.
 
— Ну, не отлично.
 
— Нет, ты не похожа на отличницу.
 
— А на кого я похожа?
 
— На занозу.
 
— Признайся, ты неравнодушна к моей заднице.
 
— Я беспокоюсь, что ей рано на трон.
 
— Ты ничего обо мне не знаешь.
 
— Абсолютно. Если это главный тезис на сегодня... Я хочу кофе и чего-нибудь перекусить.
 
А поперхнуться она не хочет? Это она всё сделала. Сделала, что Ксюша стала думать о женщинах. Перечеркнула раннюю идиллию, где принцы. Думать о том, какой у неё взгляд, какая у неё шея, какие плечи, какие движения. Какая она, когда смотрит на любовницу. Как себя с ней ведёт. Как радуется, как грустит, и о чём. Как проводит день, какие майки носит дома, какую любит кухню, какая музыка ей по вкусу, какие смотрит фильмы, и что ей в них нравится. Страх от ужастиков, смех от комедии, этический накал от драмы? Думать о ней. Это сводило с ума.
 
С Леной Ксюше казалось, что впору нормальная. Наверняка ни больше, ни меньше, чем у Яны. Отношения? Будничные и выходные радости? Это ведь так называется? И почему ей хотелось повеситься от своей прошлой-нынешней жизни, как только эта женщина оказывалась рядом? Хотелось кричать, бить кастрюли, размалевать граффити чёртовы стены. И размозжить о потолок собственную голову. Крысы бегают по нему тенями, неся на хвостах надежды. Хоть хвороста личному огню, без дров атипично не унимающемуся. 
 
— Ты считаешь, моя задница не достойна занимаемого кресла? — уточняла Ксюша.
 
— Дело не в достоинствах твоей задницы.
 
— А в чём же?
 
Яна остановилась. В буфете царил запах кофе и чего-то ещё.
 
— Чем тут пахнет? Кроме кофе.
 
— Ты даже не думала вести диалог, — не выдержала Ксюша. 
 
— Какая тебе разница, о чём я думаю? Наплюй на всё.
 
Дешёвый Кошель возле мистера Трещётки. Вот где несмолкаемый поток информации. И стаканчик приветственно машется в воздухе.
 
— Наслаждайся, — собралась покинуть сие действо Ксюша.
 
— Ксю.
 
— Что?
 
— Я серьёзно, — их взгляды встретились. — Наплюй на всё. «Трон» тебе не велик. Он слишком узок. Тебе не нужны медальки.
 
Ублюдок Вадим, или сука Яна? Сидя в беленьком шикарном Порше, Ксюша представляла, как Дешёвый Кошель хвалил доклад Деревянной Трещётки. Подёргай за ниточки, сезам. Ущербные, они поедут к своим диванам. Ксюша круче. Она закатит в клуб. Ксюша круче. Она выпьет и оторвётся. Потратит хренову тучу циферок с карточки. Потому что может. И потому что выглядит великолепно. Ксюша круче. Яна могла бы быть с ней. Что бы стоило этому случиться и почему нет?
 
— Дура! Идиотка!
 
***
{Настоящее время}
 
Ксюша садилась на заднее сиденье в авто Кирилла, Яниного друга. На его дачу, без воды и электричества, они сейчас ехали. Ксюша не спрашивала, из каких соображений они делали так, а не брали Порш или Янину машину. Она даже не думала задавать вопросы.
 

2-12. Прощай, сладкая глазурь
Надменно потяни за ниточки. Они не будут трещать в моих расползающихся швах. Твои стрелы стукнутся о нервное железное окончание и оставят на нём зазубрины. Ты ранишь меня в самое сердце, а я буду выжившей. Каждый твой карандаш, забытый в зарисовке; каждый твой не-банан в засаде с толтеками; каждый твой распоясанный ремень; каждая пара твоих беззащитных солнечных очков, которых набрала кучу на несколько дней. Джимми Чушки, Миу Мишки, Марки Джейкобсушки. Голова в облаках. Ты красуешься?
 
— Хотите? — Кирилл, огибая плечом угол водительского кресла, удружал надкусанной упаковкой «Орбита». Со своей девушкой Светой он выглядел, будто из другой вселенной. Тихонько ворковали там уже полчаса, с самого старта, изображая чересчур вменяемых. Они распыляли ауру столь мощной эмпатической связи со всеми гранями предупредительности, что напоминало приторный сироп от кашля без кашля. Кто придумал, что идеальный союз лежит через понимание? Кто сказал, вот он, Священный Грааль? Кто прописал, что людям вообще стоит понимать других? Это же так скучно. Пусть сжуёт все чернила и поставит себе капельницу на дождливый четверг. И все бегают, и мчат в поисках рецепта того чернично-ванильного пирога.
 
«Неужели я была такой?» — пришла на ум крапивная параллель.
 
— Нет, спасибо, — отказалась от угощения Яна. В следующий момент вопросительно посмотрела на молодую женщину поверх оправы.
 
— А я буду, — Ксюша закинула пару жвачек в рот. — Очень питательный завтрак.
 
— Возьми третью для сытности, — предложила Яна. — И есть сушки.
 
— М-м, сушки! — карикатурно восхитилась Ксюша.
 
— Девчонки, скоро со МКАДа съедем, там и кафе откроются, или на заправке перекусим, — встрял в их переговоры рулевой бдитель.
 
— Я взяла их для Монти, — продолжила констатацию Яна, конспиративно взводя выше очки. — Не хочешь — не ешь.
 
— Давай сушки, — приоткрыто окно. — Прощай, сладкая глазурь.
 
— Только Монти не корми, — закопошилась в рюкзаке, доставая пакет. Пёс всполошился в ногах, заслышав своё имя. — А ты спи.
 
Спереди прозвучал глухой смешок. Свету что-то негаданно развеселило.
 
— Я люблю есть, — сообщила Ксюша, описав сушкой элегантный пируэт в воздухе.
 
— Да я так, — снова смешок, теперь скорее пояснительный. — «Сушки для Монти». Вы всегда укладываете бедолагу на боковую, поглощая его вкусняшки?
 
— Тс-с, только ему не говори, — округлив глаза и подавшись вперёд, прошептала Ксюша.
 
— Нет, ну правильно, накрошит же, — спохватился автолюбитель.
 
— У-у, — трогательно мариновала соболезнования Света, растягивая жалобливые ноты. — Обделённый ма-лы-ыш...
 
Яна с Ксюшей переглянулись.
 
— Есть кое-что похуже крошек, — сказала первая.
 
— Что?
 
— Заблюёт всю машину, — ответила вторая.
 
— Если в двух словах, — подтвердила Яна. — «Обделённый малыш» имеет не такое уж маленькое вместилище под названием «желудок», и его содержимое...
 
— Господи, Яна!... — скривился Кирилл. — Избавь от подробностей!
 
Яна шулерски ухмыльнулась, покопошилась в рюкзаке и сменила очки на градиент жёлтого заката. Вертелся злачный юмор, например: когда она успела ограбить Оптику? Ещё парочка шуток. Но Ксюша не думала задавать вопросы.
 
— Смотри-ка, тут есть беби-сушки, — она увлечённо нанизывала их на выставленный вверх палец. Впрочем, говорила негромко, и её наверняка слышал только адресат. — У тебя была такая «ёлочка» в детстве?
 
Янино лицо замерло в немом ожидании. Под очками не было видно глаз. Ксюша со смаком подхватила губами вершину импровизированной пирамиды. Ловко перевернула яство во рту языком. Через почётную секунду раздался громкий хруст. Как тебе этот фант? Тебе нравится? Смотреть, как я это делаю.
 
Прокручивались за окном городские пейзажи, всплывали сквозь домистые кучи дымные горизонты. Пекло стремилось к зениту, всё реже встречались уборочные машины с их размашистыми фонтанами. Очередная остановка на заправке прекратила чехарду серо-зелёных пастбищ. Давно пригород. Словно из сна памятовалась свежесть раннего утра.
 
— Вам не обязательно на пару сбивать ноги на кочках, — Кирилл мускулисто загорал руками в сенях ярко-душного предполуденного зноя. Его татуировка до локтя казалась металлического оттенка, в ухе блестела серьга. Яна отправилась на выгул пса, остальные закупались. 
 
— Всё нормально, я справлюсь, — отозвалась в стороне женщина, влекомая великой радостью питомца и всё быстрее удаляясь по пологому лугу. — Составь Кириллу компанию.
 
— Как скажешь, — легко пожала плечами Ксюша.
 
Ярко-оливковые глаза на загорелом лице преполнились моментным довольством. Лишь сейчас Ксюша заметила, они едва различимо косили, оттого взгляд становился цепким, сконцентрированным, будто боялся потерять собеседницу.
 
— Яна хорошая, — отметил Кирилл.
 
— Это вряд ли.
 
В тонких штанах и лёгкой обуви было достаточно жарко. Ксюша не представляла, каково парню в его почти чёрных джинсах, хоть и с рванинами на коленках, да в громоздких кроссах, сотканных из плотных кожаных полос.
 
— Вы недавно вместе?
 
— Определённо, не так давно, как вы со Светой, — Ксюша наблюдала за каплей пота, спускающейся по бритому виску; за увлажняющейся кожей вокруг нетронутого шрамика под глазом. Что там за устройство? — У вас такое взаимопонимание. Душевное.
 
— Душевное? — рассмеялся Кирилл. — Может, я душевный? — прозвучало не совсем риторически, словно зондирующе к аккомпанементу. — Всё зависит, как сам строишь отношения, — ему бы пошла каска с лампочкой и чертежи под мышкой. — Ты бы хотела больше понимания?
 
— Дашь совет?
 
— Просто ты должна сама для себя понять, какой климат хочешь с человеком. Главное, чтобы он ещё подходил.
 
— А я думала, никто никому ничего не должен.
 
Возвращались закупщики с сумками. Во главе возвышался Гена. Рыжина его коротких волос искрилась кричащим пламенем на солнце, а изо рта торчал бадовский батончик со сползающей обёрткой. Обе руки мужчины были благородно заняты недамскими ношами. Балласт нарушался лишь сумкой, из которой виднелись клюшки, — неудобно взбрасывал на плече.
 
— Поговорим ещё потом? — наметливо изрёк Кирилл напоследок для Ксюши.
 
К тому времени Таня, единственная особа на каблуках, с неистовым эротизмом защипнула у Гены укусанный-таки батончик. Женщины обожают кормить мужчин.
 
— Ого, гольф! — раздалось от подоспевшей Яны.
 
— Ага! — причавкнул Гена, кивая. — Поиграем?
 
— Если на идею гольфа тебя толкнули именно эти луга, — не разделил энтузиазма Кирилл. — Ты промахнулся.
 
— А что, там негде?
 
— Не-а. Точно негде. Где ты вообще нашёл клюшки?
 
— Прикинь, у них спорттовары! — Гена откусил преподнесённый батончик. — Спасибо, лапуль... Найдём, где. На крайняк сюда сгоняем. Не привязаны же!
 
— Ха, — только выдавил Кирилл.
 
— Яна, у тебя что, уже третьи очки?! — обратился Гена к той, которая как раз «переодевалась» у открытой машины.
 
— Я рассчитывала на покер. Но к гольфу тоже сгодятся.
 
— А-ха-ха, чётко, — раззадорился Гена. — А зачем разные? У тебя запас на все комбинации?
 
— За помидором, — лукаво отозвалась многох*йственная. — Чтобы сбить вас с толку.
 
— Бл*. Да я уже лёг! Лапуль, не обижайся.
 
Последнее Ксюша не поняла. Но если это то, о чём она подумала, она готова была сделать томатную пасту.
 
— На что, котик? — выпятив богатые преимущества в декольте, похлопала ресницами Таня.
 
— Ребят, я извиняюсь, что не в тему, — заронила Света, следуя Яниному примеру по занятию мест. — Мы собираемся с причала?
 
Ксюша тронулась, случайно задев руку Кирилла. Тот улыбнулся.
 
— Ты с ним флиртуешь? — встретил негромкий вопрос в машине.
 
— Даже не думала.
 
— Он думает, что флиртуешь.
 
— Да? — Ксюша приоткрыла окно кнопкой. Зажигание уже заботливо включено Таней.
 
— Мы выезжали, у нас вроде вровень бензина было? — доносился голос Кирилла с улицы.
 
— Ты больше нагружен, поэтому больше жрёт, — слышалось рассуждение Гены.
 
— Да, точно.
 
— Но я всё равно до полного залился, — растворялся голос Гены.
 
— Вот видишь, — пожала плечами Ксюша.

2-13. Прыг-скок
{Три года назад, два дня спустя после конференции}
 
Игорь Владимирович Соболев. Прошлый начальник, уже тогда стареющий Рябцев, некогда предостерегал хоть как-то его касаться, а тем более, переходить дорогу. Соболев был, своего рода, монополистом. Он занял перспективную нишу в сфере обслуживания сегмента Би-ту-би (B2B, дословно «бизнес для бизнеса»), имел в Москве несколько солидных офисов, центральный из которых статусно высился на стеклянном этаже заоблачного улья. Прайс на услуги предоставлял соответствующий. По слухам, на завоёванную «поляну» Соболев никого не пускал. Нет, о криминале речь не шла, но есть масса способов устроить небольшой фирме различные мелкие, — а иногда покрупнее — неприятности, начиная с налоговой, заканчивая высосанными из пальца исками или нелестными сетевыми публикациями, которые одуреешь подчищать. Словом, если вы не содержите специальный штаб по залатыванию мало-мальских уязвимостей, эту мутную воду лучше не трогать, и знание брода не поможет. Как правило, никто не содержал: лишняя графа расходов. По крайней мере, именно такую картину рисовал Геннадий Остапович Рябцев.
 
Яна по-доброму его вспоминала. С редеющими блеклыми волосами неопределённого оттенка между блондом, тусклым рыжим и серым, аккуратно зачёсанными жидким беретом над бежевым лицом и особенно удивительными глазами атмосферно густого тумана с каймой цвета насыщенной июльской тучи; с шамкающим вкрадчивым говором, похожим на хлюпающую калошу; в целом впечатлении навевающий невольные ассоциации с пожелтевшим альманахом, — он ступал на порог в неизменно строгом костюме, и все знали: сейчас всё завертится. Как ему это удавалось — ярый парадокс и космическая загадка. Жаль, что с ним случилось. Инсульт, ударивший внезапной подсечкой, понудил отойти от любимого дела. 
 
Под крылом Рябцева Яна проработала в общей сложности около пяти лет, со своих двадцати одного до двадцати шести. Она испытывала к нему дочернюю привязанность, а иногда — противоречивое благоговение. К двадцати семи, когда стало окончательно понятно, что порывы Рябцева к возврату в бизнес далеки от реализации, — ещё дальше, чем сразу после удара, — Яна, сама того не ожидая (вряд ли кто-то ожидал), положила начало организации собственной компании. Это произошло совершенно случайно и непреднамеренно. Совет временных директоров, отобранных женой Рябцева вероятно в жутчайшем сумбуре, баловались плюшками, и часть коллектива, кого интересовало движение, versus, как-то само собой перетекли на «халтуру», а затем и в новый офис к Яне. У неё были некоторые средства для старта.
 
Яна никогда не рвалась к власти. Её не слепили «большие куши», не возбуждали регалии. Она была лишена особых честолюбивых мотивов, и единственное, что привело маховик в действие, служили банальные обстоятельства. Она просто оказалась исполнителем. 
 
Специализация Яниной фирмы — стратегическое развитие для бизнеса. Включало брендирование, но не ограничиваясь. По сути, они занимались всем на свете. Маркетологи, программисты, менеджеры по рекламе, проджект-менеджеры, арт-директоры, дизайнеры, верстальщики, контент-менеджеры, аккаунт-менеджеры, менеджеры по продажам, райтеры и копирайтеры. Впрочем, некоторые из них даже никогда не видели белых стен офиса. Большинство программистов, например, работали удалённо, часть могла компонироваться по аутсорсингу или аутстаффингу. То же касалось райтеров-копирайтеров или других подрядчиков. К моменту перехода под новый флаг, Янин флаг, основные связи были отлажены. 
 
Могло показаться, всё, что они сделали с коллегами-единомышленниками — переехали в другой офис. Но поначалу пришлось несладко. Хлебнули лиха. С некоторыми почти сразу распрощались. Она одна. Даже если отсеялись не все, она одна. Это то, что пришлось так или иначе уяснить Яне. Главное было — движение. Главное — не останавливаться. Кадровые дыры довольно скоро заполнились, и корабль обрёл более-менее стабильный курс. Правда, год назад, после почти четырёх лет успешной работы, наметился ощутимый спад. Какое-то время держала «подушка», и особых волнений не вызывало. Это происходит совсем не сразу, пока в один прекрасный день Яне не довелось всерьёз рассматривать варианты заклада фирмы.
 
Они выплыли. Наглотавшись соляного шторма, но они выплыли. Точнее, она одна — наглоталась.
 
Движение. Это то, о чём Яна задумалась недавно, примеряясь к сегменту B2B. Территория со своей спецификой, но почему бы нет?
 
Яна по-доброму вспоминала Рябцева. Невнятно тикающая бомба экстраординарного экспириенса. «Попробуй мягче и больше пространства, — лишь подойдя к её компьютеру, он менял всё, разом и бесповоротно. — «Воздух» — тоже краска». В эти мгновения его некрасивое лицо магически преображалось, а резкое торнадо одеколона с примесью пота обращалось редким благоуханием. Рябцев не чувствовал запахов. Зато обладал необыкновенным чутьём в других вещах. Фокус не в том, что он говорил или не говорил, делал или не делал. Он внушал жизнь, чёткое ощущение внешнего пульса. Будто просыпаешься ото сна, испытывая неровные всполохи сознания бессознательного, жадно хватая незримое, испуганный от себя и от того, что снова видишь, видишь вот так, как уже давно забыл. Порой это бесило. Это бесило всегда. Благоухание? Что? Отвратительно. Наверное, в том и была штука.
 
В конце концов, Рябцев побаивался Валерия Косничёва. При ближайшем знакомстве тот оказался вполне нормальный мужик. В конце концов, Яна видела Рябцева беспомощным, с перекошенным лицом, стесняющегося своего состояния. Печаль, которую сложно выразить. Жена Рябцева, плаксивая истеричка, так и не простила Яне «змеиную натуру». Их последняя встреча оставила дребезжащий эхом отпечаток. 
 
Яна не успела толком задуматься о пироге под названием «Би-ту-би», как на горизонте маякнул клиент из той самой области. В преддверие конференции, вопрос по нему был отложен. Точнее, обкатывался на вспомогательных уровнях.
 
В это утро перед Яной лежала папка с распечатками предварительных работ, осуществлённых третьесторонней компанией. На одном из листов она обнаружила мелкий шрифт «Соболев и Ко». Файлы наверняка подтирали, но, как это часто бывает, без рьяного фанатизма. На коленке, зажёвывая пиццей.
 
«Боже, что за туфта?» — Яна скользила взглядом по намётке работ, пестрящей неорусскими терминами. И Гугл подтвердил бы фонтаном пафосного шлака их беспредельную ликвидность. Но на практике — они не имели никакой ценности. Взяв шариковую ручку, Яна проставляла крестики напротив каждого фиктивного пункта. Сколько их будет всего? Из списка двести двадцать восемь. Сто? Сто пятьдесят? — Сто восемьдесят четыре. Кто бы сказал, что её работа не забавная?
 
«Это абсолютный рекорд, господин Соболев».
 
Вечером того же дня Яна в цветастом костюме сидела на офисной кухне, допивая молочный улун. Давилась от безблизости почувствовать хвалёную утончённость вкуса. Все разбежались, и они остались с Вадимом одни.
 
Сегодня она думала о том, что ей совершенно не хочется домой. Ей давно не хочется. Досадно: у неё даже не было подза*бавшего мужа, которого послать к чертям собачьим, распахивая окна ущемлённых желаний. Её ждала женщина, выбранная замечательно.
 
Яна сидела и давилась финальными глотками молочного улуна.
 
«Ты, блин, шутишь?» — скорбел внутренний голос. Иногда ей казалось — и это казалось правдой, — она специально ломает отношения. Находит в них червоточину, прореху, трещину. И бьёт наотмашь. В самую цель. Безжалостно и терпеливо смотрит на распад. Подкрашиваясь лучшими намерениями исхода для обеих, загадывает удобные моменты. Чтобы покончить с чистой совестью. Может, потому что в конце концов это казалось чем-то забавным?
 
«Иди домой, — внушал отмытый добела подоконник, за который с утра хозяйственной рукой принялась Даша, дизайнерски ругаясь на бестолковую уборщицу. — Иди домой! Купи цветы. И те огромные Бизе из местной кофейни». Возможно, ещё пару кусков торта. Её девушка сидела на диете, но она не откажет. Что может быть чудеснее шуршащего объемного пакета с упакованными сладостями, которые достать к домашнему чаепитию?
 
— У Ксении совсем не было, кого поставить в спикеры, как думаешь? — нарочно без прелюдий, а даже с нежно-покровительственным одолжением прозвучало от Яны.
 
Она не знала, какие именно обиды таил Вадим на прошлую начальницу, но они определённо штормили часть его души. Два дня он расхаживал по офису в приподнято-кавалерийском расположении духа, аки мечами света поразил всех гадов тьмы. Это смотрелось... мило? Проходя мимо, Яна слышала куски металла, так вышло, попавшие в уши под настроение тяжёлого рока. И всё же коллеги тактично шарахались от советов новоявленного эксперта.
 
— Даже не хочу думать об этом, — весело отозвался Вадим, облокотившись на узкий подоконник и наблюдая тихий переулок, вид которого открывался с кухонной зоны. — Вот бы здесь балкон.
 
— Мечта. Осталось сломать крышу.
 
— Не настолько радикально.
 
— Нет, — подтвердила Яна. — Во-первых, мы не владеем зданием. Во-вторых, это был бы геморрой в любом случае. 
 
— Ничего себе тайны, — Вадим развернулся полубоком. Яна созерцала, как его усы касаются края чашки в ухмылке. Ему правда нравится напиток? — Вы меня не должны убить после этого?
 
— Было бы очень жаль. У тебя слишком ухоженная борода, — респект не глядя. — Что не так с этим чаем? Может, усилители вкуса добавить?
 
— Так вот, почему вы меня наняли. Из-за бороды? А я-то думал, за какие-то профессиональные скилы.
 
— Абсолютно нет.
 
— Мои скилы не впечатляют?
 
— Кроме бороды?
 
— Она хорошо смотрелась при прожекторном свете на конференции? — самодовольно-заговорщицки прищурился молодой человек.
 
Он не был так хорош, как нафантазировал после первого и единственного выступления. Привычное дело.
 
— Безусловно. Я бы даже сказала, лучшая борода из всех, дремучих на сцене в тот день.
 
— Ха, — отпустил смешок Вадим. Действительно фигурировали дремучие. — Мне нравится ваш фетиш, — он расслабленно обошёл стул и сел напротив. — Осторожно. Я могу решить, что вы со мной флиртуете.
 
— Давай представим, что мне нужна информация. Для неё — почему бы не пофлиртовать?
 
Флирт, допрос, пытки с причинением ущерба — какая разница?
 
— Информация? — переспросил Вадим. — Насчёт Ксении?... То есть коммерческий шпионаж, или как это называется? — журил он. 
 
— Ты же не думал, что действительно из-за бороды, — улыбнулась Яна, хотя хотелось вздохнуть. Или вздремнуть.
 
— Мне показалось, или вы давно знакомы? 
 
— Только немного. Я дружу с её отцом.
 
По лицу молодого человека пробежала тень сомнений.
 
— Тогда я лучше не буду ничего говорить, — замялся он, хотя видно было, достаточно малого толчка, чтобы покатился снежный ком.
 
— Что бы я не услышала, меня вряд ли это удивит.
 
— Спикеры? Были, конечно. Махали руками прямо перед её носом! Вот так: Ксения Валерьевна, при-ивет! — он демонстративно расставлял руки. — Только она считает, что никто не достоин. И что никто лучше неё ничего не знает.
 
— Она же босс, — пространно отметила Яна. — Не могу представить, каково это, человеку с амбициями, — изрядно откровенно, и Яна поспешила на контр: — Ты амбициозный?
 
Секундная пауза.
 
— Да, конечно. Иначе что мы тут все делаем?
 
— Мне это нравится.
 
— Кроме моей бороды?
 
— Кроме бороды, — Яна завернула чашку и подвинула по столу. — Но Косничёва красивая.
 
— Погодите. Вы... думаете, это личное? Типа я к ней катил...
 
— Ты мне скажи.
 
Вадим прищурился, и у него появились эти любопытные складочки возле глаз.
 
— Нет. Вы ошибаетесь, — опроверг он. — Итак, я прошёл тест на профпригодность?
 
— Итак. Не было никакого теста, — Яна улыбнулась. — Просто хотела поболтать. Извини, если напугала.
 
— А что вы делаете вечером?
 
— То есть сейчас? Болтаю с тобой. А потом у меня планы. В любом случае, тебе надо было выговориться. И если есть что-то ещё, мы погуляем по парку...
 
— Какому парку? — он хотел спросить ещё что-то?
 
— Там, — абстракто махнула Яна. — По набережной.
 
Мгновение Вадим раздумывал и вдруг резко принял «вызов».
 
— А давайте по ПАРКУ!
 
Чёрт возьми. Гусь в панталонах.
 
— Я хотела сказать...
 
— Яна, — в проёме возник аккаунт-менеджер, Артём. Её все называли без отчества, она сама просила: Яна-Аркадьевна трудно выговаривалось. — Тут крестики напротив пунктов... Сказать, что мы не будем их делать?
 
— Конечно, мы будем делать все пункты. Они же классные.
 
Сумасшедший.
 
— Так что вы «хотели сказать»?... — спросил второй, когда первый вышел.
 
Сейчас её идея звучала максимально несуразно, даже в своей голове, и она просто смотрела на Вадима, пока совершенно не расслабилась. «Я что, думаю о её заднице?» — фоново пробежала обескураживающая мысль.
 
***
— Мы съели Гришу — вот, что отвратительно.
 
Полчаса они погуляли с Вадимом по набережной. Дома Монти встречал вприпрыжку, совершая восторженные кульбиты по коридору до открытой ванной. Там плескались раки. Один из них оказался на полу, клацая клешнями в обороне от настырного пса. Монти сокрушённо лаял и плясал танец «смерть тебе, уродец плешивый, инакожитель».
 
— Знакомься, это Гриша, — вытирая руки о полотенце, вещала Крис, кивая на рака. — Самый упрямый... Извини, не дождалась, откупорила бутылочку «Мерло». Присоединяйся на пати.
 
Разоблачившись от костюма, вышивкой в цветы, Яна определила фрагменты одеяния по вешалкам. С кухни пиликала Бузова «Под звуки поцелуев». Бла-бла, «нервы натянуты...». Напялив разбросанные перчатки на руки, Яна сделала несколько подтягиваний на подвесном турнике. Осталось сломать крышу. Это всё — картина «прежде». Прежде, чем она будет бродить, шлёпая босыми ногами, в обнимку с вином. В довершение щедро плеснёт алую жидкость в чашку с чаем.
 
— Яна, это отвратительно, — изложит порядок вещей Крис.
 
— Мы съели Гришу — вот, что отвратительно.
 

2-14. Во всём виноваты буддисты
{Настоящее время}
 
Ещё в Москве, при проезде глухих пробок, Яна успела усомниться во всём приключенческом круизе. Выехав довольно ранним утром, две машины пересекли границу города лишь часам к одиннадцати. Разумеется, это не значило, что унылое пробуксовывание в затворках от чужих капотов опрокинулось в стремительный авангард ралли. Ничего подобного. С переменным успехом они ехали-ползли-ехали от Москвы часа два, а потом ещё столько же — более быстро. Всё же тошнотворный трип. 
 
Поначалу спасало радио. Джаз, блюз, фолк-рок, попса, техно,— шипение между станциями, — и можно крутить всякие эти отрывочные картинки обнажённых фантазий в своих очках. Ан скука навязчиво чмокала в висок.
 
Ксюша смотрела в окно. Иногда она переводила пустынный взгляд на Яну. Он отражал ничего. Исключительно. Но почему-то Яна точно знала, что за этим «ничего» успешно маскируется и сливается с окружающей средой целая плеяда чертей. Неотражаемых. А вовсе не спящих — они никогда не спали. Яна не совсем представляла, что с ними делать, когда они выйдут наружу. В один прекрасный день это случится. Не та картинка, которую вы захотите видеть в своих очках.
 
Ксюша выглядела мило. Безоружно неформально, даже несколько растрёпанно, романтично небрежно. Девушка на уикенде. Слегка взъерошенные светлые волосы. Молочная кожа. Большие голубые глаза. Плавный шарик переносицы, словно намёк характера: не совсем прямой. Гибкая шея с живизной линий. Цепочка с символами. Сбившаяся наискось тонкая футболка. Ткань не стесняется. Открыто изящество рук. Зачастую они действительно казались хрупкими. Но не были. Простые свободные штаны. Самая обычная романтичная особа, которую можно встретить сидящей в авто, покидая парковку гипермаркета; или на уличном светофоре, переходя дорогу; или собираясь шагнуть в кафе, ожидая знакомые приветствия хостес. Её типаж мог попасться где угодно. Зацепить взгляд лишь на мгновение или не заинтересовать вовсе. 
 
— Только бы дотянуть до заправки, — Кирилл явно напрягался, но играл в нехерфейс-мужики-прорвутся.
 
— Бензин? — зачем-то уточнила Света.
 
— Кончается, — дорисовал Кирилл. — Заправка там недалеко от дома. Буквально пара километров. Это удобно, когда едешь обратно.
 
— Ты часто там бывал? — спросила Яна.
 
— Очень мало. Даже не знаю, в каком состоянии всё. Заранее извиняюсь, — это, наверное, обращалось единственно к Ксюше, потому что все остальные уже слышали раньше. — Набери Гену, — он направил телефон Свете.
 
Какое-то время водители выясняли обстоятельства по громкой связи. Оказалось, у Гены не сильный перевес по топливу, и для поделиться не было смысла. 
 
— Давай так, езжай сколько сможешь, — определил он. — Там будем решать.
 
«Котик» звучал недовольно. Если это не укрылось от Кирилла, он не подал вида. Пока впередисидящие хранили молчание, пара на заднем ряду тихонько переговаривалась. Радио снова включено, и тет-а-тет защищён.
 
— Утомилась? — сочувственно поинтересовалась Яна, накрыв Ксюшину пясть своей.
 
— Минимально, — навстречу ласке молодая женщина повернула ладошку, нырнула между пальцев своими. — Ты знаешь, отец как-то думал купить домик на побережье, и мы гоняли туда несколько раз, чтобы изведать трассу.
 
— Тяжело было?
 
— Сначала да, потом привыкаешь. Тебе кажется, что это самое скучное, что может происходить в твоей жизни, — Ксюшины пальцы гладили тепло, куда попадали, всюду, куда могли достать, не меняя расслабленного положения руки. Каждое прикосновение было разным. — Но на самом деле нет. Самое скучное — когда нет воспоминаний ни о чём таком.
 
— Неприятном? — Яна сняла очки, потирая свободной рукой переносицу.
 
— Неприятном, а потом приятном. Наконец я вижу твои глаза.
 
— Всё это — с пары поездок к побережью?
 
— Тебя может удивить, но я много где была. В Европе города относительно близко, всё же это тоже дорога. Иногда ты едешь, чтобы испытать один момент. И он может случиться только там, только тогда, — в Ксюшиных глазах поселился отблеск неведомых картин.
 
— Долгий путь ради одного мгновения?
 
— «Момент» как час, два, день или минута. Вечность. Не обязательно миг.
 
— Мне казалось, ты более нетерпеливая.
 
— Неужели? — губы Ксюши искривились в полуулыбке. — А то, что я охаживала подступы к тебе несколько лет, ни о чём не говорит?
 
— И всё же. Когда это происходит. Ты хочешь взять всё и сразу.
 
— Может, я переживаю, что кто-то другой перехватит инициативу.
 
— Ты? — Яна внимательно наблюдала за её лицом, отчётливо распознавая «зигзаг», прячущийся в контуре полупрофиля. Иногда казалось, только она его видит. — Нет.
 
— Почему «нет»?
 
— Ты хочешь, чтобы я начала покорять тебя. Ждёшь момента, когда я буду достаточно опьянена тобой, чтобы сделать непомерно больно.
 
— Зачем мне это?
 
— Чтобы посмотреть, сколько я выдержу, останусь ли собой, той, кого ты хочешь? или разочарую? Ты мне скажи.
 
— Не кажется ли тебе, что ты сгущаешь краски? Ок, допустим. Хочу я быть покоряемой? Невозможной любви? Разве боль это тоже не чувство? — значит, хочу чувств? Но, Яна, назови мне идиота, кто всего этого не хочет? Даже если глубоко внутри...
 
— Назвать, — Яна готова. — Не в теме... ролевых игр? Плоский термин, ну ладно... Как насчёт всех остальных, к примеру?
 
— Типа Кирилл со Светой? Идеальное взаимопонимание. Они рассобачутся ещё до завтрашних петухов. Я видела всё это, я ЖИЛА в этом. Они помирятся, конечно... если ничто не отвлечёт внимания. Но это bullshit с маслом. И ты знаешь, о чём я.
 
Музыкальный бит приглушён. «Bullshit» раздалось особенно ярко, хвост почти шёпотом, — когда Ксюша поняла слышимость, — оборванно.
 
— Ещё чуть-чуть! Мы близко, — Кирилл заметно повеселел. Стрелка как будто замерла на отметке мели, но если преодолено приличное расстояние, есть шанс обмануть судьбу ещё немного.
 
Заветная заправка в поле зрения. Волшебный «спасательный круг» по мере приближения, с каждым витком колёс, всё реальнее.
 
— Необыкновенно! 
 
— Яна, ты светишься, как натёртая лампа Аладдина, — заметила Ксюша. — Я бы даже подумала, так рада скорому прибытию...
 
— А чему? И да. Ты... тёрла мне палец?
 
— Я знала, что тебе понравится, — двойственно резюмировала Ксюша. — Но теперь я серьёзно обеспокоена за покер. Ты спустишь квартиру, машину, бизнес и трусы.
 
— Не волнуйся о моих трусах.
 
— Они в сейфе швейцарского банка? 
 
На сниженной скорости авто уже закатило на асфальтированный пятачок заправки. Воздух дышал позитивом, бодро хлопали двери. «Буквально пара километров». Мысль об этом расправляла плечи, позволяя попрощаться с мучениями и оглядеться. С трёх сторон окружало поле, через дорогу — шепчущийся березняк. Было четыре часа пополудни, жара спадала. По небу растянулась сплошная белая полоса с перистыми краями. Длиннющий дирижабль из слияния облаков. 
 
— До чего чудесно размять ноги, — выразила Яна. — Монти, свобода. Выпрыгивай, — тот сонно заковылял по коврику.
 
— М-м, да-а, — поддержала Света,  застонав от удовольствия. — Я бы прошлась босиком.
 
— Что мешает? — уточнила Ксюша.
 
Света с секунду задумалась, потом коротко качнула головой:
 
— Не, — её нос очаровательно поморщился, будто ей сделали нескромное предложение. 
 
Она развернулась на пятках, затем ловко перенеслась на мыски и отправилась по стопам Кирилла.
 
Яна взяла сигареты и бутылку воды. Пачка направилась в карман светлых, длиной почти до колена, льняных шорт. Очки висели в вырезе тонкой, с рукавами в закатку, рубашки. В одной руке Яна придерживала поводок. Надобность спорная. Монти, словно в трансе, переступал по асфальту, держа валкий путь до края, где начиналась молодая трава. Он инертно задрал лапу, но процесс не случился. Охотник даже не моргнул на стрекозу, пролетевшую перед его носом.
 
— Он как пьяный, да? — заботливо следила за вялыми перемещениями главная нелюбительница псов. — Ему плохо?
 
— Ничего хорошего от нескольких часов духоты и качки.
 
— Может, водички?
 
Яна уже наливала в пластиковую миску. Она поднялась с корточек.
 
— Тебе показалось, что я рада, но я чертовски зла, — лица женщин были довольно близко. — После всего, что ты сказала...
 
Ксюша её прервала:
 
— Даже если тебе что-то не понравилось из всего, что я сказала, ты была очень рада услышать «bullshit» рядом с именем Кирилл.
 
— Так или иначе, я чертовски зла, — отозвалась Яна.
 
— По крайней мере, я действительно могу не переживать за твои трусы.
 
— Я действительно зла. Что касается трусов,... я бы предпочла, чтобы ты продолжила.
 
— Во всём виноваты буддисты! — разгневанные полувыкрики Гены, выходящего из магазина, обратили на себя общее внимание. — Зачем бензин на заправке?
 
— Почему буддисты? — обмолвила Света рассеянно. Они с Таней находились перед входом. Яна с Ксюшей направились к ним.
 
— Лентяи потому что. И бензин не нужен. Бензин не нужен на заправке. 
 
В это время Кирилл, ниже на добрые три четверти головы, понуро огибал распалённого глашатая сбоку. Он направился к авто, которое вряд ли заведётся. Света двинулась ему вслед.
 
— Там есть водка, рогалики, тушёнка, удочки, туалетная бумага, — продолжал  вЕсти Гена. — Зачем бензин? Не нужен на заправке бензин. Долбаные буддисты.
 
Из магазина вышел лысый мужчина средних лет в оранжевых майке и шортах. Ростом по Генову подмышку. Он имел лицо оттенка выцветшего кирпича, довольно широкоскулое, но несколько вытянутое вперёд, и чем-то напоминал сурка-мутанта. Глубоко посаженные маленькие глаза, словно пуговки, внимательно и беспокойно взирали на мир. Без испуга, а скорее со странной манерой всегда подыскивать боковой ракурс. На плотных волосатых ногах, выдающих блондина, или просто светло любящих солнце, основались пыльные пластиковые шлёпанцы.
 
— Да-да, я про тебя, — ничуть не колеблясь, сообщил Гена.
 
— Есть ещё сигареты, — «буддист» закурил толстую самокрутку прямо на пороге, что свидетельствовало до кончика пламени зажигалки, для всех, кто не понял: бензина на этой заправке нет ни капли. — Хорошие сигареты. Разные вкусы для леди, — он буравил взглядом воздух вокруг-насквозь Яны, Ксюши и Тани. Эпизодически ухватил зад Светы в джинсах-стрейчах. Она усаживалась в машину к Кириллу. — Не надо так расстраиваться. Мы тоже можем расстроиться.
 
— Мы? — едко фыркнул Гена. — У вас тут секта, что ли?
 
— Приезжайте летом. Летом бывает бензин.
 
— Да ты, е*ать, приколист!
 
— Нет, это ты объясни мне!... — на другой стороне асфальтированного островка разгорелись неожиданные итальянские страсти с хлопаньем дверьми. На фоне брутального манифеста Гены, Светин саунд звучал певчей палитрой, но отнюдь неминорно. — Почему мы не поехали на трёх машинах?
 
— Я же сто раз говорил, — Кирилл с трудом сохранял самообладание. — Мы бы не влезли. Повезёт, если двумя вотрёмся!
 
— Всегда можно придумать, где оставить, не Боинг же! В закутке у дороги...
 
— Спускают шины, сбивают зеркала, царапают эмаль. Ты бы хотела проблемы?
 
— Зато сейчас мы вообще без проблем! Просто в шоколаде!
 
Яна обернулась к Ксюше. Взгляд молодой женщины отражал прежнее ничего. Не произнося ни слова, Ксюша подняла руку с сушками, дотоле удерживаемых в кольце пальцев, выставила один, на котором выстроилась вся порция, и поднесла к губам. Неторопливая пикантная игра. Хруст.
 
— Знаешь что, — сказал Гена своему подмышечному курильщику. — А покажи мне, что вы ещё продаёте? Эй, Кирилл! — поманил он рукой друга, вышедшего на центр дороги. Ни призрака захудалого трактора. Может, появляются в особое время: в полнолуние, например? — Хочешь прикупить что-нибудь?... — Гена перевёл взгляд на «буддиста»: — У тебя же есть сланцы? 
 
Кирилл полминуты гипнотизировал гладь, потом развернулся. Его план был понятен: тормознуть машину, попросить бензина. Способ откачки — дело второе. Некоторые вояжёры, случается, возят с собой и канистры.
 
— Нужны сушки? — любезно заронил Кирилл для Ксюши.
 
 — Да, давай.
 
— Что-нибудь кроме? Шоколадки, леденцы, жвачки?
 
Погремушки, для широты списка? Яна чувствовала, как начинает беситься.
 
— Нет, пожалуйста, без шоколада.
 
— Принято, — усмехнулся Кирилл.
 
— Возьми мне «Dove», — Света окатила Ксюшу взглядом не лучшей подруги. 
 
Когда любезный отошёл, воцарилась тишина.
 
— Вкусные сушки? — в итоге, заговорила Таня.
 
— Это СУШКИ, — сообщила Ксюша, если вдруг кто не заметил.
 
— Боже, это жуть! Что мы будем делать? — трагично хлопала ресницами Таня, резонно переключаясь к более насущным вопросам. — А вы видели эти кошмарные глазёнки? 
 
Нет, они все по команде зажмурились и играли в прятки.
 
— Ужас, — кивнула Света. — Только не смотрите на дорогу, — порекомендовала она.
 
Там двигалось, ровно по бывшей траектории Кирилла, шаткой поступью, но твёрдых намерений, в замызганных и как минимум трёхнедельно растянутых одеждах, мужское тело. Оно держало курс в их направлении, и худшим опасениям суждено было исполниться. Запахом пота, перегара и немыслимой дряни. Наперерез его историческому шлейфу, оптимистично шурша шинами, плавно проскользил Пежо. Мужчина стоял перед ними худощавый и жилистый, имел морщинистое лицо, но совсем не седые, сальные каштановые волосы. Несколько зубов в его арсенале отсутствовали, другие гнили.
 
— Девчонки! — радостно возгласил он. Вот это Голливуд на их головы. — Позвольте попросить...!
 
В мёртвом оцепенении все ждали продолжения. Как будто даже стало прохладнее.
 
— Обычно я так не делаю... — через пять томительных секунд всё ещё тянулось вступление.
 
— And just for the record... Для протокола, — тихо обмолвила Ксюша набок. — Мы только что пропустили машину? 
 
— Да, мы это сделали, — также тихо подтвердила Яна. С неважным английским, зато она знала слоганы: — “Just do it”.
 
— Позвольте попросить сигарету!... — выдыхал тем временем экспонат.
 
Яна достала пачку, изъяла и молча протянула штуку.
 
— Мерси!... — он обводил взглядом все лица и остановился на Тане. Не сказать, чтобы именно на лице. — Девушка, от чистого сердца!... я хочу сказать!... вы очень красивая!...
 
Монти, стоявший рядом и минуту пыхтевший, срыгнул жёлтой жидкостью под ноги незнакомцу. Кто бы с ним не согласился?
 
— Я хочу вам!... — не заметив казуса, излагал визави. — ...Вам пожелать много детей!... Вы не знаете!... у меня жена сейчас рожает,... в больнице,... третьего! Мальчика!
 
— Спасибо за комплимент, — прокурлыкала Таня. — Как раз сейчас муж выйдет, и мы... — она замялась, чуть не выставив ладошку и не шлёпнув по ней восторженно другой, восклицая... Вместо этого она выдавила падающим голосом: — ...отжарим.
 
Намёков мужчина не понимал от слова «абсолютно». Мятые слова, кривые полумысли. Это ведь не могло происходить вечно? Все ждали, когда его сигарета истлеет. Выбросив окурок, он попросил вторую. Его монолог продолжился нескончаемой нитью. Все ждали ножниц. Которыми вскоре предстал Гена, образовавшийся каменной башней за спиной экспоната.
 
— Сдрысни отсюда, — процедил он тому над ухом. 
 
— Москали, да?!... — ретируясь в сторону, брехал экспонат. — Я по номерам узнал!... Вдвоём смелые, да?... — Кирилл стоял рядом с Геной. — Вам тут не рады!...
 
— Испарился нах*й! — вдогонку орал Гена.
 
— Мы вернёмся!... — слабо донеслось издали, развеиваемое ветром.
 
Яна поняла, что именно напомнила полоса на небе — полосу Ньюмана, конкурента Малевича. В любом случае, лишь бы подальше от концептуализма Майка Келли, где нужно ещё додуматься, что дети кусали и рвали игрушки с насилием без всякого злого умысла. 

2-15. Чувствуй меня
Тщетно. Кирилл с Геной прохаживались по дороге без энтузиазма. Монти ожил, начал бегать и крутиться. Мышь. Её не сразу увидели. Пёс прыгал вертлявой дугой, пытаясь поймать кроху. Это стало весело. Мышь выбежала на дорогу. Здесь она была как на ладони. Яна вошла в раж, влекомая псом на поводке, Ксюша за ними. Как только серая плутовка замирала без движения, для Монти она словно исчезала. Он судорожно метался по сторонам, пытаясь унюхать след.
 
— Монти, ты тупой, что ли? — обескураженно выдавила Яна. — Вот же она!
 
Мышь, будто поняв, что говорится о ней, помчалась во все лапы в сторону спасительной растительности прочь с дороги.
 
— Держи её! — вскрикнула Ксюша. — Там вообще потеряем!
 
Немного стремительности, пара пинков беглянки обратно к асфальту. Всё говорило о том, что зону игры можно контролировать.
 
Хруст. Отчётливый, категоричный, необратимый.
 
— Кажется... Я её раздавила, — горестно констатировала Яна. В шаге от неё лежала серо-красная комканная лепёшка обезображенного существа.
 
— Ты... хладнокровно её убила, — оценила Ксюша.
 
Монти всё ещё нюхал воздух в окружности незримого компаса, кидаясь то влево, то вправо.
 
— Мы сделаем вот что, — спустя десять минут глаголил Гена на импровизированном слёте возле машин. — Я отвезу вас в дом. Переложите всё необходимое ко мне. Кирилл останется. Он рассказал дорогу. Нет смысла здесь всем тусить. Затем я вернусь сюда, потяну Кирюху на тросе. Мне должно хватить бензина. В это время вы начнёте раскладываться, подготовите дом.
 
— Почему бы сразу всем вместе не поехать? — спросила Света.
 
— Это будет очень медленно, — сказал Кирилл. — Там тяжёлая дорога. Не асфальт.
 
— Соглашусь со Светой, — вставила Яна. — Лишние полчаса роли не сыграют. А если бензин вдруг закончится на полпути, вот тут мы прикурим.
 
— Вы говорили, что здесь проезжала машина, — отметил Кирилл. — Я бы мог пока половить, никого не задерживая.
 
— Не факт, что тебе отольют...  — рассуждала Яна. — В любом случае, у меня вопрос на будущее. Приедем мы на место, а что дальше? Бензин всё равно понадобится на обратную дорогу, и точно не три пипетки.
 
— Начнём ходить по деревне, — пожал плечами Гена. — Кто-нибудь здесь живёт. На крайний случай, начнём вызывать такси, буксировщиков, доставку. Да любую службу, кто сможет привезти бензин. В такую глушь заломят ценник до х*я, но это выход.
 
— Почту России, — звёздная ремарка.
 
Все рассмеялись.
 
— Подождём ещё год, — развеселилась Таня. — А что, водка, туалетная бумага и сушки есть! У нас даже есть хладнокровный убийца, и мы сможем рэкетировать деревню.
 
— Очень смешно, — прилежное смущение. — Я бы предпочла похоронить бедняжку, но если нужно использовать её трупик на стоящее дело — напугать всех местных жителей до белого ужаса...
 
— Давайте ещё закатим панихиду, — нетерпеливо огласила Света. — У нас полно времени до темноты!
 
— Ладно, пошли ваять сцепку, — распорядился Гена к Кириллу. — Девчонки правы. Лучше не разделяться.
 
Спустя час Ксюша сидела по-турецки на кровати. Они успели немного распаковаться. Дом был бревенчатый, довольно большой. Самое просторное помещение — гостиная. В её углу, условно по центру дома, находилась печка, которая могла служить обогревом сразу трёх примыкающих спален, совсем маленьких, но комфортных. Также, имелась кухня.
 
— Яна, — Ксюша поймала за руку, когда женщина собиралась на выход.
 
— Надо помочь ребятам.
 
— Они управятся, — взгляд снизу вверх. — Можно немного отдохнуть.
 
— Если ты хочешь спросить, что мы тут делаем... — Яна присела на кровать боком к Ксюшиным расставленным коленям. — Вместо того, чтобы наслаждаться Просеко где-нибудь на веранде кафе... — она слегка улыбнулась и устало повалилась на кровать. Её ступни оставались на полу. — Хм, мне точно это не нравится, быть закусанной комарами? Наверное, да. Пожалуйста, не сыпь соль на рану. 
 
— Не собиралась, — Ксюша провела подушечкой пальца по её лбу, от верха до переносицы, словно расчерчивая эскиз. — Технические моменты мне интересны в последнюю очередь. Как насчёт моей раны? Прекрати делать вид, что ничего не произошло, — голос звучал безмятежно, именно так, как Ксюша хотела для этого разговора.
 
— Что ты имеешь в виду? — Яна напряглась, как от удара плетью, но, замечая палец, не предпринимала глупых попыток подняться.
 
— Ты вытерла об меня ноги и преспокойно пошла дальше.
 
— Погоди-погоди. Ты о том, что я не побежала за тобой, когда ты сама закрылась на тысячу замков? Кто об кого вытер. Может, всё наоборот?
 
— Ты изначально старалась спихнуть на меня. Вот тебе новость: дело них*ра не во мне. У тебя было много женщин. Даже начиная с нашего знакомства, я повидала достаточно. Какой срок годности? Шесть месяцев? Год? Два?
 
— Иногда три. А у тебя? Похвастаешь?
 
Сука.
 
— Скажи, — изрекла Ксюша. — Что тебя в действительности возбуждает?
 
— А что обычно возбуждает других людей? — глаза прикрыты, сон младенца.
 
— Правда? — Ксюша рассмеялась. — Правда? Реально? Ты не шутишь?...
 
— Эротическая канва? Технические подробности? Что ты хочешь услышать?
 
— Опиши, — настаивала Ксюша. — Это ведь простой вопрос. Как именно, на основе чего происходит твоё возбуждение. Выбери что-то одно, главное.
 
Теперь Яна задумалась или сделала вид.
 
— Главное? — повторила она. — Хорошо. Меня возбуждает чувствовать других. Меня возбуждает чувствовать тебя и чувствовать то, что ты чувствуешь. Меня возбуждает чувствовать всплески жизни.
 
— Не-ет, — через несколько сердечных циклов хрипло простонала Ксюша.
 
— Что значит «нет»?
 
— Ты грёбаный адаптер, тупой трансмиттер! Я не знаю, как назвать. Робот всеобщей любви... Все эти вещицы, которые ты одушевляешь. Или, наоборот, люди, которые превращаются в детальное пятно на твоей картине. Равноценное с предметами. Но Яна, ты в самом деле думаешь, что все такие? Всё в порядке? Что ты ничем не отличаешься от прочих, живых людей? Я знаю, что я чувствую в конкретный момент. Это только моё ощущение. Я знаю, когда хочу размозжить кому-нибудь голову; когда мне что-то нравится или не нравится, — без анализа: должно или нет, почему и зачем; когда хочу е*аться. Кирилл знает, Гена знает, Таня, Света — все они знают. Ты постоянно мимикрируешь в созданной тобой ауре вникать в происходящее, ощущения окружающих, тайные смыслы, соображения мира. И твоих собственных чувств во всей этой композиции попросту не остаётся. Ты нормальная? Такая, как все? Ты ни хрена не такая! И это НЕ комплимент.
 
— Ого, — моргала Яна.
 
— Кто хотел дикарский отдых? МЫ хотели дикарский отдых, — напевала Таня за дверью, расставляя свечи по периметру гостиной. — Ксюша, Яна, вы одеты?
 
— Волна экстаза пробежала по моему телу, — негромко произнесла Яна. Она добавила, что можно было слышать за дверью: — Мы скоро!
 
— Это какая-то шутка? — пошатнулась Ксюша. — Меня посетила внезапная догадка. Только честно: ты наняла всех этих актёров, чтобы свести меня с ума? Всё это — розыгрыш, декорации, квест?
 
— Ксюша, я знаю, что чувствую. Я знаю, что чувствовала, когда Кирилл флиртовал с тобой за сушки. Я знаю, что чувствую!... 
 
— Bullshit. Ты не чувствуешь ничего. Ноль. Всё, что ты делаешь: пытаешься чувствовать через других. Только это тебя заводит и подпитывает. Но ты всегда можешь заменить одно на другое. Раз тыковка, два арбуз, десять попугаев. Двадцать облаков, тридцать атмосфер. Это такая элементарная арифметика, слагаемые так легко заменяемы!...
 
— Какая же ты... коза, — вся томность теперь точно испарилась с её лица. — Иди нах*й.
 
— А я ведь пойду, Яна, — повела плечом Ксюша, поднимаясь. — Я найду и пойду. Лишь бы подальше от твоих могучих кудесных духов миросозерцания — мифотворчества.
 
Бессвидетельная уже гостиная встретила её скорый ход.
 
— Я чувствую! — раздавалось вслед. 
 
Тупой удар, как будто лба о косяк, напугал почти для остановки, однако Ксюша перенесла ступню дальше. Она улыбнулась, словно пробуя что-то на вкус. Ей понравилось, и она улыбнулась ещё.

2-16. Потомственная гадалка
Когда солнце заходит на запад, в твоих глазах смятения кружево. Ты пытаешься вести себя, как ни в чём не бывало. Скверно получается. Их нет — твоих стен, но почему ты выказываешь это странное воодушевление, будто получила не пощёчину, а нежданный подарок. Опиши мне тот сон, где ты слабая, возбуждённая, забывая свою личность?
 
Вечер выдался жарким. Из местной канавы раздавалось досужее кваканье. Пережаренный плов, сломанная пила, а на приправу — чуть не драка. Вечер выдался жарким, и никто не заметил затянувших небо сизых облаков.
 
Всё начиналось с задорным энтузиазмом. Ещё жуя чипсы в Москве, Кирилл полагал, что дров достаточно много. Они будут жечь их воистину «славься, походные условия», готовя на открытом воздухе ужин и обогревая дом. По факту наскреблась вязанка поленьев. Не хватило бы даже на костёр. Почему бы не спилить берёзу, несанкционированно выросшую на участке? Мужики сказали — мужики сделали. В процессе пила сломалась немыслимым образом. Когда они принялись за рубку дров, все предпочитали держаться подальше: вдруг топор также учинит казус.
 
Сосед, дюжий пожилой мужчина, живший с женой, крайне удивился приезжим. Его немецкая овчарка исходилась лаем. С железным ошейником-удавкой он вывел её знакомиться. Без поводка, не держа. Она шла рядом и рычала на протянутую к обнюхиванию руку. Такую не подкормишь. Грета, которой сосед очень гордился, вела род личной овчарки Гитлера. Потомственный щенок наверняка стоил столь же нестандартно, как и беспредельная преданность этого уникального животного. Сосед едва припоминал Кирилла, но общался радушно. От полной филии отвлекала, пожалуй, лишь его незастёгнутая ширинка, из-за которой амикошонски проглядывали несолидные трусы. Но между прочим, обещал дать бензина. Лишь заслышав о стычке с местными, запоздало рекомендовал не связываться. С туманным опусом «чужая душа — потёмки», он несколько приглушал тон. Ему вторил беспорядочный хор бородавочных. 
 
— Если не придут с палками, дом могут поджечь, — сурово и настороженно вещал сосед. — Вам это шутки? Да ещё с четырьмя женщинами, вас всего двое. Чем вы думали?
 
— П*здец, я знаю, — хмуро кивнул Кирилл.
 
Гена скосил на него, фыркнув.
 
— Я виноват? — задался он.
 
— Забей.
 
Это не имело значения. Теперь они обзавелись целой розеткой по техническому удлинителю. Посадив на розетку разветвлители, все судорожно цепляли зарядки для телефонов. Розетка! Электричество, цивилизация. Как много в этом слове.
 
Казан, сарай и кустарники из трав. К середине сезона последние, вероятно, дошли бы до уровня человеческого роста, сейчас — всего лишь по пояс. Частично примяты суетой, кусочно прокошены. Оглядеться дальше: старенькая магнитола на батарейках, перекошенное застеклённое крыльцо дома.
 
Вернёмся ли мы к твоему сну, ползающему по венам? За столом на открытом воздухе салаты и дубовое мясо с подгоревшим рисом в одноразовых тарелках. Боль, а не ужин. Самое время переключиться с пива-вина на крепкий алкоголь. Бурбон моментально ополовинился. Света и Таня подхихикивали, Яна хрустела свежими овощами. Монти, отпущенный на вольное гуляние, откуда-то принёс здоровую кость. Возложил возле ног хозяйки.
 
— Вот так добытчик, — отметила та. — Кость? Одна надежда — что не человеческая.
 
— Специи и чеснок в тему, — нахваливал своё блюдо стряпчий года Кирилл.
 
— Полная хрень, — отпустил вердикт Гена, ссыпав содержимое тарелки в траву. — Заметь, я это говорю в глаза. Девчонки, не давитесь! Вон Ксюхе хорошо, наестся сушками, — сам себе посмеялся шутник вечера.
 
— Что у умного на уме, то... все знают, — поменявшись в лице, не спасовал Кирилл.
 
П*здец нарастал. За его оборотами Ксюша не успевала среагировать.
 
— То ЧТО? СлабО продолжить? Или ты баба? — провернул Гена, прежде чем можно было сказать «шла Ксюша по шоссе...».
 
— Парни, вы чего? — попыталась вмешаться Света.
 
— Зачем озвучивать то, что итак все знают? — не отступал Кирилл к Гене. — Это известная пословица. Если хочешь мужской разговор, давай не за столом.
 
— Почему не здесь? Все свои. 
 
— Ребята, прекратите немедленно! — закричала Таня. — Мы все в одной лодке!
 
Но попало только в женские уши.
 
— Ладно, — прокурил затяжку Кирилл. — Я не хочу ругаться, но того мужика у магазина можно было отвадить по-другому. 
 
— Ха! Что я, по-твоему, должен был сделать? Сыпать любезностями и бить реверансы? Звиняйте, ваша честь, не репетировал! — прилетел ответ безотсрочно. 
 
— Хотя бы спросить, куда шёл, а дальше отправить туда же. Это же элементарно, — Шерлок крутил у виска, — зачем сразу в лоб метать г*вном и наживать врагов?! На всех притом! Вот именно, мы все в одной лодке, а дерьмо возвращается бумерангом.
 
— Сопли подбери! Хотя... ты же клерк, — ухмыльнулся Гена. — Что толку, гантельками бицухи сделал, а душа клерка в кишках щемится. Мне в армии рёбра ломали, кости ломали. Я никому не пардонтил и начинать не собираюсь!У меня в жилах варяжская кровь, все по мужской линии вояки.
 
— Если ты хочешь махаться, давай махаться, — Кирилл излагал сдержанно и полновесно. — Просто предупреждаю. Если мы начнём, дружбу это перечеркнёт. Я сказал. Так что подумай десять раз. Я сказал, — повторил он.
 
— Можно тост? — затейливо подняла пластиковый стаканчик Яна.
 
Все перевели на неё взгляды.
 
— За прелести дебилизма, цветущие в театре абсурда! Это прекрасно, — ей хватило космических яиц это сказать? — Просто у меня в роду были мутанты, — очень мило пожала женщина плечами. Про тех ли она роботов? Грёбаный адаптер?
 
— Что? Амфитеатры, цветение? — перекосился Кирилл, задев ядовитым плющом поиска понимания Ксюшино лицо. — Яна, что за бред?
 
Они явно конкурировали за шоссе.
 
— Абсурдизм в природе синергии. Поговорим об этом? Но если придётся, я действительно разорву с тобой дружбу.
 
— Прям напугала, — Света вступилась за своего господина Всё.
 
— Вы что, все с ума посходили?! — не выдержала Таня тонкости льда. — Наезжаете друг на друга, клюёте? Очнитесь, люди! Какая лодка, если вы все в неё дружно гадите?! Стоит ли бояться летящего бумеранга, когда уже по уши в своём?!
 
— Попробую закольцевать дом на электричество, — поднялся с места Кирилл.
 
— Правильно, пойдём! — вслед подорвалась Света.
 
— Это скучно. Сиди, — сказал Кирилл.
 
— Стой, ты что, серьёзно? В одиннадцать вечера, спьяну, после долгой дороги?!
 
— Правильно, нужно сжечь дом, чтобы другим не досталось! — шальнула Таня. 
 
Гробовое молчание воцарилось на  несколько секунд.
 
— Чёрный юмор, — сушайше или сучайше отметилась Света.
 
— У меня, может, тоже в роду мутанты, — беззаветно моргала Таня.
 
Стороны разыграны и определены. Кажется, только Ксюша ещё не примкнула никуда. Абсурд? Да, это был именно он.
 
— Дерево спилили, пора сжечь дом. А потом убить ребёнка, — она сама не поняла, как вышло из её уст. — И мы дружно сделаем чёртов антиплан. Кто сможет таким похвастать?
 
— Убить видавшего виды, креативить так креативить, — вставила Яна.
 
Их фланг стал больше и шире на целую голову, в пересчёте разницы, сразу на две. В пересчёте разницы, они все стали уродами, — по крайней мере, именно такой красноречивый взгляд поймали от удаляющейся пары.
 
— Нас выселят, — заключил Гена. — Выпьем?
 
И он расскажет, в стиле «не поверишь» и «ни за что не поверите», что читал очень много, всего и всякого. Вот кто книжный червь, перевёртыш. Но особенно он проникся мистическими идеями Вадима Панова, «Тайный мир», где люди не люди, а вероятные существа, от эльфов до троллей, с их собственными укладом и кодексом бытия.
 
— Так вот, тот мужик на заправке, которого я, быть может, не совсем рационально отшил, это крысолюдь — таких давить надо. Кто-то думает, что всё именно такое, каким кажется, — но это ещё большее безумие, чем верить в «мифические сущности».
 
— Быть может, он тоже много чего читал, — Яна глядела перед собой. — Мы не знаем. «Крысолюдь» слишком понятно, чтобы быть явным. 
 
— Блин, ну понятно, вы считаете меня фриком, — сказал Гена.
 
— Ты у меня такой романтичный, — слагала Таня, гладя по его рыжему ёжику волос.
 
Ксюша молчала. В её голове крутились слова из песни «Mad Hatter»: «All the best people are crazy».
 
Первые мелкие капли грибного дождя моросили на стол, в тару и на пищу.
 
— Пойдёмте в дом, — предложила Таня, уводя за руку Гену. — Покер?
 
Две женщины оставались сидеть под дождём. Расскажи мне о своём сне, потому что он начинается прямо тут. Ты становишься слабой и ждущей. А я прорежу твою артерию, чтобы наблюдать радуги. Что скрывается под оболочкой твоего абсурда? Мы, и ты, и я, никто не знает мою сущность, но она вряд ли олень. Сколько стоит ошибка? Напугаешься ли ты настолько, чтобы обратиться в беглое копытное, поднимающее пыль, пока не увлажнены отступные? Мокрые ставки, блеф скользок, кто сыграет более тонко? Лучше беги. Те картины, которые ты рисуешь, — ты рисуешь обо мне.
 
— Тебе не холодно? — спросила Ксюша. Яна была в лёгкой ярко-жёлтой ветровке. Ксюша помнила её с забавного случая, когда они, как-то загулявшись, выбирались через забор из запертого парка. Монти летал, а после фразы «надеюсь, нас не заметят» цвет вырви-глаз попал в зону света фар проезжающего авто. В этом была вся Яна. Ходячий позор. Как ей удавалось сохранить радость жизни, как ей удалось зажечь её, Ксюшину любовь, не описывалось никакими сказками. Она влипала во все уму непостижимые истории. Вечно. Не женщина, а чума. И выходила сухой из воды, будто несолоно-непричастно хлебавши. 
 
— Пока не холодно. Но ты права во всём, — сказала Яна. — Я считала, что это какая-то выкройка, типа из журнала «Бурда», какие водились у моей тёти... Что все сотканы по тому же принципу, как я. Но я забыла один момент. Он казался неважным, — заронена многозначительная пауза. — Я — потомственная гадалка.
 
Ксюша внимательно смотрела на женщину. Вплоть до последней реплики. Теперь она хохотала.
 
— Нет, — отмотнулась головой Ксюша в знак отрицания, когда первые приливы смеха таки завершились. — Яна, ты, конечно, идиотка, но ты — не потомственная гадалка.
 
— Да, потомственная, это тебе не хухры-мухры. Ещё я, конечно, мутант. А почему «идиотка»?
 
— Потому что ты умудрилась не замечать мою одержимость шесть долбаных лет.
 
— Так ты это называешь? Одержимость? — женщина махнула в себя содержимое стаканчика. — В чём же она должна была быть заметна? Ты тщательно скрывала.
 
— Ни х*ра. Когда ты заговаривала со мной, знаю, я менялась в лице. Как бы не старалась скрыть.
 
— Ну я не знала, может, ты на всех так реагировала. Вроде нервного тика. Слышала, это неконтролируемо. Вообще ты меня бесила. Вечно докапывалась. Там, где другие проходили мимо. Как сегодня — Кирилл. Но его причины мне понятны. Писаны красным мелом на лбу.
 
— Ты в самом деле ревнуешь?
 
— Да, бл*дь, я ревную.
 
— Не так, как к парням регбистам? Ты вроде была хладнокровна.
 
— Нет, не так. 
 
— Почему?
 
— Потому что ставки стали высоки. И потому что Кирилл — самодовольный гарсон-по-созвучию, возьмите-распишитесь. Умник на коне, на вшивой детской лошадке-качалке.
 
— Самокате? — Ксюша не сразу смекнула про созвучие: — И почему он гондон?
 
— Всё очевидно, — Яна запрокинула очередную рюмашку. — Потому что я жажду опорочить его в твоих глазах, чтобы ты приняла мою точку зрения априори.
 
— Это грязно, Яна.
 
— Отвратительно. Кто сказал, что я должна играть непорочную деву Марию? И потом, тебя заводит, когда тебя ревнуют. У меня просто нет варианта иного расклада.
 
— Ты идиотка. Меня заводишь ты. Сама по себе.
 
— Надолго ли? Как насчёт срока годности?
 
— Яна, ты понимаешь, что ты в ноль?
 
— Да, я в курсе. Я выпила двойную... или тройную дозу. Чтобы ты всё это услышала.
 
— Пьяная женщина — это не возбуждает.
 
— Потомственная гадалка?
 
— Ещё хуже.
 
— Тогда моя фантазия иссякла.
 
— Так скоро?
 
— Нах*й истории, пойду мастурбировать.
 
— Кто тебе разрешит?
 
— Тогда просто трахни меня, ладно?
 
Ксюша смотрела на Яну-лишь-бы дотащить-до-кровати, она бы её всё же трахнула, но вертолёты всему помешают.
 
— Ты идиотка, — в третий раз за вечер повторила Ксения Валерьевна, номинация на самую трезвую этой позднемайской ночи.

2-17. Геометрия
На следующий день Яна отсыпалась и всячески болела. Поздненько принят активированный уголь. Оклемалась ближе к вечеру. Встречал стриженный участок; женщины в купальниках на пледах загорали, периодически сражаясь с муравьями; вдали парили чайки. Топор повесился на заборе. Монти копошился в кустах.
 
Госпожа Косничёва, приняв изысканную позу и в крупных чёрных очках, возлежала на красном. Точнее, на собачьей подстилке. Доставшаяся как-то при покупке корма, обширная тряпица имела подклад из плащёвки. Годная на все случаи жизни. Ныне к ней прилагались прилипчивые волоски линяющего питомца. Но обладательницу гламурного образа нисколь не смущало. Две её припольщицы расселились на стареньком плотном пледе, тоска жёлто-коричневой клетки, наверняка поеденной молью. Ксюша смотрелась явно выигрышней. Забывая дышать, Яна восхищалась безупречными линиями тела. Рядом с расслабленной рукой полуобнажённой красотки лежали мобильник в пестрящей «кобуре» и книжка в мягком переплёте. Стаканчик из добротного пластика наполнен апельсиновым соком. Даже так? Что ж, не считая бензина, ребята неплохо запаслись. Хотя Яну бы не удивило, если Кирилл сбегал за цитрусами на рынок. В Москву. И собственноручно выжал.
 
Почистив зубы возле крыльца, Яна вернулась на кухню. Сейчас кофе. Она потянусь за электрическим чайником. Вчера Кирилл исполнил хитрую миссию. Ток цивилизации был теперь во всём доме. Две «вилки», шнуры от них скреплены под изолентой. Одна вставлена в розетку соседского удлинителя, вторая — в розетку дома. Вуаля. По словам мастера, главный фокус — не перепутать «плюс» и «минус». 
 
— О, Яна, с добрым утром! — длинное тело Гены появилось из-за шторы, служащей в дверном проёме вспомогательной преградой от комаров. — Как спалось? Выглядишь не супер. — Мужчина сгрёб мобильный с полки. Видимо, за ним и явился.
 
— Плохие новости. Я-то думала окафтанить титул Мисс Простоквашино. Заказан теперь медным тазом, — исследуя первые из бесконечных шкафчиков, Яна бормотала: — Где тут кофе?
 
— А твоя Ксюша заказала на ужин форель, — шебутно оповестил Гена. Какие ещё новости в селе.
 
— Ну раз Ксения Валерьевна заказала... У нас есть форель?
 
— Что там госпожа Косничёва заказала? — прежде эффектного появления Ксюша запуталась в шторине. Гена длинноруко помог выбраться из плена, заглядываясь на припорхнувшую с новым интересом.
 
— Форель, — подсказала Яна, внутренне вздохнув. Запоздало ловить нерезаных воробьёв обострившегося внимания.
 
— Ничего я не заказывала. Она у вас скоро протухнет. Если не уже.
 
— Вот и нет, — веснушчатое лицо мужчины козырнуло самодовольством. — Вчера сразу отнесли в погреб, там прохладно. А ехала рыбка в сумке-холодильнике, обложенная льдом... Между прочим, там тако-ой погребок!... — заговорщицкий тон разбойничьим полушёпотом.
 
— Таинственные плюшки? — в ноту любопытствовала Яна. — Ты должен сказать.
 
Снаружи донёсся голос Кирилла. Гена, удаляясь за занавес, подмигнул: 
 
— Потом узнаете.
 
— И тебе «пока», — Яна включила чайник. — Где тут кофе? — обратилась к Ксюше.
 
— Если не хочешь жевать стародавнюю накипь, лучше в кастрюле.
 
Яна огляделась. На столе походная газовая плитка, совсем новая. Ещё одна галочка в графе запасливости ребят. Плитка работала от вставных баллончиков. Несколько их аккуратно помещены к стене на полу. Алюминиевая кастрюля недавно из упаковки. 
 
Ксюша, уже скинув кроссы и переобувшись в «домашние» шлёпанцы, подняла с пола пятилитровую пластиковую бутыль и наполнила кастрюлю. Мобильный и очки она заблаговременно отложила.
 
— Вот здесь крутишь, — показала для Яны переключатель. — Там встроенная искра, спички не нужны.
 
— Спасибо, — признательно кивнула Яна. — Что бы я без тебя делала.
 
— You’re welcome, — губы изобразили радушие.
 
— А это что за рычажок? 
 
— Подача газа.
 
— Его не нужно вырубать потом?
 
— Не знаю. Никто не делает.
 
Близость на дыхании. Летучие замки катятся в обрыв по плечам. В открытом купальнике геометрия вечерних сказок. Косым теплом из окна переплетается на чувственной коже. Она пахнет солнцем, свежепорванной травой и загадочными пейзажами. На пальце помятое колечко из осоки завязано узелком.
 
— Мы теперь снимаем обувь? — поинтересовалась Яна. — Очень по-домашнему.
 
— Да. Пол помыли.
 
— Надеюсь, не с питьевого запаса?
 
— Ты видела гадство на полу? Чистота— залог здоровья. — Ксюшины глаза выражали ничего, в отличие от слушательницы. — Ну Ян, я шучу. Сосед поделился. Нашли какие-то вёдра, таз один, заполнили.
 
— Может, он нас ещё душем угостит? — Яна проникновенно моргала, будто перед ней самолично соткался хозяин душевой.
 
— Если ты готова флиртовать за душ с самим чёртом, он, к сожалению, нет. Закидывали удочку, но мимо. Прикинь, шесть сальных тел шатаются к нему в ванную с уточками. Кому понравится? А завтра мы ещё пену попросим.
 
— Думаешь, у него пикантные уточки?
 
— Судя по тому, что он забахал натяжной бассейн больше нашего сарая, вряд ли отказывает в мелких радостях. А уточки это или что-то ещё— вопрос десятый.
 
«Наш сарай»? По-свойски обжито.
 
— Ты была у него на участке? Кстати, выглядишь свежо для сального тела.
 
— Я помыла голову за домом и кое-как привела себя в порядок. 
 
— Я бы приписала к лику святых того, кто придумал гигиенические салфетки.
 
— И ещё один голос «за», — улыбчиво поддержала Ксюша. — Вода! — крышка на кастрюле трепыхалась от натиска горячего пара.
 
— Ты будешь со мной кофе? Только просвети, где он?
 
— Не поздновато? Солнце идёт на закат, — Ксюша пожала плечами. — Впрочем, как знаешь.
 
Из шкафчика, спрятанную за банками, она достала дешёвую мягкую упаковку с мелкими гранулами. Яна озадаченно повертела, но делать нечего. Взять ложку, насыпать что есть под названием «кофе» в то, что водится под названием «чашка». Между делом заинтересовала подвернувшаяся колода покерных карт. Одна рука здесь, другая там, Яна подковыривала кончиком ногтя, разглядывая необычный дизайн мастей.
 
— Ты же не собираешься припрятать туз пик в рукаве? — недоверчиво заронила Ксюша.
 
— А что, тебя уже посетила такая идея?
 
Почти готово. Добавить молоко. Но глотнуть Яна не успела.
 
Это было очередное надувательство. Ксюша снова посмеялась и вылила напиток, чуть не увлекши вместе с тарой не совсем понятливые пальцы наивного философа.
 
— Надо было позволить тебе жевать накипь, — из соседнего шкафчика Ксюша выудила более приличный вариант и кухарничала с ним. — Прошлый кофе — со времён того же царя Гороха.
 
— Ты зараза. Весело тебе?
 
— Ой, ты очень забавная.
 
— Знаешь, если б ты не отняла, — Яна получила благоухающую замену. — Я считала, что у меня божественный напиток. В самом деле, просто хотела кофе.
 
— Вернуть тот?
 
— Нет, спасибо, — на всякий случай Яна крепче обняла в ладонях пластик. — Не хочу тебя утруждать. Ты и так вертишься с утра, как пчёлка, поле перепахала, апельсинов насобирала...
 
— Ну что ты, мне совсем не сложно!..
 
Какое-то время они дурачились и забавлялись, пока Ксюша во внезапном порыве не приложилась к Яниным губам, несколько огорошивая. Особенно, после всего, что произошло вчера. 
 
— А знаешь, — разрывая поцелуй, но не отстраняясь из объятий, интимно промурлыкала Ксюша. — Я бы хотела чего-то необычного.
 
— Да? Насколько необычного?
 
— Не знаю, чтобы ты... была погрубее. Как это сказать? Выпустила своих демонов. В общем, я хочу грубый секс! — Ксюша буквально излучала восторг. Она степеннее изложила подробности: — Чтобы ты называла меня, ну там, бл*дью... И по-разному. И обращалась со мной соответственно.
 
— О, даже не знаю, так-то я никогда не называла... — здесь стоило вытащить высокогранный флаг с гербом тонкой вышивки «юмор». — Позволят ли мне внутренние нормы?
 
— Нах*й нормы! — позитивно отмела Ксюша.
 
— Да, точно, нах*й! — подхватила девиз Яна в той же манере. — Инструктаж будет?
 
— Видео? — после секундной задумчивости, предложила Ксюша. — Сгодится?
 
— То, которое ты смотрела ночью, что аж кровать шаталась?
 
— Ты не спала? — взгляд серо-голубых глаз приобрёл оттенок серьёзности.
 
— Одним глазом.
 
— А другим что делала?
 
— А другим... Планировала, какое найду на тебя возмездие.
 
— Что, для моей вертлявой попки? — игриво осведомилась Ксюша.
 
Яна слегка опешила.
 
— Как ты догадалась?
 
— В смысле, как?
 
— Ты имеешь в виду ремень?
 
— А ты не про него?
 
Яна многозначительно молчала.
 
— А-а-а, — продолжительно протянула Ксюша, до которой медленно начала доходить вся глубина вопроса.
 
— У меня есть специальный подарок для этой цели.
 
— Маленький подарочек для маленького Оленёнка? 
 
— Ну-у... — в неопределённом звучании снова наметилась многозначность. — Не совсем маленький.
 
— Оленёнок наконец вырос?
 
— Х-м, надеюсь, достаточно для того... Ты хотела мне показать видео, не так ли? Что там, Дисней?
 
— Именно от Диснея шатаются кровати, — Ксюша извернулась в Яниных руках, подцепила мобильный со стола. Короткое время она свайпила и тапала по сенсорному дисплею. Потом молча протянула гаджет, внимательно наблюдая за лицом женщины.
 
Из динамиков раздались красноречивые охи.
 
— Ой, лучше без громкости! — спохватилась Ксюша, пытаясь выдернуть телефон.
 
— Ксюша, я знаю, как сделать тише, — строго прокомментировала Яна, убавляя звук. — А что она так орёт? 
 
— Не по-диснеевски?
 
— Совсем не по-диснеевски, — подтвердила Яна, между тем, распознав подоплёку: — А, теперь понятно, почему.
 
— Погоди, это, кажется, середина. Давай на начало, — Ксюша потянулась, было, к телефону, но на лету перерисовала жест. — Сделаешь?
 
События на экране разворачивались со старта. Яна прицокнула языком:
 
— О ужас, он что, плюнул ей в рот? Ка-акой кошмар!
 
— При поцелуе тоже меняешься слюной, — сообщила Ксюша.
 
— Очень полезная информация, я не знала.
 
Ксюша стояла, оперевшись кулаком о стол, второй рукой в бок. Её поза из ожидательно-школьной, оцените мою домашку, превратилась в предельно напряжённую. Госпожа Косничёва имела истинно начальственный вид. В её купальном, гребись рогом шаблоны, костюме. Туманный взгляд вопросительно шарился по Яниному лицу.
 
— Ты надо мной прикалываешься?
 
— И не думала. Но пока просмотры не зашли далеко... — Яна вспомнила одну тему, делая стоп «Диснею». — Если мы вдруг будем порознь, не распространяйся о работе... И лучше без фамилий.
 
— Да, ты что-то такое говорила... Но впервые слышу про фамилии.
 
— Ладно, не заморачивайся, — Яна поразмыслила. — Без разницы. Всё хорошо.
 
— Ладно, — утвердила Ксюша, выпроваживая сомнения.
 
На доли мгновений тишина.
 
— Да, — подвела итоги Яна.
 
— Знаешь рифму?
 
— Звезда?
 
Ксюша смотрела в упор. 
 
— Если ты не хочешь, так и скажи, — она звучала приглушённо. — Я не буду навязывать тебе видео. И вообще ничего.
 
— Тормозни на минутку. Что тут происходит? — Яна перевела дух. Она всё ещё держала в руке телефон, экран которого погас. — Не далее как вчера ты высказала много всего и разного. Ты говорила, мол, я робот, не чувствую своими чувствами, заменяя чувствами других. Следовательно, не могу любить, да? По крайней мере, в полном смысле. Я не знаю, может, ты права... Сегодня ты льнёшь с поцелуями, просишь как ни в чём не бывало грубого секса, называть тебя бл*дью, суёшь это видео. Я всего-то пропустила полдня. Что ты хочешь? Что тебе от меня надо? — Яна помедлила, рассчитывая на ответ, которого не случилось. Вслед дала волю негодованию, процедив: — И теперь ты стоишь и ещё чему-то возмущаешься. 
 
Ксюша молчала, будто воды в рот набрала.
 
— Тебе ведь известен маркетинговый принцип, — холодно заговорила Яна, издалека ведя к единственной мысли. — Люди любят причислять себя к группам. К группе профессионально успешных людей. К группе фитнес-продвинутых. К группе творческой богемы. Они смотрят на других и хотят всё то же, что в их группе... Так тебе нравится в группе бл*дей? Как на видео? Вот оно — твоё отражение?... — завершила Яна риторически. Сахарнее, словно о пряниках, она продолжила: — Как я сказала, не знаю, может, ты права насчёт меня. А что если меня заводят именно такие? Маленький нюанс: а что если возникнет конкуренция...
 
— Я одна такая, и ты это знаешь. Не смешивай меня, я выделяюсь.
 
В скептической паузе Яна отпила кофе, которого оставалось чуть больше половины. Нужно ли озвучивать, что все по-своему выделяются. Только представь, точно такая же бл*дь.
 
— Что будешь делать? — прицельно хладнокровно заронила Яна. 
 
— Я оторву тебе голову и сделаю из тебя пирог. Я одна!
 
Страсть как хороша, горячая. Всё в молодой женщине неприкосновенно заводило. Расслабленная и напряжённая поза, грудь вперёд, подбородок вверх. Нежно плавные черты, манящие впадинки. Рать пугливой смелости, чарующие смены выражений лица, поле некошеных помыслов, изба обжигающего холода, прямой изгиб зигзага, заряженный взгляд. Геометрия осязаемого накала — проникает и саднит в нейронах, что устроили пир самоедских гормонов ниже пояса. Марш безумного барабана, ты грозишься оторвать голову? Тише, слышишь, преломлена физика в тугом сгустке времени. Аркан замер поверх воздуха.
 
— Нет, Яна, — отрицательно мотнула головой Ксюша, словно внутреннему спору. — Ты не посмеешь даже думать об этом, я слишком тебе нравлюсь.
 
— Разблокируй, — вместо ответа сказала Яна. — Хочу досмотреть до конца.
 
— Чтобы ты вдоволь поиздевалась?
 
— Тебе ведь нравится, — пожала плечами Яна.
 
— Мне не нравится, когда ты ёрничаешь и переводишь в смех некоторые вещи.
 
— Значит, с кофе бодяга — всё нормально, а тут — тронули нежные чувства? А что, собственно, тебя задело? Что ты хочешь?... Чтобы я сделала с тобой всё то, что в этом видео? — Яна отслеживала «зигзаг», блуждая распаляющимся взглядом по лицу молодой женщины. Её голос уже давно перестал подчиняться и самовольно набирал хрипотцу, даже когда пыталась сохранить стиль непринуждённой беседы. — Включая совершенно недиснеевские вещи? Чтобы как болванчик исполняла самые дикие и непотребные твои желания? Забывая себя. Не скупясь честностью, цинично пристыжала тебя по ним же и била за малейшую провинность? По малейшему поводу. Чтобы вила из тебя верёвки, о которых все так боятся говорить, а если скажут, вовек не отмоются? Ведь это такая ошибка, нечистота и неэстетика... Ты чувствуешь, как они заполняют тебя, натягиваются внутри и работают, как насос, создавая полости, жаждущие набить те самые шишки. Да покрепче, чтобы извиваться от их порочности? Хочешь обратиться в них самих, стать вещью, которую просто крутят? Хочешь стоять на коленках и слышать, что ты «это», tag, you’re it, — процитировала Яна из песни, которую Ксюша как-то дала на пример и которую женщина замусолила до дыр, в конце концов уловив двойное дно. — Хочешь так? — заключительно спросила она. 
 
Всё это время Ксюша не шелохнулась, внимая без движения. Лишь краткие вспышки населяли сумрачные глаза, с каждым разом расширяя зрачки. Иногда они сужались эпизодом мошеннического трюка: месяц пробежал из тумана, размахивая шашкой.
 
Склянки. Ребусы быта, шит колпак не по-колпаковски. Солнечное окно накрест. Вечерне-тихое. За ним безгласно щебечет зелёный-голубой водоворот, всего лишь за порогом так далеко. Запах кофе, старого дерева и наследственного половика.
 
— Ты хочешь слышать ушами то, что и так поняла? — грудной голос вкрадывается ранимо-безробостный, способный колпак переколпаковать, перевыколпаковать; колокол переколоколовать, перевыколоколовать. Зной на её губах. — Ты сделаешь из меня вещь, которой напоминают место, называя шлюшкой, и причиняют боль? Потому что мне всегда больно, когда ты рядом, я хочу кончить с фантомностью, травящей в яме. Сделаешься глухой к мольбам пощады? Или что мне больно. Ты не должна давать мне говорить, чтобы открывала рот только по указанию. И не только это, а однажды я представляла, как нож проходит лезвием по моей коже, вдоль по ноге, и много крови. 
 
Испорченные речи на фоне окованного неба глубинной мелодичностью из нежных уст. Ошеломляли до мозжечка. Застыв, найти рассудок по тонкой ниточке, заплетаемой узлом. Прочего не назвать малым, но много крови? Привезённый презент, при таком развороте, совсем небольшой, со всеми литотами.
 
— Может, ты досмотришь со мной в комнате? — предложила разблокированный мобильный Ксюша.
 
— Иди вперёд, — Яна допивала кофе, складывая в голове пунктиры. Вспоминая рифмы, заждались в сумке инструменты поэзии. — Я хочу, чтобы ты не стеснялась. — Яна шла за Ксюшей сзади. Принимая слова и неотрывный взгляд в спину, та не оборачивалась.
 
Лишь оказавшись в сумраке комнаты, Ксюша повернулась. Как раз в тот момент, когда дверь, впустив её преследователя в то же пространство, закрывалась. Сердце стало оглушительным от её  взора, в котором мешались разом испуг, покорность, вожделение. И подчёркивалось жаждой, прописавшейся на губах. Ксюша ждала указаний. 
 
— Снимай, — распорядилась глухо Яна.
 
Пара движений рук, нагиб. Полоска ткани упала на пол. Руки за спину. Обнажившаяся грудь с красноречиво топорщащимися вершинами заклинала удовольствиями и манила дотронуться. Яне стоило больших усилий не поддаться их очарованию. Вещь. Рука скользнула по подбородку молодой женщины, заставляя его приподняться, прошла под челюстью, обняла шею, большим пальцем на гортань. Тем временем на вторую руку беспомощно пролилось новое красноречие, чуть не лишая рассудка и воли. Вещь была слишком волнующей, прекрасной. Обезоруживающей. Не дать спуску. И не взять. Здесь неоткуда, горячи вдохи и теряется разум.
 
Штора опущена. В тусклом свете нет силуэтов, они разжигаются, как газ от искры. Теперь снизу вверх падкий взгляд пепельных глаз. Шальные изящные пальцы, мельтешащие с тряпицами. Скользяще смакующие интимности ложились как порох в пороховницу. Чёрен экран после не так уж нужного просмотра. Шорохи-звуки, от натяжения дымятся струны. Они не могут, но кто это придумал?
 
Теперь Яна сидела на кровати. Ксюша, стоявшая на полу на коленях, едва заметно сглотнула, когда рука снова оказалась на её шее. Улыбка посетила её губы зыбким призраком, пока хватка обретала характерную властность. Молодая женщина смотрела прямо, не моргая. Рука склонила её в сторону, почти на четвереньки. Вещь слушала пикантные к себе обращения, уличительные комментарии по поводу климатических характеристик,
 
— Я что, должна повторять дважды?
 
Теперь выйдя из оцепенения, Ксюша с повышенным усердием принялась делать то, что от неё ожидалось, беспомощно и низко постанывая. Это длилось не более двух минут, по завершению которых её ягодицы слепо и чутко прижались к хозяйственной ладони. Яна не разрешала ей закрывать глаза, окрашивающиеся упоённым оттенком сладкой боли. Ресницы слегка лихорадило, а на лице разлилась бесконтрольная гамма впечатлений. Яна внимательно отслеживала, вплоть до отъявленного вбирания, пытаясь объять всю палитру или даже проникнуть сквозь кожу молодой женщины, насколько та ощущает в себе масть пик.
 
— Что нужно сказать?
 
— Спасибо, — неслушающимися губами промолвила Ксюша, по-прежнему боясь хоть на миллиметр отлучиться от тёплой ладони. Шлепок чуть сдвинул, вырвав шорох дыхания.
 
— Нравится подарок?
 
Ксюша извернулась подбородком, под которым были Янины пальцы, ухватила их в рот и начала благодарно посасывать, заменяя слова томными услужливыми ласками. Вещь снова была необыкновенно хороша, изыскательна, норовиста. Она заигрывала языком, пуще выказывая сговорчивость и заботливость. Пальцы твёрже вошли в рот, усмиряя настырность и принуждая вслушиваться. Колющее умиление, эта неотменимая жизненная потребность для чувствующих сердец, разворачивалось по Яниным венам счастливым обретением полноты спектра.
 
— Покрути попкой в знак согласия, — ласково повелела она.
 
Ксюша, поторапливаясь, с девственным неумением повела бёдрами. Движение, подобное редким моментам при ходьбе. На заглядение шёлково, старательно опрятно. Так делал бы наркоман, заискивая милостивую дозу, только её ломка и потребление совершались в ней неразделимо и по нарастающей. Она балдела от ощущения собственной зависимости и тянулась всеми частями тела получить долгожданные пытки на алтаре, делающем её вещью. С беззаветным радением откликалась на всё, что укрепляло этот статус.
 
Приговаривая злые и добрые наущения, Яна не спешила. А вдруг всё завершится, не начавшись? Проснётся тирада в духе давешнего психоанализа? Грея и накручивая мстительность к этим мыслям, Яна не стеснялась полошить тело ускользающими или явными жестами-касаниями, а подчас угощала грубыми. Звенья средоточия населяли Ксюшу сразу несколько. Она старалась открывать рот только по надобности. Для ответа или по прямому указанию. Она старалась преподнести наиболее хрупкое и ранимое, отражающее ценность. Тончайшая кожа набухших сосков прилегала на подушечки пальцев, зазывно тёрлась, истаскивалась желанием. Она старалась при всякой возможности дразнить и заигрывать, ловя нетерпение во взгляде. Получала удовольствие от вспышек ревностных последствий.
 
Теперь её рот был занят больше. И задан новый вопрос.
 
— Разве это хороший ответ?
 
Дрессированно, уже не смущаясь, постанывая то ли от откровенного услужничества, то ли от иного скрытого стимула, Ксюша активнее крутила задом. Всего несколько секунд сногсшибательного зрелища доводили Яну до исступления, заставляя бешено стучать сердце, будто от прыжка с тарзанки. Развинченно и опасно.
 
Яна выпустила Ксюшину голову и отстранилась.
 
— Чудо, как ты его любишь, — улыбнулась она с глубинностью восхищения наперевес. Следующее дерзновение к оставленной цитадели, замирающие взгляды, звук по щеке.
 
— Только от тебя,... или от кого скажешь, если захочешь, — грудным мотивом выдала Ксюша, наконец получив возможность речи. Её щека льнула к Яниной ладони. Голос окрасился в тихую, но не менее чувственную палитру: — Когда ты бьёшь, я завожусь, как полоумная. У меня пропадают все слова в голове, я забываю, как дышать. И у меня разрывается всё внутри от мысли, что ты сочтёшь моё тупое молчание скучным. 
 
Яна накренилась к ней, целуя в губы. Её геометрия, геометрия её тела, с волнующим покатом ягодиц, на которых словно прописались все недавние движения; геометрия её чувств и мыслей, — пронимала до основания. Геометрия настигала щемящим пространством, дурманила каждую клеточку и тянула в свою колдовскую спираль. Горячность и жажда плоти при этом никуда не исчезали, а наоборот, находили раж. 
 
— Ну-ка, Ксюша, кто у меня тут бл*дь? — в кучем импульсе почти расслабленно спросила Яна. Пропустив паузу, она специально добавила: — Надеюсь, ты перестанешь тупить и вызывать скуку.
 
— Я твоя главная бл*дь, — проникновенно свидетельствовала молодая женщина.
 
— И по созвучию, — отметила Яна, поинтересовавшись: — Кстати, как там?..
 
— Она большая, я постоянно её чувствую.
 
— Вот почему ты часто повторяешь определения. Тебе нравится так?
 
— Ты меня такой делаешь, а я без ума от всего и хочу больше,... хочу спятить.
 
«Тогда мы в общем помешательстве», — подумала Яна с закадычностью прошивающего страха.
 
Теперь Ксюша дышит гулко, закусывая губу. Приступ болезненной неги связан с претенциозным делом. Когда добавлено и готово, Яна перевела распалённый взгляд к лицу молодой женщины.
 
— Ты меня до инфаркта доведёшь, — сдавленно сообщила она.
 
— Прости. У меня самой трясутся ноги, — выразила Ксюша. — Ты же видишь, как теку.
 
— Ладно, иди на кровать. Встань, как следует, — вымученно сдалась Яна. — Только не ори. 
 
— Не хочешь, чтобы весь посёлок узнал, с каким желанием я раздвигаю перед тобой ноги?
 
— Нет, эта дырка только для меня.
 
— Я буду тихо, — согласно пробормотала Ксюша.

2-18. Свечи, карты и корова
— Это конец, — сказала Яна.
 
Действительно, шеллак на ногте большого пальца Ксюши угрожающе отделился по краешку пластины. Узнав, что Косничёва посещала маникюрный неделю назад, Яна удивилась: должно было держаться дольше.
 
Женщины лежали на кровати в своём уединённом пространстве, а по дому уже расхаживались звуки суеты.
 
— В любом случае, мы здесь на неделю. Ногти отрастут, один чёрт, будет печальное зрелище, — констатировала Ксюша, разглядывая пальцы.
 
— Я уповаю, что меньше, — поделилась Яна.
 
— Эвакуационный вертолёт тут просто не сядет, — прыснула иронией госпожа Косничёва. — Разве что на поле на головы к коровам.
 
— Ты видела коров? — заинтересовалась Яна пропущенными экспедициями.
 
— Нет. Но они тут есть, — многозначительно отметила Ксюша, полная тайн и загадок.
 
Мечты. Мечты у людей самые разные. О машинах, о квартирах, о домиках на лазурных побережьях. На курсах повышения квалификации для сотрудников во всей распрекрасной широте раскрывалась истинная религия современности — о профессиональной успешности. Можно забыть об искусстве, но нельзя — о заказе. В конце концов большинству нужны простые символы, приближающие к заветной группе. Чувство вкуса за всем этим часто не поспевало, не успев развиться. У других — наоборот, обретало черты болезненной мании.
 
Мечты будут сшибать лбы. В детстве — они об игрушке. А может, и есть настоящий основной инстинкт? Мечты могут отражаться довольно безобидными кластерами, а могут явить ужасающие формы. Мечты о жадности вели кровопролитные войны; мечты о власти — тиранию; мечты об алкогольном забвении заставили мать убить своего младенца, чтобы обменять его пальтишко на джин.
 
Мечты об идеальных ногтях.
 
Мечты пронизывали мотивы и следствия незримыми нитями. С ними занимались сексом и сексуальностью. Себя и своего объекта.
 
Мечты воплощением мускулистого тела царили в Кирилле. Яна помнила его несуразным мальчишкой, с очками и брекетами. Германия, Италия, Испания, Сингапур, Таиланд — лишь малый список мест, которые он посетил. Все врут и наклеивают пёстрые пластыри. Они могут стерпеть многое, но внутри никогда не простят и не согласятся с унижением их мечт. Даже косвенно. Снаружи во всём виде Кирилла не укладывалось, какими коврижками Ксюшу привлекают женщины. Она просто не знала, какой он особенный, цельный и замечательный. Готов намекнуть, что она может попробовать.
 
Мечты будут сшибать лбы.
 
Яна никогда не мечтала смотреть коров. Но почему-то с Ксюшей это стало ворожащим и важным.
 
— Мы обязательно должны их найти.
 
***
Форель. Печёный картофель, исходящий паром. Салаты со сладкими помидорами и ароматной зеленью. Банка прохладного пива. Чудесный шарм. Позднее, рассевшись в гостиной, где комары остались за бортом, все играли в покер. Они решили использовать накупленные свечи, выключив лампы. В печке, довольно осовремененной, со стеклянной дверцей, горели дрова, оптимистично потрескивая. Дом наконец-таки полностью прогрелся и перестал пахнуть сыростью. В целом, это было очень похоже на уют. 
 
Несмотря на мелкие суммы, азарт присутствовал. Мужчины играли смело. Света — безбашенно. Таня — по-дурацки, не особо думая и вечно путая «вес» комбинаций. Ксюша и Яна — близко к идентичному: в умеренных рисках. Например, при слабых картах, пусть перед ней шнурковался сивый блеф, Яна почти никогда не шла на повышение ставок. Ключевое слово «почти». Но иногда да. Она подозревала, что Ксюша делает то же.
 
Сейчас дамы пасанули, и за железный банк Браавоса состязались рыцари в хлопковых доспехах.
 
— А давай так. — Прижимая кончики карт к торсу, Гена выудил из кармана широких длинных шорт пачку денег. Бумагу покраше положил поверх мелких купюр-монет. — А ты поставишь бутылку из погребка. Живём раз, хочу попить хорошего вина.
 
— Да на кой тебе, друг? Там дешёвые дедовы сборники, — в пассаже отменного благородства откашивал Кирилл. — На кофе его посмотри, если что-то не понятно.
 
— Ну и ставь, раз дешёвое вино. Что ты? Вот так ещё. — Гена доложил плюсом. — И бутылку выбираю я. Тем кофе, что-то мне подсказывает, потчевались исключительно гости.
 
Кирилл бледнел загаром.
 
— Не, Ген, я просто не хочу тебя так лохматить, — собравшись со способностью веселья, он изобразил добросердечную заботу. — Сам будешь не рад.
 
— Я же сам предлагаю. Если лохматый, то какие к тебе претензии?
 
— Не все ж козлами должны быть, — вмешалась Света. — Он же о тебе печётся. Давайте играйте, как играли.
 
Гена смерил её амбразурный пыл нечитаемым взглядом.
 
— Пфф, ладно, — примирительно капитулировал рыжий. — Ради нежных чувств... Хотя не убедили. Что-то за ужином не звенели бокалы, — Гена убрал богатство с ковра обратно в карман. Бросив тоскливый взгляд на жалкий их Браавос, перевёл на Кирилла: — Продолжаем детсад!
 
— Мы с собой много привезли, тебе вина мало? Все вообще пиво пили, — резонно толковал Кирилл, мастито заключив выпадом: — Да ты всю память выдуешь, тебя только подпусти.
 
Света рассмеялась, пристраиваясь к плечу дорогого-милого и обвивая его руку:
 
— Вот-вот!
 
— Сам-то что будешь делать с «памятью»? — поинтересовался Гена. — Скажешь, мы тут ради травку покосить?... Но дело твоё, я ставку предложил, ты отказал. Без обид. Вскрываемся? — он не глядел на карты, выкинув свои рубашкой вниз. Даже не стрит, две пары. — Яна, где твои тёмные очки? Ты обещала меня сделать, а я сижу тут, торгуюсь на вино!
 
Кирилл тем временем охапывал банк.
 
— Тебе не терпится? — улыбнулась Яна Гене. — Даже не знаю, после такого будет сложно выдержать планку и переплюнуть все погреба.
 
Ощутив пепельный взгляд, полоснувший по ним двоим, Яна невольно испугалась за ближайшую носкость своей головы.
 
— Смотри, у меня есть монетка, — дружелюбно лавировала она. — Сыграем?
 
***
На следующий день, после безуспешных поисков коровы, снова горели свечи, разложены карты. Через полчаса стало понятно, что на мелочёвку играть никому не интересно, и все лишь соблюдают лица. На очередном круге лидерами случились Яна и Кирилл.
 
— Я поставлю бутылку из погреба, — сказал мужчина.
 
— Ты же вчера не хотел с ней расставаться, — удивилась Яна. — Что если проиграешь? Я обратно не отдам.
 
— Память деда! — ввернул Гена.
 
Кирилл даже не моргнул.
 
— Ну что, играем?
 
— Погоди, а с меня какая ставка?
 
— Ты же уверена, что я проиграю, так какая разница?
 
— Какая? — упорствовала Яна.
 
— Ну, скажем, пусть Ксюша меня поцелует.
 
На секунду воцарилась мёртвая тишина. Только на лицах играли мерцанием огни. Яна ожидала, разразится спасительный скандал от Светы. Ничего подобного. Ни пикнула, ни охнула. По всему смотрелось, они заблаговременно обсудили вопрос любо-солидарно. Какой ей прок? Тройничок? Вряд ли. Или спор? Могло быть всё что угодно.
 
— А что? Здесь нас всего шестеро, и только мы принимаем правила, — преподносил затейливую трактовку Кирилл. — Сделаем игру интереснее, дальше этих стен никуда не уйдёт.
 
Ксюша попыталась заглянуть в Янины карты, но женщина увела их от любопытного носа и положила рубашкой вверх рядом с собой.
 
— Мой ответ «нет», — сказала она. — Тем более, почему ты решил, что я могу играть на её поцелуй?
 
— Пусть сама решит. Две бутылки, и всего лишь поцелуй, — повысил Кирилл. — Две на ваш выбор, последнее слово. 
 
— Две, на выбор. Кирюх, может, со мной поцелуешься? Сейчас побреюсь... — поводил Гена себе по щетине.
 
— Или с твоей Таней, — вставила Яна.
 
— Не, Таньку свою не дам.
 
— Так пусть Ксюша решит, — определила упомянутая.
 
Яна и Гена притихли. В последнее время Таня часто выступала неожиданным рефери. И её справедливость было трудно не признать.
 
— Но играю я, — слабо напомнила Яна.
 
— Но ставка я, — апеллировала Ксюша. 
 
Не говоря ни слова, Яна подняла карты. Пряча-подгибая от чужих глаз, показала ей комбинацию. 
 
— Играй, — прозвучало решение.
 
— Ты уверена?
 
— Да, — выразительно повела глазами Ксюша, мол, можно и корову на кон.
 
— Готовы? — спросил Кирилл.
 
— Выкладывай.
 
Стрит флеш. Яна открыла свой. 
 
— Охренеть, — резюмировал Гена, аж перегнувшись дугой над картами.
 
— Извините, дамы и господа, мы сделаем это за дверью, — улыбнулся Кирилл. — Я получу свой выигрыш.
 
Яна молчала. На ней не было лица. Ксюша поднялась на ноги и отправилась за Кириллом на кухню. Они отсутствовали минут пять. Показавшиеся вечностью. Потом вернулись и молча сели по своим местам. 
 
Гена заводил анекдоты. Таня и Света удалились заваривать чай. С открытой дверью на той кухне. Никто не обсуждал произошедшего. 
 
Из следующих ставок фигурировал Ксюшин чехол, приглянувшийся Тане. Та, в свою очередь, положила кулон, который хорошо бы писался на цепочку коротковолосой блондинки. Ксюша осталась с чехлом и новым украшением.
 
Гена изучающе смотрел Яне в глаза. В этом круге столкнулись два принципиальных игрока.
 
— Яна, как насчёт мобильного? — обратился Гена. — Со всем содержимым, с паролем. Назови цену.
 
— Как насчёт пакета акций, господин Соболев? — предложила Яна.
 
— Ха, быстрая! — выразил Гена. — Ян, проси что-то, что лично моё. Все акции у отца.
 
— Соболев? — растерянно переспросила Ксюша. Она точно знала эту фамилию.
 
Но ни Гена, ни Яна сейчас не реагировали ни на кухонный шум кастрюль, ни на сторонние голоса.
 
— Твоя машина. С полным баком бензина. Не знаю, как ты его добудешь, но добудешь, — наконец прозвучала ставка. — И ты в курсе, что рабочий телефон у меня другой? Подумай ещё...
 
— Я в курсе. Но уверен, что на личном у тебя масса интересного.
 
— Живём раз? — у Яны запотели ладони.
 
— Тойоту за телефон?! — воскликнул Кирилл. — Лучше подумай!
 
— У меня есть ещё, — отмахнулся рыжий. — Это старая серия. Ты вообще со мной на вино не хотел играть.
 
— Так ты тачку не ставил! — фыркнул Кирилл.
 
— Ещё чего! — сквозь зубы огрызнулся Гена, не переводя взгляда от зелёных глаз женщины. — Так что, Яна, играем? Я согласен. Добуду бензин и заполню, чего бы не стоило.
 
— Ян, может, не надо, — осторожно пыталась отговорить Ксюша.
 
— Ксюх, а загляни в карты, — попросил Гена подсказку.
 
— Телефон, — сказала Яна и положила гаджет в центр. 
 
— Вскрываемся? — ключи шмякнули рядом.
 
— Да.
 
Гена начал медленно выкладывать комбинацию. Сет из королей. В той же манере Яна продемонстрировала своё каре из тузов.
 
— Дальше можем играть на монетки, — сказала она, забирая телефон и ключи.

2-19. Горизонты
Гладь озера расстилалась ослепительно искрящимся ковром. Внутри звеняще студёный, с изгибами черноты. Мотивирующий к резвым гребкам. Мокрый Монти носился на землянисто-травяном берегу и лаял на кидаемый теннисный мяч. Музыка из переносной колонки, что-то из ритмов кардио. На лугу поодаль взбрасывались и опускались клюшки. Ребята нашли пригорок пулять шары. 
 
В паре метров от Ксюши плыла Таня. Они возвращались с противоположного конца, где устроили небольшой девичник. Вне множества глаз Таня оказалась довольно трепливой. Без обиняков, хотя по-нежному, подшучивала над манерами своего мужчины-романтика. 
 
— Бу, сейчас мы им мозги вставим, — уморительно копировала полногрудая. — Потом сидит с ними пьёт. Ну а мне что делать? Грызу огурцы. Тебе хорошо с твоей фигурой, сушки не считаешь. И Яна туда же, откуда у вас, блин, такой метаболизм? Да я готова с бабами спать! По театрам ходить. Знаешь, где уже эти огурцы? — Таня яро сражалась с длинной осокой, приминая место под солнцем рядом с приятельницей. — Зато Геночке хорошо, весёленький, глазки на щёчках, соловьём поёт распевается. Круче только в сказках. Тебе смешно, а я поднимаюсь, прям чувствую, как огуречный сок в желудке плещется. А потом бац, секс! И я такая: «Ва-ау, горец мой!...».
 
— Огненный джекпот! — расслабив плечи после купания, руки на бока, почти не двигаясь, а только отгоняя залётных тваринок, Ксюша обтекала и загорала стоя. — Кульминация вечера.
 
— Какое там! — перестав «отжимать сиськи», «непросушаемые», как она стонала, Таня накручивала повествование: — Начиная с восьми, «пара часиков» перети́кали за полночь. На телеке уже включили эти цветные полосы, в два ночи смотрю, тащат новую бутылку. Фонари погасли, утро! Хоть спички в глаза лепи. Потрясный джекпот. Где ты раньше прыгал, заяц, до того, как обожралась как свинья огурцами? Возьми меня, я вся пылаю!.. Но знаешь, зато не жадный: шубы, айфоны, всё покупает. И не надо упрашивать.
 
— Хорошо иметь дельного отца, — отметила Ксюша.
 
— Отца? Нет, основные деньги не оттуда.
 
— А чем Гена занимается?
 
— Сама толком не знаю. У него постоянно какие-то мутки, то там, то здесь.
 
Женщины немного помолчали, потом Таня сказала:
 
— Мы за вами с Яной понаблюдали: вы мило смотритесь.
 
— Это обманчивое впечатление, — отвечала Ксюша, поведя плечом. 
 
— А КАК у вас?
 
— Ну, как сказать? Мы почти не ходим в театры. Что касается огурцов, если хорошенько промыть, я бы думала вообще о другом.
 
— Ух, даже так?!... — у Тани определённо спёрло дух от неожиданности.
 
— Нет, конечно! Я шучу! — рассмеялась Ксюша.
 
— Да я так и подумала!... Брешу, враля. Именно всё неправильное и представила. Теперь не понятно, кто из нас более пошл?
 
— Тема исторической важности, а я не поспеваю с напекаемой головой. Поплыли обратно?
 
— «Тема для спа», как мы говорим с подругами, — подмигнула Таня. — Поплыли!
 
Путь преодолён. Под коленями пухнут создаваемые выходом во́лны, тут же растекаясь и возвращаясь во всполошенную толщу. Яна в защитных очках продолжала игру с собакой и обычные фразы со Светой. Горячий песок липнет к холодным ступням. Мураши по коже, несмотря на яркое солнце, бьющее в глаза. Подхватив полотенце с красной подстилки, Ксюша ерошила мокрые волосы: она ныряла с головой. 
 
Со вчерашнего вечера, после злополучного кухонного инцидента, Ксюша с Яной вели себя, как ни в чём не бывало. По крайней мере, внешне. Они разговаривали, шутили, улыбались. От поцелуя с Кириллом Ксюша ничего не испытала, но мужчина ей не поверил. Он сохранял абсолютную убеждённость в произошедшей её реакции. Это было странно, смешно и абсурдно. Случился второй короткий поцелуй, в который Ксюша постаралась вложить всю холодность. Возымело обратный эффект. Кирилл уверился в своей правоте лишь больше. В уме не помещалось, как она купилась на его хитрость? Ксюша мучилась вдвойне. Её не больно напрягало, что он вообразил, — её пугало, что взболтнёт Яне. Кем Ксюша предстанет в её глазах? Доступной дурочкой, которую так легко развести? Всю ночь снился мерзкий язык, пихающийся в рот. С каждым разом его обладатель становился грандиознее пакостен и жутчайше тошнотворен. Холодный пот прошибал.
 
Утром, оказавшись на некоторое время наедине с Кириллом, Ксюша, меся тесто для оладушков, отчаянно боролась с соблазном пресечь на корню даже возможность вскрытия правды. В том духе: если хоть заикнётся Яне, он очень пожалеет. Но не разожжёт ли такая горячность и без того раздутые аппетиты? Пока Ксюша пыталась обрести контроль ярости, Кирилл очутился сзади и приобнял её за плечи, сжав их пятернями по бокам. Хотелось развернуться и врезать с ноги. «Ты невероятная», — прошептал мужчина. «Я теряю от тебя голову», — он тёрся носом о её волосы и грузно дышал. Мысли бежали, как скакуны Газманова. Вывод первый: не разожжёт, аппетиты и так дымят коромыслом; вывод второй: физически Ксюша не вырвется из хватки, наступать или бежать надо было раньше; вывод третий: зря убрала по местам помытые ножи. Когда Кирилл ослабил пальцы, Ксюша развернулась. Со всем бесстрастием, на которое была способна, сказала: «Прости, я не заинтересована». Она вышла.
 
Но не спряталась. То и дело Ксюша ощущала на себе липкое воровское внимание. На своей заднице, на своей спине, на своей щеке, на своей шее, на своей груди, на своей талии, на своих ногах. Когда она оборачивалась, Кирилла никогда не удавалось уличить. Он смотрел по сторонам, ругался на камни под ногами, обсуждал чаек. Внимание преследовало сальным сопровождением, пачкая, обволакивая и обесценивая всё, чего касалось. Ксюша не могла ни с кем поделиться, не могла рассказать Яне. Это угнетало. Но пуще душила несвобода. Ксюша не могла думать о Яне в каком бы то ни было интимном ключе, словно скользкие щупальца грозили просочиться в мысли, тронуть самое святое, осквернить нестираемой меткой. 
 
В конце концов Ксюша решила скрыться на другом берегу озера. Лишь там взыграла возвращением безопасность, перерождением — свобода. Ксюша по-новому взглянула на ситуацию. В итоге что Яна сделает, скажи ей правду? Скорее всего, посопит, пофилософствует. Немного поюморит? Но она примет. Рассудит и примет. Возможно, позже задаст порку? При последней мысли у Ксюши томительно заныло внизу живота, а взор приглушило пеленой. Со свежими силами и помимо воли испытывать в себе, на себе, каверзные метаморфозы. Жаркий плотоядный взгляд зелёных глаз, темнеющих от гнева и желания. От одного представления хотелось стонать. Идея с огурцами не показалась столь уж дикой. Таня ничего не поняла, но ей и не надо. Ксюша не представляла, как можно «спать с бабами», — общение было милым и чуждым вместе: они говорили на разных языках. Плыть обратно, а заодно остудиться.
 
Ксюша думать забыла о Кирилле, но по бодрящему пути вздохнула с облегчением, приметив его занятым гольфом вместе с Геной.
 
На берегу Яна, прицепив на поводок Монти, отлучилась от светской беседы. Света, весь день поглядывавшая на Ксюшу с почти нескрываемым презрением, принялась сосать из бутылки воду, аж с хрустом пластика. Хорошо, что их с Таней клетчатый плед поселился в достаточном отдалении.
 
Теперь Яна приближалась к Ксюше. На ней мятые короткие шорты, треугольники купального верха. Последние, да и первые с трудом причислить к одежде. Обозрению осторожные ноги, сбитые плечи и почти дощатого плана живот, до того, что хотелось налить ей миску молока. Её тёплая кожа, под которой незримо творилась горячая и негордая кровь. Пьяняще противоречивая силой-слабостью. Скроенная из немыслимой гармонии несочетаемого. Она не сняла непроницаемые очки. Разглядеть глаза не удавалось.
 
Ксюша и Яна не ссорились. Ксюша поймала себя на мысли, что они никогда толком не ссорились.
 
— Как поплавали? — Яна скромно примостилась на самый краешек их совместного красного покрывала. — У тебя губы посинели.
 
Ксюша укладывалась на живот загорать спиной. Приложившись щекой к руке, она наблюдала снизу вверх за лицом женщины. Ты видишь этот коралловый красный? Он весь для тебя. И не только коралловый. Согрей в миске синий. Монти лизал ягодицу, щекоча бородой.
 
— Вода не август, но я не замёрзла, — Ксюша пыталась отодвинуть от себя настырную морду пса. — Господи, какой же он оборванец. Чумазый, вонючий, весь в какой-то тине... — Ксюша изымала с его шерсти неприглядные находки и откидывала в сторону. Пёс норовил улучить случай сунуть нос к лицу и лизать всеми нечистотами в губы. Хотя по сравнению с Кириллом, это была чистая грязь, истинно эликсир. — Чудовище.
 
— Придём, помоем получше, расчешем, — Яна глотнула из их бутылки. — А тебе надо получше прогреться.
 
Ксюша устроилась в прежнее положение, наблюдая исподнизу-искоса, опорой подбородком о ямку согнутой руки. Решившись, она негромко произнесла: 
 
— Поцелуев вчера было два. Но я ничего не испытала ни разу. Хочу, чтобы ты знала.
 
— Ты шутишь? — если бы не солнечные очки, взгляд зелёных глаз прожигал бы до нутра. Сейчас Ксюша его отчётливо различала даже через цветные стёкла. — С какого рожна их было два?
 
— Так получилось. И ещё кое-что. Кирилл теперь не даёт прохода.
 
— Не удивительно! Я бы тоже не давала.
 
— Да ну? — усмехнулась Ксюша сквозь горечь, ставшей лейтмотивом дня. — От тебя было сплошное ухаживание.
 
— Его тебе нравится больше?
 
— Нет!... Но он не понимает отказа.
 
— Так донеси яснее.
 
— Он думает, что это игра.
 
— А ты играешь?
 
— Нет! 
 
— Чёрт, я уже ничего не разберу, — Яна схватилась за лоб. — Мне надо остыть.
 
Ксюша, притаившись, ждала. Через минуту она произнесла:
 
— Это была ошибка.
 
— Каким п*здатым способом один превратилось в два? Объясни мне.
 
— Да таким п*здатым, что он сказал, мол, повтори, что не чувствуешь. Развёл, короче, а я купилась, как овца, — скороговоркой выпалила Ксюша.
 
— Ты что, дура? Ушам своим не верю!... А ты и давай стараться?! А если бы он сказал «покажи, как не чувствуешь в сексе», ты бы тоже прыгнула?!
 
Ксюша не узнавала Яну. Такого она не ожидала. Только не от неё. Скоп эмоций третировал нервы километрами досады и пригоршней разочарования.
 
— Иди нах*й, — бессильно выразила Ксюша.
 
Яна застыла, словно оглушённая.
 
— Я же тоже могу послать, — проговорила она наконец.
 
— Так пошли! Давай!
 
Кажется, она перекричала музыку. Если бы ребята не покинули пригорок собирать мячи, они наверняка оглянулись бы.
 
— Не ори, — вкрадчиво внушила Яна. — Ты права. Иди нах*й.
 
Сердце падало. Повисла тяжёлая тишина, раскалённая на солнце.
 
— Но сначала ты послушаешь одну историю, если не против, — снова заговорила женщина в очках, не разворачивая профиля. Её тон не изменился. Параллельно она отирала руки влажными салфетками. — Прогуляемся с Монти?
 
Простота бесподобная. Так можно было? 
 
— А как же все посылы? — Ксюша не удержалась от вопроса.
 
— Туда мы тоже поспеем обязательно.
 
Через несколько минут женщины шли по тропинке. За всё время здешнего пребывания, с момента приезда, по округе встретились всего несколько человек. Кем протоптана эта дорога? Монти было без разницы. Он занимался нужными делами, снуя по зарослям.
 
— Однажды со мной стряслось сильное чувство, — начала свой рассказ Яна, закуривая сигарету. — С женщиной намного старше меня. Целеустремлённая, уверенная в себе, стерва. Когда у нас только начиналось, шло своим чередом и не предвещало размолвок, раздался неожиданный ночной звонок. Она сказала: «Ты нужна мне». Эта искра, попавшая в подогретые условия, знаменовала пожар. — Запущена задумчивая пауза. Яна продолжила через секунды сомнений: — Я была на твоём месте, и я точно знала, что ей дать. Потому что ещё до неё была такой, как она, — затяжка, пауза. — Но с ней я узнала всё о желании быть на коленях, и до какой доходит степени, когда тебе рвёт крышу... В то же время, не проходило дня, чтобы мы не слали друг друга нах*й. Мы регулярно ссорились и изменяли друг другу с единственной целью — сделать больнее. Хотя мы души не чаем в тех, кого любим, была в ней одна черта, вызывающая во мне принципиальную непримиримость. Целеустремлённая, уверенная в себе, стерва — слишком резкая, кардинальная, наступающая на живое, — окурок затушен в земле. — В такие моменты она словно показывала мне, какой я точно не хочу быть. И не буду.
 
— Как вы расстались?
 
— А что остаётся после пожара?
 
— Угли? Пепел?
 
— Прекрасный горизонт созидания.
 
Слева от завернувшей тропы, по которой гуляли женщины, продолжились деревья. Справа — начались участки с самыми разными видами заборов. Перекошенные или прочностойкие, ниже или выше, деревянные или железные, с зазорами или сплошные. Дома фигурировали тоже самые разные, от кирпичных-каменных до лачуг, а подчас вовсе недострой, наскоро залатанный политиэлиновой плёнкой, плотные слои которой помрачнели от старости. Все здания и заделы сейчас выглядели пустующими, лишь вдали среди крыш струился в небо дым, напоминая, что редкий люд здесь всё же водился. 
 
— Зачем ты мне всё это рассказала? — Ксюша остановилась, всматриваясь в Янино лицо, одухотворённое её пресловутой вселюбовью. — Ты больше не испытываешь огня? Жалеешь о том, былом, упущенном? Хотела бы окунуться туда? — Внутри всё искажалось от боли и бессильной ревности. — Доносишь мне, маленькой-несмышлёной, насколько я не достаточна по сравнению с чувствами потрясающей силы? 
 
— Ты только это услышала? — очки взвелись поверх головы. Солнце не совершало привал, и Яна жмурилась с непривычки.
 
— А что я должна была слышать? Что ты сожалеешь о посылах? Потому что боишься шаг сделать из-за прошлых травм?! Так Я тебя послала. И поделом. Может, ты за это извиняешься?
 
— Я не хочу с тобой ссориться. 
 
— А я хочу! — Ксюша чувствовала, как её переполняет от невыразимых эмоций, застрявших крючком в рёбрах. Она всё от неё проглотит? Даже это, саднящее в грудной клетке?
 
— Прекрати драму, — Янины слова сливались с Ксюшиным шквалом:
 
— Может, я должна была услышать, что после нас останутся угли и пепел? Или и того не останется? Потому что не было пожара. Нах*р мне горизонты, Яна!?
 
— Пройда психованная, — цедила Яна, обматывая поводок о первый ствол, а на обратном пути как будто завязая кроссовкой в ближайшей ямистой западне?
 
Не имея слов, Ксюша наблюдала происходящее с всё более шокирующимися глазами, в которых замер бесконечный WTF. Может, Яна сейчас ещё с деревом пообнимается? Отличный же момент.
 
Ксюша ступила, возвышаясь ростом, предоставила в распоряжение руку помощи. Поддержка использована без заминок. Прикосновение окликнуло шифры тепла, прошедшие магнетическим током по магистралям жил, добравшись до нечувствительного остова и тронув его забытьё.
 
— Помпеи в суп попали, знаешь такое ненастье? — вещала Яна.
 
— Даже не догадываюсь клювиком, — сухо ориентировала Ксюша, ненавидя разом уроки истории и поговорки. — Главное, не споткнись назад о коряжку.
 
Взгляд цвета милитари проходил по её губам, спускался ниже, по груди, по животу. В нём отражались толкучие мысли, короткие вспышки калейдоскопа разнородных реакций, солнечные песни, узористые фрагменты искусствоведческих галопов. Сама его выразительница не производила никаких движений, никаких слов.
 
— Иди домой, Яна, и захлопни за собой дверь, — горько пробормотала Ксюша, не способная на громкость от кричащей обиды.
 
— Там не будет от тебя покоя, даже если ты уедешь за тридевять земель, — сказала Яна. — Сколько бы засовов я не повесила, они не помогут. Ты прокралась тогда в офис, как вор с отмычкой, и украла моё сердце. Тили-тили, трали-вали. Ты говоришь, тебе не нужны горизонты? — губы скривила едкая усмешка. — Именно за ними ты пришла тогда. Формат а-три.
 
— Что? — не поняла Ксюша. Голос звучал глухо.
 
— Формат а-три книг по искусству, с плотной глянцевой бумагой для качественной печати. А на их стопке ты — голая на четвереньках, прилегая животом, — дремуче неспешно и убийственно хрипло излагала Яна, словно укачивая на волнах, только с каждым переливом интонаций становилось мучительнее не до сна. — Лелеющая раздвинуть границы мышления новыми значениями и объёмами вроде... Хм, какое слово могло бы быть достаточно забористым для кисейной девочки?... «Трансцендентность». — Прозвучало выстрелом в распахнутые зрачки. — Вполне. — Одобрила Яна исторически удачную меткость, возобновляя накат витиеватой композиции: — Затирая шероховатую обложку жаждой знаний, не обходя углы и помехи, кропотливо изучающая полотна Босха посреди комнаты с белыми стенами. Особенно действенны живописные розги для пущего освоения материала... Ты не любишь горизонты? Но разве не их ты пытаешься всегда открыть?
 
Ксюша млела от одного только голоса, а иллюстрация каверзно трогала и переигрывала струны внизу живота, тугие, как канат. 
 
— Или тебя поставить на колени, — сбивающимися аккордами уцепилась она: лучшая защита нападение. И выбран наиболее брезжущий потенциал.
 
— Ты и так имеешь меня, когда и как хочешь, — напомнила Яна. — Не получится упрекнуть в отсутствии энтузиазма или запретах.
 
Оборона желанно смята, и была ли? Ксюша, казалось, в тумане видела следующие события. Какие-то слова, не имеющие главной роли; какие-то ракурсы, раскрывающие кокон косвенностей; какие-то касания, движущие в ней пластилин. Почему и как оказалась спиной к Яне, и две руки женщины с обеих сторон в трусах ласкали с уверенностью давней любовницы. Ксюша и хотела бы убрать немного собственной обильности, но сочилась только больше. Яна сзади дышала страстно, лишая рассудка.
 
— Ты нужна мне, — шёпот прокатился возле самого уха.
 
— Точно? — дыхание затаивалось, и Ксюша острее ощущала ход пальцев внутри и снаружи. Тело непроизвольно подлаживалось, одновременно превратившись в слух.
 
— Разве я бы делала это, посреди деревни, при белом свете, в любой момент увиденными — с кем бы то ни было другим?
 
— Не делала бы?
 
— Нет, любимая, — слетало ласковым дуновением, как флейта для души. — Не возись, пожалуйста, прижмись попкой и застынь. Чтобы хоть издали не сразу маячило, чем мы занимаемся... Или просто стоим.
 
Ксюша повиновалась, дурманясь новыми туманами. Застыв в их зияющем действии, ощущала эхо по всему телу.
 
— Мы могли бы за деревья или дальше... — у неё пересыхали губы, пропадала нормальная речь и путалось в голове.
 
— Куда? Там почти болото, а с деревом кусты: ветки и колючки, — я боюсь за твои голые ноги.
 
— Ты понимаешь, что прямо через сетку забора я смотрю на поле с чьей-то картошкой? — нежно бормотала Ксюша, отдаваясь противоречию пейзажа, смешиваемого во внутреннем взоре со звенящей пеленой. — И её кто-то посадил,... о-окучил.
 
— Да... Ты нужна мне, как никто и никогда...
 
— Повтори.
 
— Ты нужна мне, — вливается речью. — Как никто и никогда... Я хочу с тобой пожар.
 
Гудело всё тело. В голову лезли немыслимые шарады, сотрясая бурными красками. Картины Босха и Брейгеля растекались и смешивались с произведениями Дали. Ты видишь красный? Чёртовы портреты маслом кисти Возрождения, — вдруг по-валетовски и дамски — оживающие в клубном угаре при свечах, — шестёрка, шестёрка, туз, — путали карты подарков. Мона Лиза, пританцовывая, улыбалась. Тут же плыли крылья на фоне бескрайне голубого неба, студёно-жаркого, взбивались в тесте оладушков, поглощаемых на завтрак за тёплыми щеками. Лепестки картошки щебетали постерами и типографикой, тянущимися осалить цветами и буквами. Фазан счастливо купался в супе радуги. Ксюша пыталась вызвать в себе более сексуально конкретные образы и воспоминания, но тщетно. Те растворялись, не успев набрать сюжет. Гудок. Резиновый, от старого велосипеда. На гудке посаженный медвежонок с клетчатым сердцем. Кружила флейта, зовя в странствие. Привиделся даже незавершённый рекламный опус с последнего проекта. Умри или беги, завуалированное в «замри». Ксюша никак не могла сконцентрироваться и найти заветную тропинку к кульминации. Она умирала, населённая звучащими картинами. Парящий невесомый мост в тумане нигде не начинался и не заканчивался.
 
— Я так не могу, Яна... У меня в ушах шумит... Мне нужна порка или хоть что-то... Слишком перевозбуждена, я не смогу кончить... — сдавленно сообщила Ксюша.
 
— Это не требуется.
 
Отчаянно нужен хоть кусочек боли. Даже если от собственных рук:
 
— Можно мне поласкать свою грудь для тебя?
 
— Нет, — любовный шелест отказа режет хуже ножа. — Нельзя... И это не поможет.
 
До безумия, до потрохов. Изводиться. Но действительно, вряд ли здесь помогло бы хоть что-то...
 
— Ты ведь согрелась? — заботливо поинтересовалась Яна несколькими минутами спустя. Она рассматривает Ксюшины губы, нежно их целует. Женщины уже напротив друг друга, лицом к лицу. Ксюша так и не получила кульминации, лишь раззадоренная. Но видимо, и не основная цель.
 
— Ты за этим меня сюда привела?
 
— Я не могла оставить тебя там, не так. История показалась не таким уж плохим основанием и довольно уместной. Но я не думаю и не думала о ней.
 
Ксюша приподняла брови. Либо эта женщина была гениальна, либо ей помогала настолько простая и хитрая сила случайного наития, что хотелось одновременно смеяться и плакать.
 
Тем временем Яна, изменившись в мгновение ока, выглядела невероятно серьёзной. Не говоря ни слова, она взяла Ксюшину руку и направила себе в шорты.
 
— И так постоянно, — прозвучало проникновенно и надсадно. — Я думаю о тебе.
 
Ксюша исследовала взглядом глаза женщины. Ранимые и властные, чувственные и откровенные. Яна приказала:
 
— Протри там языком, что натворила.
 
Ксюша подмостилась исполнить, расправляясь с тканевыми преградами. Внизу живота у неё творился новый коловорот дикой пульсации. Ксюша увлеклась бы дальше, но действие завершено, минула лишь вереница слышных выдохов.
 
— Из-за тебя, бл*дь, постоянно приходится менять трусы, — сообщила Яна. Она помедлила, наблюдая помешательство Ксюшиного взгляда, и всё же принялась застёгивать ширинку не совсем слушающимися пальцами. — Пойдём? Монти, ты тоже? — пёс вилял хвостом и лихорадочно задышал, высунув язык. Всё время он сидел со скучающим видом на траве. Теперь выказывал всяческую готовность к прогулке.
 
Ксюша поднялась. Бешено колотилось сердце и подгибались ноги. Пальцы уцепились в решётку.
 
Спустя два часа в сумраке комнаты Ксюша пристально и неотрывно смотрела за неторопливыми манипуляциями с крепежами. Яна сказала всего два слова:
 
— Давай, шлюшка.
 
В одну минуту Ксюша сняла свои шорты, подошла и повернулась задом, прогнувшись над кроватью. Вполоборота из-за плеча наблюдая за лицом женщины и помогая своей рукой, она принялась делать то, о чём думала безустанно последние два часа. Выждав изрядную передышку, Яна подалась навстречу, знаменуя начало зияющих горизонтов.
 
***
Поздний вечер, танцевальная музыка, послетрапезный стол под звёздным небом. Ксюшу переполняло чувство, очень похожее на окрылённость. Пьянящее без вина.
 
Шибкий стук ног о ступеньки. Свет из распахнувшейся двери с одёрнутой шторой. Дом замер, укрыв под своим покровом сутулистую женскую фигуру. В ней трудно было узнать Свету.
 
Ксюша направилась за ней. Музыку выключили.
 
— Что случилось? — растерянно поинтересовалась Таня, застывшая в дверях.
 
Света сидела в дальнем углу старенького дивана и закрывала раскрасневшееся лицо ладонями. Постепенно кухню заполнили все. Немо ожидающие на своих позициях, несколько дистанцированно, давая пространство.
 
— Этот хмырь... — наконец выдавила Света, судорожно втягивая воздух. — Дегенерат с заправки... Трогал меня!... Хотел изнасиловать!...
 
— Вот м*дила, — прорычал Гена. — Сразу надо было давить гада.
 
— Ты ведь улизнула, цела? — Ксюша села перед пострадавшей на корточки, искренне сочувствуя. Она знала, каково это. Несколько раз знала.
 
— Цела-а?! — зашлась гневным рёвом Света, и взгляд ненависти вцепился в Ксюшу. — Да бл*дь, тебя бы лапал этот ублюдок!
 
Следующее было вспышкой. Ксюша поднялась с корточек. Её рука врезалась и проехалась по лицу Светы, не разбирая углов и линий, хлёсткой оплеухой.
 
— Ты что-о?! Сука бешеная! — возопила потерпевшая.
 
Новая пощёчина вписалась ощутимо, и Света схватилась, словно защищаясь, за место неоценённого ущерба. Всхлипы жалобного плача. В это время Кирилл стоял неподалёку. Он не шелохнулся, наблюдая без вмешательств.
 
— Во-первых, ты испортила мне настроение, и я больше не хочу с тобой говорить. Во-вторых, — Ксюшин тон, вначале взвешенный и холодный, сменился на хищнически-зловещий: — если ты ещё раз назовёшь меня бл*дью или чем подобным, я выколю тебе глаза твоими же щипчиками, которые ты вечно оставляешь, где не попадя, — сказав это, Ксюша спокойно отошла в сторону.
 
— Ты пень? — прошипел Гена Кириллу. — Утешь свою женщину!... — Рыжий заговорил громче, присаживаясь к несчастной: — Ну, ну! Не торопись... Нужно поплакать, поплачь. Мы все здесь. Переживаем, болеем за тебя. Как сможешь говорить, расскажи, как было? Как ты вырвалась?...
 
Ксюша удалилась за дверь. Она прилегла лопатками к стене дома, скрестила на груди руки и смотрела в чернеющую синь, пестрящую огоньками звёзд. Через некоторое время к ней присоединилась Яна.
 
— В итоге, хмырь был не один, товарищ его отвёл, — заняв аналогичную позу рядом, доносила последние известия. — Если бы не это, кто знает, как бы всё закончилось... Ну что, плачет бедняжка. Кирилл повёл её в комнату, утешает. Сильный стресс на неё, конечно, свалился. Никому не пожелаешь.
 
Ксюша продолжала смотреть на звёзды. Она не испытывала никаких угрызений совести и даже не представляла, как может быть иначе. Пуще того. Света и всё, с нею связанное, уже не волновало абсолютно.
 
— Я не пройда, Яна, — Ксюша нарушила тишину, где роились лишь стрекот да неуловимый ночной гул. — Возможно, раньше были игры... Но они закончились. 

2-20. Распнуть ведьму
Такой выспавшейся и свежей Ксюша не чувствовала себя никогда. Под лучами решительно высокого солнца она занималась утренними процедурами. Умывалки, тоники, с зубной щёткой во рту исполняла мотив «Not Your Barbie Girl», пританцовывая движениями, начинающимися от ступней. Парили ватные диски на листья раскидистого куста, протягивающего ветви, — украшая, словно новогоднюю ёлку. Лишь со стороны могло показаться, что полёт белых стремительно не долог. Увлажнённых, завершался незамысловатым плюхом, сухих — падал почти в ноги. На самом деле они парили. Зависали и замедлялись в воздухе, совершая немыслимый полёт. Ксюша точно видела.
 
— Почему стены белые? — спросила вчера, стоя под звёздами. — Что для тебя значит?
 
— Это большой символ, — сказала Яна. — Основное для меня? Наверное, свет безоговорочной веры.
 
— Ты разве религиозна?
 
— Нет, для меня вера имеет не совсем то значение, — Яна улыбнулась: — Хотя с высшими силами, которые можно назвать Богом, тоже связано, — женщина выразила и задумчиво замолчала.
 
— Какое полное значение? — спросила Ксюша.
 
— Если я скажу «вера в людей», «вера в пронизывающие смыслы», «вера в совершение на разных уровнях» и «вера в высшие из них» — всё это будет слишком размыто, и оно такое есть, — говорила Яна. — Поэтому я попробую описать историей, однажды услышанной, но по-моему, хорошо передающей на уровне ощущений. В незапамятные времена люди шли по цельному снегу. Ноги проваливались в него, а глубина всё нарастала. Они должны были погружаться всё больше, а идти становилось бы всё тяжелее. Но вместо этого, по мере нарастания высоты снега, следы уменьшались, пока вовсе не исчезали на его покрове, едва касаясь. Эти люди обретали такую лёгкость в чувствовании с миром, что могли бежать по белой глади. Не нарушая её, — женщина сделала паузу. Звёзды над головами кружили в завораживающем вихре замершего мерцания. — Никто не помнит эти времена и не знает, были ли они. Никаких следов не осталось. Но никто не может сказать, что этого не было, только на основании того, что следов не видно. 
 
«А вдруг и сама вселенная была другая?» — мелькнула мысль тогда у Ксюши.
 
Проходя сегодня через кухню, молодая женщина застала в зачинах к завтраку Яну, Гену и Таню. Кирилл и Света отсутствовали.
 
Они все смотрят. Даже эти незримые, перешёптывающиеся за углами: «Полюбуйтесь на неё, расквасила лицо бедняжке, натерпевшейся от грязного насильника». Мученица в ушибах шипела: «Скройся с горизонта, от стыда провались, беги! Я тут главная». Ей вторили тысячи голосов и взоров. Они угрожали расправой, не звали — тянули в петлю: «У тебя дефект, у тебя поломка...». What? Да пофиг, по белым парусам! Ксюша могла быть кем угодно, хоть дурой, хоть козой с рогами. И она наслаждалась.
 
— Они поехали решать с возобновлением подачи воды и электричества, — говорил Гена, видимо, о Кирилле со Светой. Он придержал над Ксюшиной макушкой шторину, впуская внутрь. — Присаживайся, чай-кофе на столе.
 
Перед скатертью-самобранкой, ещё не обедневшей закусками, сидели Яна и Таня. В кастрюле с водой танцевал дымок. Яна поднялась, берясь за новую пластиковую чашку для пришедшей. Присаживаясь, Ксюша коротко погладила по пояснице заботливую. Рядовой знак, не требующий ответа.
 
— Давно они уехали? — Яна обернулась к Гене, замешивая напиток. 
 
— Часа три назад, — мужчина возвышался в проёме, оперевшись на косяк, волен вот-вот шмыгнуть за порог, но вроде не торопится. Нога нахлест к другой на уровне лодыжки. Утончённым мыском полуспортивной туфли почти перпендикулярно полу. Ксюша отметила про себя, что Соболев-младший носил самую разную обувь. В руке его была чашка, которой он повёл в сторону в неопределённом жесте. — Бензин-то уж два дня залит от соседа. Ждал-поджидал в баке.
 
— А ты что не поехал? — Яна протягивала Ксюше её первый, в отличие от некоторых, кофе. — Вы, кажется, вместе планировали?
 
— Пусть сам разбирается, — Гена жестом отказывался от бутерброда, маняще маячившего с рук Тани. Продолжил разговор рассуждениями: — Если бы не ситуация с нападением, он чего думал-то и телился, платить или не платить: ему дом как таковой не нужен: электричество, вода... Всё богатство в погребе. Увезти часть на оценку. Потом и дом выставить на продажу. А для этого с долгами вот прямо сейчас возиться не обязательно. Да и так можно найти покупателя... Нахрен только нас всех сюда тащить? Отдохнём, говорит, — фыркнул рыжий. — Аж весь задёргался: «я сам, я сам» — так в погреб не хотел пускать. Я не большой знаток вин, и то по паре этикеток всё стало понятно. Коллекция там знаковая. Но если хотел тихариться, зачем нас вообще звать?
 
— Он боялся один сюда соваться, — допустила Яна. 
 
— Вот! Я тоже об этом подумала! —вставила Таня, свечась от попадания. Её определённо будоражили интриги и собственная смекалка.
 
— Тебя-то захватить вполне целесообразно, — между тем излагала Яна. — Только не понятно, зачем позвал меня.
 
— Это было моё желание, — помедлив, сообщил мужчина. — Хотел с тобой сыграть в покер.
 
Яна усмехнулась:
 
— Ну что, сыграл.
 
— Не благодари за Тойоту, — гостеприимно хмыкнул Соболев-младший, шутя лишь наполовину.
 
— Даже не собиралась, — в той же манере отразила Яна. — Ставка с моей стороны тоже была не малой.
 
— Я знал! — Гена щёлкнул в воздухе пальцами. — Чуйкой чуял, что у тебя там стоящие секретики.
 
— Представляешь, до сих пор как-то тема не заходила: а как вы с Кириллом познакомились? 
 
— Клуб по гольфу? — внесла догадку Таня. Она словно находилась на игре «Поле чудес» и крутила барабан наконец не только с огурцами.
 
— Шутишь? Гольф? Да Кирюху за сто ярдов жаба задушит, — вывел Гена. — У нас гаражи рядом. Ты же в курсе, не раз там была. Вместе же все тусили. И Кирилл там был, и Света. Ты с кем, радость моя ясная, пела и веселилась, под шашлычок и просто, кучу раз? — крутанул глазами веснушчатый. — Ну даёшь!
 
— А, точно, — Таня заходилась прерывистым хихиканьем от его корченных рожиц. Морально ей помогали Ксюша и Яна, подхватив смешинку. — Но мало ли, — выходила из ситуации Таня, смахнув слезу с макияжа, — может, сначала гольф, а потом гаражи. Я же появилась позже.
 
— Ничего так, что он у меня лет двадцать? Да-да, гольф, а потом подумали: надо бы гаражами съехаться!
 
— Гаражи — какая-то особенная тема? — полюбопытствовала Ксюша. — Крытые стоянки или просто стоянки — нет? — она накренилась к Яне, запустив накось: — Мы скучно живём. 
 
— Сто процентов, — отозвалась женщина, тускло перечисляя: — Парковки, бордюры, места у дома...
 
— В яблочко, Ксюх! Особая тема, — подтвердил Соболев-младший. — Знаешь, взять пивка, колупаться там, перебирать. Можно без пива. Просто в кайф. Часы идут — не замечаешь. Кстати, Тойота Яне досталась нестандартная. 
 
— Да у нас тут сплошь клады в пустыне, — отметила счастливая обладательница.
 
— Я не Кирилл, — прозвучало от Гены гимном дня.
 
Ксюша рассматривала мужчину, будто только что увидела. Что ворожит его душу, рождая мальчишеские озорные огоньки в глубокомысленных глазах? Импульс, пробегающий по веснушчатому лицу за секунду до того, как появятся веселящиеся бороздки по краям, а на щеках прорежутся чёткие вертикали ямочек. Твёрдый решительный подбородок и скулы могучего викинга; высокий лоб в обрамлении лисьего окраса волос; чувственные припухлые губы, обычно с лёгким усмешливо-придирчивым изгибом уголками вниз, — преобразится всё в момент кручёной радости. Бунтарство затаилось в продолговатых штрихах замечательно сложенной, развитой и степенной фигуры. Кутались и очерчивались сгустками теней мышечные перепады. Гена излучал силу и успешность. Действительно красивый величественный мужчина с несколько грубоватыми замашками воина.
 
— Да, Кирилл скряжист немного... — буднично согласилась Яна.
 
— Немного? У моего отца профессиональное прозвище Скрудж. Даже он не позволил бы себе такого с друзьями. 
 
Ксюшин взгляд тем временем утратил стеснение и чуть не с плотоядным рвением изучал предоставленные формы мужского тела. Безошибочно уловить цвет её взора могла только Яна. Доставляло особенное удовольствие, как она менялась в лице, усиленно пытаясь сохранить самообладание. Рассредоточенная и сдержанная, сидела, как на иголках. Стоило вообразить снег вместо её стула, она бы провалилась глубоко, если не до центра земли. Ай-ай, как печально. Ксюша едва сдерживала улыбку, просящуюся на губы.
 
— С другой стороны, каждый распоряжается, чем владеет, по своему усмотрению, — молола Яна объективную посредственность. — Беречь или тратить — его дело. В конце концов, у вас с Кириллом разные позиции изначально.
 
— Не, не, — помотал головой Гена. — Думаешь, меня отец баловал? Я тебе расскажу, как было. Обидели тебя? Соплями не дерутся, бери кирпич или палку — мало, что ли, под ногами валяется? От ментовки, мол, отмажу, но вступаться перед шпаной — ты сам. Не знаю, сколько в итоге отец отнёс в участок, но встречали его как завсегдатая. Только я этих денег ни в глаза не видел, ни в особых подарках. Я никогда не понимал его сжатости, при его-то средствах. Не пойму наверное никогда. Да, дорогие машины, дорогие отпуска. Но не более того. Хоть бы яхту себе купил. Просто для себя. Нет, Яна, ты не права. Жить надо! Что есть мочи жить. Чем есть, чем можешь. Отец может яхтой — а не живёт. Кирилл может вином — а не живёт. Я же не прошу на равных тратить, кутить на полную катушку или ставить миллионы, которых нет, на скачках! Но если у тебя целый погреб вина, что ты боишься прогадать на друзьях? На одну-две бутылки?... Вон Ксюха живёт! Знает толк в сушках. И то ведь поделилась бы? Да?
 
Вопрос застал с набитым ртом. Она ела бутерброд. 
 
— Нет, конечно. С чего бы? — дожевав, возмутилась Ксюша. — Чтобы вы все копировали? Я одна! Сушки мои.
 
Застигнутый неожиданным поворотом, Гена охотно респектовал:
 
— Ладно, лихо! Не ожидал. Но вы меня не переуверите. Я ведь ему как друг должен показать.
 
— Лично я ни в чём не переуверяю, — искренне отразила Ксюша. — Просто говорю, что сушки мои.
 
— Твои сушки, твои, — согласился Гена. — Но ты ведь поставила бы на кон? Для друзей?
 
— Да, поставила бы. Но тут скорее не о друзьях речь... Может, вопрос азарта?
 
Соболев-младший молчаливо щурил.
 
— Ладно, проехали.
 
— Что, так быстро? — нарочито обескураженно изумилась Ксюша, повеселев то ли от сытости, то ли от Яниных реакций от её игр под столом. — А как же: «распнём ведьму!»?
 
— У нас о-ох*ренный запас свечей, между прочим! — заявила Таня. Пересеклись шифры взглядов между ею и Геной. — Что? Куда их девать целый вагон?
 
— Я скорее по поводу «ох*ренный». Какие выражения, лапуль.
 
— Так он действительно ох*ренный! Из песни слов не выкинешь.
 
— А представьте, — предлагала ракурс Яна, — Кирилл сейчас войдёт, принесёт что-то и скажет: «это вам!». И тут мы — готовим пожары, — на последнем слове  голос выбился из ровной колеи, и вымещен воздух.
 
— Ага, жди! — рассмеялся Гена.
 
— А что, такое бывает, минуту назад говоришь о человеке... — Таня осеклась, затаив дыхание и прислушиваясь. 
 
Раздавались шаги по ступеням. В дверях показался Кирилл с напряжёнными бицепсами и пучившимися венами от тяжестей.
 
— Я закупил бензина, — поставив на пол канистры, он выпрямился. — Там возле машин ещё. А это — на запас... Вы чего все застыли, как призрака увидели?
 
Первым опомнился Гена:
 
— Ян, ты что-то говорила про костёр?... — он резко переключился на тему, всё утро находившуюся здесь, в этой комнате, никуда не исчезавшую за шутками, не совсем нормальными, а потому, как казалось, успешно отвлекавшими: — Девчонки, если серьёзно, теперь по одиночке не ходите, только парами.
 
Никто не собирался жечь Кирилла или не ждать их со Светой.
 
— Лес, маньяки, — удивительно цинично произнесла Ксюша. Ни один мускул на её лице не дрогнул, когда смотрела на Свету. По щеке той, под слоем макияжа, расстилался припухший след от вчерашней перепалки. Ксюша испытала странное чувство: как будто возбудилась от самой себя.
 
— Да, надо обсудить вопросы безопасности, — мрачно констатировал Кирилл. — Электрик должен приехать послезавтра. Иначе могли бы уже домой собираться хоть сейчас.

2-21. Барахло, щётки и июньская ночь
Как это случилось? Ужас, леденящий изнутри и наводнивший каждую клеточку. Ужас, вмещённый в июньскую звёздную ночь, которая не забудется никогда. Без ветра через затишье перед бурей. Ужас, вонзивший когти в невинное и навсегда отпечатавшийся запахом зверя...
 
Как оказалось, перекрыть воду Кириллу не могли и просто свинтили кран, заменив сплошной трубой. При поездке хозяин снабдился и перепаял обратно. Он сделал это в своей молчаливой манере, а ребята узнали постфактум. Так или иначе, теперь у них имелся рабочий кран непосредственно за домом. Прорыв не революционный — кухонная мойка с подогревом решала большинство задач. Зато курортники перестали зависеть от соседа по запасам воды. Да и в раковину под мойкой не залезть с ногами.
 
Решено провести «банный день», используя сарай, вёдра и таз. Очерёдность по парам. Таня в купальнике и Гена в плавках, не дожидаясь, уже резвились на лужайке, окачиваясь прямо из шланга. Похоже, им и так было весело-задорно, да с пеной. Но никто кроме не мог выдержать больше двух секунд под холодным напором.
 
Кирилл прохаживался по участку, задумчиво дымя сигаретой и поглядывая на столб, где отсутствовал к дому один электропровод. Чтобы обесточить, второй трогать не обязательно. С этой проблемой мужчина сладить не мог: слишком высоко, нет оборудования, много вольт. Электрик приедет послезавтра, но Кирилл продолжал закидывать к столбу медитативные взгляды, словно брошен личный вызов его сноровке или, недолго к тому, всему его существу. Возможно, он думал вообще о другом.
 
В это время Яна и Ксюша, которым досталась первая очередь, распаренные и проскрабленные всяческими околобанными приблудами, уже освободили сарай. Света неслась по диагонали кочковатого газона с огромным пакетом их с Кириллом принадлежностей, откуда торчали мочалки и деревянные ручки массажных приспособ. Удивительно, как она не навернулась в сланцах на такой скорости.
 
— Надеюсь, после тебя не останется презентов из этого вороха? — госпожа Косничёва не звучала злобно, но и не добро тоже. Она была будничной, офисной и совершенно не чуткой: не вкладывала никаких эмоций, кроме голой информативности. Специальных слов не искала, кажется, вовсе не думая об этом. — Или того хуже, мотки волос, на которые мы будем постоянно и везде натыкаться.
 
— У самой-то короткие, хорошо говорить, — неконфликтно отозвалась Света. Она выказывала всяческие знаки подружиться, сочтя, вероятно, интереснее, чем ждать внимания по сочувствию. — Я, может, тебя нарочно вперёд пропустила, чтоб не высматривала там.
 
— Просто перестань разбрасывать всюду своё барахло, это никому не приятно.
 
Сама по себе Ксюша принадлежала тому типу людей, у кого всё должно быть по полочкам и никак иначе. Но очевидно, Яна далеко не представляла, до какой степени. Это обнаруживалось и раскрывалось здесь, впритирку к коллективу и общему быту, показывало голову и хвост. Живя вместе, Яна никогда не слышала от Ксюши укора — даже пол-укора в свой адрес, — хотя оставляла следов-хлама много больше Светиного. Это при учёте, что со своей стороны старалась изо всех сил соблюдать чистоту, производя ежедневные героические сражения с собой. Но надолго ли хватит? Даже при титаническом насилии творческой натуры, отвлекаясь к краске или другой идее, всегда, разумеется, безотлагательно-эпической, Яна забывала целые экспозиции из надкушенных вафель, рассыпавшихся тут и там крошек, недопитого кофе, кинутой тряпки, носков, да мало ли чего.
 
— Это мой дом. Я могу бросать своё барахло, где заблагорассудится и сколько душа пожелает, — с достоинством и так терпеливой хозяйки излагала Света. — Ты тут гость и не вправе указывать. Захочу, буду прыгать, петь Цоя или стоять на голове. Мой дом — мои правила. 
 
Этого было бы достаточно, но не тут-то было. Ксюша даже бровью не повела.
 
— Во-первых, дом не твой, а Кирилла. Во-вторых, хозяин сам сказал, что нас в этих стенах шестеро, и мы все создаём правила. В-третьих, будь дом хоть чей, твой бардак я терпеть не собираюсь. Уеду — хоть в луже бултыхайся и г*вном мажься, называя творческой ароматерапией.
 
— Милый, скажи ей, — затребовала поддержки Света.
 
Нашла, конечно, к кому обращаться. Кирилл, стоявший возле, несколько секунд не мог глаз отвесть от Ксюшиного платья, надетого на голое тело.
 
— Прости, Свет, но это не гости на ужин. Мы живём под одной крышей и делим общее пространство, — рассуждал мужчина дипломатично и вместе с нажимом: концепция луж не льстила. — Постарайся быть аккуратнее. 
 
Обед был поздний, а скорее вечерний. На открытом воздухе. Гена с Кириллом ещё не присели, перетаптываясь чуть поодаль от стола. Солнце ласкало здоровые тела, полные тестостерона.
 
— Заловить бы гниду и ноги ему переломать, — сказал Гена, осушив треть бутылки кваса.
 
— Мы не знаем, где искать. Сосед тоже не в курсе, спрашивали, — Кирилл загорал татуировками и прочим. Босиком, в одних шортах. — Он почти не общается с местными.
 
— Ага, забор в небо впилил и в бассейне купается, — кивнул Гена. — Как вообще маньяков ловят?... «На живца», что ли? — сам спрашивал, сам себя переспрашивал, словно думал вслух.
 
— На живца? Это как?
 
— Запускают на территорию, где больше всего нападений, подготовленную девчонку, спеца в юбке с разрядом по единоборствам. С оружием, а может, без. Я точно не знаю. Дальше ждут, что он на неё покусится. Пальцем в небо, конечно, но иногда срабатывает.
 
— Тут бы сработало. Конкуренции нет.
 
— Дурак, что ли? — сурово огрызнулся рыжий.
 
— Я же про полицейскую, подготовленную! Не про наших!
 
— Я бы пошла, — сказала Ксюша.
 
Яна чуть не подпрыгнула на месте:
 
— Ты сбрендила?!
 
— А что, вон на Свету посмотрите, синяк на поллица. Ксюша, наверное, справилась бы, — простодушно выразила Таня.
 
— Спасибо, — скромно качнула плечом Ксюша.
 
Все достаточно провели под одной крышей. Многое, что просто не могло быть произнесено в первый день, по тонкой грани двусмысленности, сейчас заходило без ужимок, как по маслу, в свободных выражениях. Но Яна всё равно не верила своим ушам.
 
— Да, действительно, пусть пойдёт, — Света, про синяки которой при ней же рассуждали, словно тенью не обиделась и излучала дружелюбие. Она мечтательно-карательно добавила: — Поймаем наконец ублюдка.
 
— Вы тут все с ума посходили? — возмутился Гена. — Одно дело расстроенная девчонка, а то — мужик! Даже спеца в юбке засылают с кучей подкрепления по радиусу. Мы же не профи, можем не поспеть. Думать забудьте!
 
— Согласен, — сказал Кирилл.
 
После обеда Ксюша с Яной уединились. 
 
— Никто не знает, но я сегодня раскидывала ватные диски на куст, — пепельные глаза в сумраке комнаты сообщнические и игривые. — Убрала же за собой.
 
— Это такая твоя тайна семи печатей?
 
— М-г, — изящные шальные руки подталкивали к кровати, заодно раздевая. Слова были не нужны.
 
Ксюша брала Яну с ярой опрятностью, как оттирают невыносимо грязную зону пола. Потом больше и глубже — нетерпеливо, властно, до чувства рыхлости, непринуждённо азартно. Заминая любую строптивость, лишая любых шансов на проявление несогласия. Впрочем, ничего из последнего от Яны не происходило. Седьмые небеса кульминации пронимали душу и плоть, словно под электрическим напряжением грозовых облаков. Когда Яна обернулась, ожидающая встретить дерзостный и самодовольный взгляд, она увидела любящий нежный взор, не имеющий общее с отражением ничего. Прекрасной молнией метнулось нервное безвредными бесятами, распахнуты тайные их убежища, обращаясь в робкое невинное благоговение, щемяще родное до глубин, бездоннее сердца. Но с резким холодком, просквозившим по венам, Яна заметила ещё один оттенок. Отпечаток неизбежности. Он не был отпечатком Ксюшиным собственным, исходящим от неё самой, а словно помещён извне, свидетельство и знамение рока, который уже произошёл и одновременно ещё не настиг, не случился, не успев развернуться в цепочке событий. Неужели их ждёт будущее ссор, рядовых дрязг и взаимных разочарований, оставляющее лишь тоску по минувшей страсти? Правда крылась в том, что они никогда не поссорятся, но в тот момент Яна понятия не имела, какими красками ужаса, боли и пустоты может наполняться это светлое обстоятельство.
 
— Оленёнок, знаешь, мы можем уехать прямо сейчас, — соломинка зыбкая ещё не потеряна в пучине неведомого отчего и непроглядного почему. — У нас есть машина и бензин.
 
— Нет, зачем, — Ксюша пластично перекатилась с бока на спину, мягко улыбнувшись. — Можно с ребятами. Меня ничего не смущает.
 
Ужин всё так же под открытым небом.
 
— У меня у одного чувство, что мы в каком-то паломничьем кругу? Или масонском. Свечи в доме, свечи здесь, — Гена пытался не задеть, накладывая шашлык. — Сколько их на столе, десять? Они скоро сниться начнут. Куда ни плюнь, свечи да огарки.
 
— Ещё ароматические, — романтично отметила Таня. — Котик, их нужно израсходовать.
 
— От комаров не помогает, — шмякнул рыжий ладонью по собственной руке. — Наоборот, вон их сколько. Смотрите, летают чуть в теньке, прячутся. Полчище любителей крови.
 
— Жу-уть! — Таня рефлекторно отпрянула и чуть не навернулась на шатком пластиковом стуле.
 
— Лучше бы не показывал! — усмехнулась Света.
 
— Тебя что, не кусают? Верните спираль лучше. Где Ксюха пропала? За редисом ушла, как за смертью. Заметите — крикните ей, пусть прихватит.
 
— Фу, опять химия, — огорчилась Таня.
 
— А это, думаешь, не химия? — прыснул юмором толерантного превосходства Кирилл. — Ладно, я схожу.
 
— Да. Вина захвати, — Гена хрустнул огурцом.
 
— Ага, — буркнул Кирилл.
 
— Нет, лучше я, — поднялась с места Яна.
 
— Вон она на крыльце, — заметила Света показавшийся силуэт.
 
— Ксюш, вино и спираль от комаров! — крикнула Яна.
 
— Из погреба? — кричала в ответ Ксюша.
 
— Нет, обычное неси! — Кирилл направился в её сторону, фырча. — Легче сходить, чем орать на всю Ивановскую.
 
— Только девять вечера, не разбудим же, — не удержался от смеха Гена, едва не давясь сочным помидором. — Сядь уже, криков не будет.
 
— Донести бутылку Ксюша справится, — сказала Яна. — Мужская помощь не требуется, поверь.
 
Кирилл вернулся и сел. Вскоре подошла Ксюша.
 
— Вино. Спираль, — отпуская из одной руки, она клала на стол. — А ещё кто-то оставил расчёску посреди кухонного стола. Кто бы это мог быть?... — Ксюша вертела во второй руке объёмистую щётку. — Ген, может, твоя? Кажется, волосы с твоего «ёжика»? Нет?... Таня?
 
— Не-а, — отрицательно мотнула та.
 
— Это моя расчёска, — сказала Яна.
 
Пепельный взгляд обратился к её лицу, пытливо изучая.
 
— У тебя нет такой расчёски. — Произнесено кричаще тихо, гулко в своей негромкости, утвердительно и веско.
 
— Ян, зачем ты присваиваешь?... — подала голос Света. — Моя это щётка. И что? Что дальше? 
 
Очень зря. Но поздно. Рука выпрямилась в бок. Зависла над мангалом. Секунда тишины.
 
— Ой, — пальцы разжались и отпустили злосчастную находку. — Моя рука — мои правила, — заключила Ксюша.
 
Запахло жжёным пластиком.
 
— Совсем...!? — Света не находила воздуха слов, а те, что рвались, были неправильными, суля на опыте щеки опробованные последствия. — А если я начну твои вещи жечь?!
 
— Если увидишь не на том месте, — обозначила Ксюша новые правила. — Только не пакости специально.
 
Соболев-младший подцепил палкой и толчком выбросил из мангала обгоревшую щётку. Он сидел ближе всех.
 
— Не советую пользоваться, но может, ещё сгодится. 
 
Спустя два часа. После покера, после чая с крекерами, после шуток. После змеящегося к слуху шептания прячущегося Кирилла, его слов, обращаемых не к Яне, но к известной персоне, скрытой за углом: «Нам надо поговорить...». Угощение нервным ядом. Яну несли ноги по дороге от калитки. С ней на поводке Монти. Женщина не думала уходить далеко, но ей хотелось побыть наедине с мыслями. Хотя бы недолго. Она ведь может испытывать собственные желания? Чувствовать своими чувствами?
 
До чего душный вечер. Иссякающий по часам, но не спешащий даровать ночную прохладу. Мыслей не было. Они толкались, сбивались, кучились, не находя логической связи. Яна не знала, сколько она бродила типичными маршрутами. Куст-дерево-куст. Кучерявые тени грудились, табунились в белом свете луны, говорили и толковали на своём языке.
 
Надо бы к дому. За Яну могут начать волноваться. Здравая мысль озарила и развенчала танец миражей. Зрение фокусировалось и стыковалось с окружающей действительностью в своём рациональном кредо.
 
Как это случилось?... Порванные звуки как будто женского голоса. Они смешивались в шепчущей июньской ночи, в объятиях звёздного неба, сразу таяли, лишь рябью задев посвежевший наконец воздух. Силуэт в ночи. Залитый лунным светом. Чужой. Монти замер, не двигаясь с места. Яна думала развернуться прочь, но остановилась. Она с трудом различала, больше угадывая, в таинственной стройной фигуре что-то очень знакомое. Растрёпанные короткие волосы, изящество рук, прямящаяся осанка. Ошибки быть не могло. Ксюша. Но нечто новое образовалось в её белом полупрофиле, размывая, или даже напротив, обостряя нежный зигзаг. Яна испытала разом чехарду чувств: испуг за хрупкое создание, оказавшееся в опасном тупике из заборов; радость встречи; неизвестность, зависшую в воздухе без ветра. И снова необъяснимый страх, холодящий вены. 
 
— Всё в порядке? — тревожно спрашивала, утягивая пса идти вперёд. Тот пятился. Запах донёсся до Яны. Конкретный, памятный, вызывающий желание немедленно закрыть нос. Так пах человек с заправки.
 
— Я боялась за тебя... Он на меня напал.
 
Яна слышала ответ будто через завесу. За Ксюшиным ногами лежало всё перекорёженное, в чёрной крови и в неестественной позе, странное тело.
 
— Похоже, инсульт. Лицо искривлено, — печально выразила Яна. — Лучше не смотри... Ты что-то говорила? Перед тем? Я слышала как будто вскрики — они привели сюда.
 
— Да, говорила... Что никто, кроме тебя, не может называть меня бл*дью, — произносили мягкие губы. — Семь или десять ножевых ран. Но да, я думаю, это внезапный инсульт.
 
Откуда же столько крови? Очень много крови. Яна смутно понимала и не могла себе этого представить. Наверняка было одно. Высившееся рядом существо, опасное присутствием нового неуловимого запаха, она точно не могла назвать Оленёнком.

2-22. Ты видишь красный?
Кровь была повсюду. Залиты грязные одежды мужчины; жухлая скошенная трава, на груде которой он завален; земля рядом с обшарпанными ботинками. В свете луны — словно в мрачной мешанине замершего танца. Который только начинался. В чернильной краске обмокнуто изящество рук стоявшей. Где-то размазано, где-то доходя до локтя. Алый оттенок отчётлив в обширных пятнах и мелких крапинках на белой футболке. Штаны побочно помараны в потасовке. Одинокая струйка крови на скуле обветривалась и застывала, играя в кошки-мышки с ракурсами знакомого-неузнаваемого. Линии бровей раскинутыми крыльями, большие сумрачные глаза, белёсая нежная кожа пьянящих очертаний. Мягкие и твёрдые изгибы, стыкуясь и переплетаясь в альянсе изысканного и порочного, художествовали сами по себе. Это была по-прежнему очень красивая женщина. Будничная в кровяной ночи. Неотразимо ужасающая невольным восхищением.
 
— Надо вернуться в дом, чтобы успокоить ребят, — произнесла Яна. Перед глазами у неё стоял племянник. Со взглядом птицы с перебитыми крыльями, без лица. Она не могла допустить такого с Ксюшей. — Подняли тревогу или в скором времени...
 
— Думаешь, им надо сказать? — вопрос с ощутимой ноткой напряжения.
 
— Сделаем вид, что устали, — продолжала Яна. — Дождёмся, когда уснут, захватим простыню и лопату.
 
Казалось, дыхание с облегчением. А вслед даже юмор, впрочем, резонный:
 
— Ты споёшь им колыбельную? Потому что не все сразу захотят спать.
 
— В крайнем случае, вылезем через окно.
 
— Главное, не надевай жёлтую ветровку.
 
Яна думала только о том, как бы незаметно переодеть Ксюшу, смыть кровь с её тела. Неужто важен подбор нарядов? Сарказм прозвучал гробовым тоном:
 
— Да, накрашусь, надену платье, каблуки и поверчусь перед зеркалом.
 
— Ян, я просто сказала: не надевай жёлтую ветровку. Она вырви-глаз какая яркая.
 
Яна моргнула. Спустя несколько мгновений сообщила:
 
— Я надену зелёную рубашку, она тёмная.
 
— Это была самозащита... — тихо донеслось с мягких губ.
 
— Инсульт, — переиначила Яна, сражаясь с импульсом обнять, прижаться, укутать, словно ещё могла дотянуться до хрупкого тела. Не хрупкое. С кровяным пятном на всю футболку. Никогда не было хрупким. Демоны вышли наружу, и от них не скроют любые стёкла очков. Не видеть. Не получится. «Кто-то из двух должен остаться в чистом, чтобы вынести одежду другому». — Было очень мерзко?... — Яна кивнула в сторону хладеющего трупа с расстёгнутой ширинкой, что являл чрезвычайно странное зрелище. Он до сих пор был с приоткрытыми глазами, взирая в пустоту, на двух женщин. Исходил прежний смрад, но Яна его почти не чувствовала. Она различала другой запах, который даже не пах.
 
Где начиналась пустота? Была ли она там, в замерших зрачках, или им, зрачкам, наоборот, открылась пустота здешняя, среди деревьев, заборов, случайного ложа из сорняков и веток? А может, прошёл лишь миг, не самый удачный, от первого новорожденного крика? Как и Янин племянник, этот мужчина бегал мальчишкой со своими надеждами и ожиданиями к жизни. Он теперь снова младенец, ведь длина всему мгновение.
 
— Кажется, на днях мне снился его язык в кошмаре... — тем временем звучал ответ. — Ты точно уверена насчёт лопаты?
 
Если бы Яну спросили, хочет ли она от Ксюши чувственного раскаяния, до меры «уж лучше бы изнасиловал», или предпочтёт её абсолютное хладнокровие в духе «я могу убить всякого и бровью не поведу», — она не могла бы сказать. Не словами. Не вслух. Не в разуме. Но весы, где на одной чаше помещалось Ксюшино не-страдание, включая моральное, неуклонно кренились именно в ту предопределённую сторону. Даже если это одновременно значило, что Яна никогда не сможет быть с ней вместе. Не с таким человеком. Но сейчас она готова делать всё, чтобы его уберечь, укрыть. 
 
Наивный приступ законности без представления последствий чреват горькой платой, — и всё же решение будет только за Ксюшей.
 
— Классическая самозащита — ткнуть куда попало и бежать, — безрадостно толковала Яна. — Каждый следующий удар после первого требует новых доводов и веских оснований. Сколько, говоришь? Семь, десять?...
 
— Да, видимо, я азартная... — пространное определение с мягких уст. — С другой стороны, ведь не двадцать!
 
— Стакан наполовину полон? — чуть не осела Яна там, где стояла. — Я просто не вижу, как он полон... Может, он видит?... — женщина трагично скосила в направлении мёртвого собеседника. — Давай спросим?
 
— Возвращаясь к лопатам: канава будет не лучше? — невозмутимость святой простоты. — Их тут много.
 
Яна уже не моргала. Видимо, начинала привыкать.
 
— Нет, не вариант, — тускло опровергла она. — Я уже думала об этом. Всплывёт, а если с грузом, вода начнёт гнить. Могут обнаружить быстрее. Лучше в землю. Где-нибудь в нехожем месте. По-моему, даже знаю такое... — пёс растянул поводок, расходуя на куст, кажется, новый приток и напоминая о времени. — Да-да, Монти, сейчас уже идём, — женщина обратилась к Ксюше: — Нам пора.
 
— Мы оставим так?
 
В белом свете луны загорало по-прежнему бездвижное тело.
 
— Не похоже, чтобы он куда-то собирался. Думаешь, налить ему апельсинового сока, чтобы не было скучно?
 
— Например, прикрыть? — предложила Ксюша.
 
— Да, точно, ты права.
 
Женщины слаженно принялись за работу, вытаскивая копны травы, колючих сорняков и навешивая поверх. Перед тем Яна поместила рулетку поводка на землю, придавив подошвой.
 
— Он начал коченеть? — раздалось удивлённое. — Так быстро?
 
Действительно, раньше как будто обмягчённое под кожей, — теперь наощупь чувствовались определённая тугость и затруднение в передвижении. Яна сама не разбиралась, но и ей показалось, что рано.
 
— Надо положить его ровно. Заранее: как будем нести, — Яна попыталась закрыть мужчине веки. У неё получилось. Она застыла, словно в трансе, наблюдая, как веки очень медленно поднимаются вновь. Это не было реакцией живого организма. Просто кожная ткань с редкими русыми ресницами приподнималась, пока не достигла положения чуть ниже прежнего изначального.
 
— Ты можешь поцеловать его в лоб, — разрешение заботливым голосом возле. — Я не буду ревновать. Мы не торопимся.
 
Через несколько минут сельская дорога, повороты среди немых домов, заборов, деревьев. Тени, тени и тени. Разных форм и характеров. В канаве сполоснуты руки, омыты с тиной и водорослями. Встревожено отпрыгнула лягушка. 
 
Ребята на кухне встретили радостно, они действительно намеревались на поиски. Яна была немногословной и ничего не поясняла, кроме того, что гуляют, быстро зашла в комнату, взяла кофту и спрятала в ней чистые штаны. Вопросы не успели полностью развернуться, оседая всплеском на плечах, а там уже калитка и укромная тишина. Есть несколько минут, пока ребята придут в себя и созреют к тем или иным решениям.
 
— Не спеши, — задержала Ксюшу перед входом в калитку. Монти ничего не понимал: то ли в дом, то ли приключения дальше. Он ожидающе фланировал по периметру в пределах длины поводка. — Мы любуемся звёздами.
 
— Да. Красивая ночь.
 
Небо было особенно ясным, торжественно глубоким и безмятежным.
 
За ними никто не высунулся. С криками, нравоучениями или по банальному любопытству. Когда женщины вдвоём вошли на кухню, ребята допивали чай и собирались спать.
 
Яна с Кириллом подымили на крыльце. Хозяин закончил раньше и пожелал спокойной ночи. Гена возвращался от калитки. Проверял засовы.
 
— Все, как говорится, взрослые, — заронил он к Яне. — И вы отдаёте себе отчёт о рисках. Просто будьте осторожнее с ночной романтикой, хорошо? Хотя бы предупреждайте, куда, на сколько.
 
— Да, — Яна чуть не назвала «папочкой». — Спасибо... Разбудить тебя часика в три ночи?
 
— Вы не нагулялись?
 
— Женщины вообще существа непредсказуемые.
 
— Слава богу, моя не такая! — Рыжий усмехнулся и помотал головой. — Нет, не буди меня. Хорошо, что у нас не с вами смежная комната, а с Кириллом и Светой... Ушли, испарились. Даже не понятно, то ли бежать что-то делать, то ли не мешать... У вас, что ли, тёрки какие?
 
— Я вряд ли смогу оставлять подробные записки, — уклончиво сообщила Яна. — Если что, не переживай, ладно?
 
— Ладно. Приятных снов, — раздался увесистый шлепок. — Комары — звери!...
 
Спустя полчаса Яна и Ксюша в ночи вылезали через окно.
 
— Я не понимаю, что за хрень, почему нельзя в дверь? — шептала свесившаяся Ксюша. — Лезь в окно, лезь в окно... И я, как идиотка, лезу, руки корябаю, — ступни приземлились в траву: глухой шмяк.
 
— Потому что твой Ромео рыщет там по углам в ожидании неприкрытых ножек, — шипела на Джульетту Яна. — Принимай Монти.
 
— Он не мой, я не выбирала... А Монти зачем? Можно в комнате запереть.
 
— Чтобы он скрёбся и перебудил весь дом? Нет, лучше с нами. Вообще молчи, позже обсудим.
 
Место, которое Яна предполагала для закопки, оказалось не самым удачным. Недалеко от него проходила тропа, и изменения в ландшафте были бы заметны. В итоге, женщины нашли более укромное, спрятанное за деревьями — лысый без травы «закуток». Рядом был заброшенный участок, одна граница которого не имела забора и вела прямо в лес. Грибникам не разгул. А если наткнутся, могло создаться впечатление, что хозяин сам наведался и что-то копал, ничего подозрительного. Тот, в свою очередь, вряд ли грянет в ближайшие сроки. Однако не совсем его владения, лишь вплотную.
 
Копать было тяжело. Почва подавалась трудно, хоть и содержала рыхлую примесь. До этого женщины несли-тащили, так и сяк, спотыкаясь, завёрнутые в простыни килограмм шестьдесят или больше. Четыреста-пятьсот метров околистого пути с препятствиями да с неудобной ношей, норовящей выскользнуть из рук, — неимоверная дистанция. Пёс путался под ногами, усложняя квест.
 
В сени деревьев, в нетронутом месте, не видно ни зги. Фонарики мобильных помогли наскоро изучить. Ободряла мысль, что заброшенный участок был обозрим ещё раньше, при дневном свете, и его отчуждённость — не уловка ночных миражей.
 
Бренчала, лязгала, хлюпала лопата, долго ли, коротко ли нарушая тишину. Наконец, яма выкопана, и ноша в последнем пристанище. Несмотря на садовые перчатки, мозоли начинали проступать.
 
— Если б знала, что такая морока, десять раз бы подумала, — набросив порцию земли, Ксюша сделала передышку. Весь процесс они с Яной сменялись по очереди, но под конец краткие перерывы возникали всё чаще. — Только не прими на личный счёт, ты весёлая, мне с тобой всё занимательно. Но в следующий раз надо ограничиться одним метким ударом.
 
— В следующий?
 
— Я же шучу! — с милым озорством журила Ксюша, примирительно добавив: — Не удержалась от искушения... Не делай такое траурное лицо — плакать хочется.
 
Казалось, в ней не было и крупицы злого умысла. Откуда же колосья бьются чуть не по самое звёздное небо.
 
— Ты не видишь моего лица, — отрицала Яна.
 
— Вижу.
 
Тишина и снова дело лопаты.
 
— Я жалею, что меня не было рядом, — проговорила Яна.
 
— Я боялась за тебя... — риторический вздох. — Возможно, ты бы только помешала.
 
— За меня? Со мной же Монти.
 
— Прости, Ян, но по полуночи он не превратился в овчарку. Ни до, ни после. Если что и сможет сделать: напугать своими лохмами до смерти? Да, Монти? Всех напугаешь, всех спасёшь?
 
Заслышав знакомые интонации, пёс кратко качнул хвостом. Он всё ещё настороженно себя вёл, но чары коснулись его. Ещё немного и будет самозабвенно лизать в губы.
 
— Ты ведь сама его заманивала?... В тот тупик из заборов, — у Яны вдруг появилась зыбкая догадка. — «На живца»... Ты вела его туда и хотела, чтобы у тебя не осталось выбора... Ты хотела тот момент, который всё определит и всё решит. Пан или пропал. И ты готова была рисковать, поставить на кон с возможностью неудачи... — женщине страшно было вообразить исход всего, что крылось под словом «неудача», — высокую ставку. Вот только парень не знал, что играет на свою жизнь... Зато ты знала, прихватив прочный острый нож.
 
— Wow... Звучит волнующе.
 
— Ты ведь его заточила, да? — Яна показала надрез на кончике своего пальца.
 
— Ты там какие-то жесты выделываешь? — вглядывалась в темноту Ксюша.
 
— Ну ты же у нас во мраке зрячая.
 
— Не вредничай, посвети фонариком. Надо было свечи взять.
 
— Да, вино, пару бокалов и финские колбаски, — дополнила Яна. 
 
Тем не менее перевела один из мобильных от ямы к своему пальцу.
 
— Достаточно было лёгкого касания, — рапортовала она.
 
— Мы же выкинули нож.
 
— Да, он в канаве, — в медитативном трансе Яна зачем-то потрогала лезвие перед выбросом. — Но сейчас я ломаю голову: неужели у нас были такие острые ножи? 
 
— М-м, как пикантно: что же там было?... Какая разница, Яна? — тон обернулся серьёзным и тонко-холодно нажимистым. — Я защищалась, он нападающий.
 
— Да, — лаконично подтвердила Яна.
 
— Продолжим в детектива после? — Ксюша вручила ей лопату. — Обещаю во всём старательно признаваться под долгими изощрёнными пытками... Лишь бы тут управиться до утра, и чтобы силы остались.
 
— Если ты планируешь... Нет. Я не в настроении.
 
— Ты же говорила «постоянно»... — напоминание не в бровь, а в глаз. — Тебе просто надо посмотреть за ширму своего траура. Это преступное ханжество. Сегодня на самом деле очень красивая ночь. Ты не можешь этого не видеть.
 
— Она на самом деле очень красивая, — не могла не признать факта Яна. — Безумно красивая ночь.
 
В конце концов две женщины возвращались измождённые. Одна мысль: «скорее переодеться и лечь в кровать». Невзирая на все задумки аккуратности, обе были несколько перепачканы, а особенно обувь. Их зажрали комары, и они уже перестали чувствовать укусы. Неведомо какие силы сейчас влекли ноги по дороге. Когда женщины ступили на поворот к дому, намечался рассвет. Он брезжил хрупкой прозрачной подсветкой с дуги горизонта, ещё совершенно незрел и без первых признаков откровенных лучей. От дома валил густой чёрный, вперемешку с белым, дым, теряясь во всё ещё иссиня тёмном небе.
 
— Кидай лопату, — видимо, Яна сказала слишко резко, и утварь, как неслась, так и завалилась им под ноги. — За куст же!... — она схватила за дверко и швырнула что есть мочи. Мочи не было, и лопата залегла-притулилась в ветвях.
 
— Это п*здец, — только и вымолвила Ксюша.
 
К ним бежал Кирилл, весь мокрый и растрёпанный, без портков в трусах и майке, с возгласами «живы!». По лопате точно некогда. Женщины не успели опомниться, их зажимал в тесных тисках татуированный потный пахучий горячий, в одежде, пропитанной водопроводным хладом, плачущий мужчина типажа пылкого мачо, без разбора расцеловывая в щёки и губы.
 
— Господи, живы!... — он даже не смахивал сочащиеся слёзы, втягивая благодатный воздух.
 
— Мы всё! Думали, вы там, — Гена подоспел с пустым ведром. — Лезли в окно, а там уже не влезть. Огонь адский! Тушили, как могли — что мёртвому припарки.
 
— Что вообще случилось-то? Как? — Яна вопрошала за двоих.
 
— Ка-ак? — рыжий истерически усмехнулся. — Как? А что свечи, а что газ, а что проводка на клочке изоленты, а бензин чуть не по центру. А хрен знает, как! Вот так вот! — он изобразил припляс с ведром. — Если б Таня не захотела в туалет среди ночи, вообще бы все сгорели... Кирилл, ну хорош уже, отлипни! Дай мне обнять.
 
— Это всё огурцы, — вставила Ксюша, сцепленная в новом тепле сердечности и гибко невзначай отводя подальше от куста.
 
— Что? Какие огурцы? — не понял Гена. 
 
Кирилл, пригнувшись, фоново лопотал, ероша и взбалтывая шерсть вместе с кожей пса. Раньше он не уделял ему никакого внимания.
 
— Хорошо, что Таня, говорю, огурцы любит, — сообщила Ксюша. — Может, потому в туалет захотела.
 
— Да ну, ты что? Она их не любит. Ест, правда, постоянно...
 
Дом, по ближайшему подходу, был охвачен неподступным пламенем. Пышущий температурой жаровни. Света и Таня, выезжающие на машинах, по пути, высовываясь из окон, присоединились к акции приветствий. Здесь были все. Сосед помогал. И даже его жена. Все выражали облегчение и радость. Яна и Ксюша взялись за вёдра, но Гена подал знак не надрываться фанатизмом. Зачерп неполный. Кирилл лил из шланга — не особо тушило.
 
— Пожарным уже звонили? — спросила Яна по пути от канавы. Ксюша исподволь скралась из поля зрения, забрав поводок.
 
— Да. Дохлый номер, — просвещал Гена сжато и конструктивно. — Деревянный дом может сгореть за двадцать минут, этот хороший — чуть дольше. Явятся непонятно когда. Я не знаю, на что Кирилл надеется, пусть льёт. Казался смысл, когда думали, что вы там. Соседский шланг не дотягивается, по старинке с вёдрами... Машины отгоняем, иначе пекло заденет, слишком близко. Сначала вывели только из ворот, потом поняли, что для пожарных надо дальше по дороге: не развернутся.
 
— А как Тойоту завели? Ключи-то в комнате, — Яна вспомнила, что все ключи в комнате, заодно квартирные.
 
— Я Кириллу, оказывается, оставлял на какой-то пожарный второй комплект. Сам уже забыл. Вот тебе пожарный!... Хорошо, что он не снял со связки, а то бы с проводками маялись.
 
Яна «на какой-то пожарный» оставляла квартирные ключи сестре и понимала: здорово, что именно так.
 
— Я спрятала лопату, — шёпот сзади у виска.
 
— Огурцы?!... — оглянувшись, подначила Яна почти беззвучно, а скорее мимикой.
 
Ксюша поджала губы и повела глазами, мол, а что надо было?
 
В общей сутолоке на них не обратили внимания: в чём они, насколько заляпались; на лопату, застрявшую в ветках куста, прямо или криво перед глазами. Прижимали и лобызали, не думая, с чем женщины ночью связаны. Это было мудрёное чувство. И всецело отошло на второй план, вдруг перекроив, перекрыв масштабом нового происшествия. Сажа, к тому же, ретуширует и замаскирует землистый колер.
 
— Ну что, дерево спилили, дом сожгли, — Гена встал, наблюдая кострище. — Осталось убить младенца. Или как его там, поношенного?
 
— Видавшего виды, — цитируя, поправила Таня. — Кошмарный пожар...
 
— Почему именно с нами? Как всё восстанавливать?... — ужасалась рядом Света. Её словно не покидала вера, что кострище как-то замрёт на текущей точке ущерба.
 
Ксюша и Яна молчали.
 
— А вы где, девчонки, бродили? — спросил Гена.
 
— Труп закапывали, — житейски обмолвила Яна. — Что ещё можно делать ночью в деревне при свете звёзд?
 
— Топор войны, что ли?! — хмыкнул рыжий. — Было такое, знаем. Носился, только и делал, что закапывал. Пока радость свою не встретил. И отпала надобность что-то закапывать, — Гена чмокнул в волосы прильнувшую к нему Таню. — Свечи, бутылочку вина, небось, брали? — лукаво скосил Соболев-младший.
 
— И финские колбаски, — дополнила Ксюша.
 
Кирилл наконец оставил шланг, подошёл и крепко, будто оборонительно, обнял Свету. Они выглядели странно счастливо в разделяемом ненастье.
 
— В покер поиграли, — резюмировал Кирилл. — Вина, жаль, не попили. Простите меня.
 
— Сгорели пики... — проговорила Яна.
 
— И бубны, и трефы...
 
Огонь не унимался, с пламенной силой пожирая стены, на которых давно забрал шторы. Он неистовал в своём стихийном превосходстве, не церемонясь с робкими людскими надеждами, ожиданиями и мечтами. Неусмиримый, забирал своё по праву. В жаркое горнило вмещал древесину и декорации. Буйствовал, одержимый, без просвета и жалости. Совокуплялся со всем, что попадалось на пути, поглощая. Черепица, крыша, чердак. Они валились, подкошенные его неостановимым напором бесконечных языков. Лишь клубящийся дикий дым происходил от неугомонного танца. Огонь был совершенно эпический в своей первозданности. И таяли перед ним слова, и таяли нерифмованные строфы всяких переживаний, неясной тоски, невыраженных песен или надёжно камуфлированных тревог. Он был абсолютно понятен, ровен в своём обрывочном дыхании могучих намерений. Пожар колдовски играл с физическими основами, ещё вчера прочными, по которым ходили и в которых жили. Он завораживал и обрекал, вынося приговор. Но как же живописно, куражась, задирал обваливающиеся стены, нелепые перегородки, рождая новые, новые и новые пороги. В них, сквозь них лучился набирающий силу рассвет. И это значило новый день, новые горизонты. Чарующе и невероятно проникал ход жизни с царственным своим блеском.
 
Приехали пожарные запоздало. И тушили, сновали, тушили. После них остались чёрные мокрые угли, дымящиеся слабыми белыми струйками. Кирпичный столб от печи подпирал небо. Солнце набирало высоту, играя бликами по капотам. 
 
— А топор-то, вон он! — заметил Гена висевший на заборе инструмент.
 
Последнее, что расчертило рубежи дней, была красная низенькая Ауди. Эта машина соседской дочери осторожно скользила по ухабистой дороге, неторопливо поворачивала, катила дальше, пока не остановилась у ворот.
 
— Вот это да! — приподняв солнечные очки, выразила вышедшая из кожаного салона яркая блондинка. Её встречал отец.
 
Яна видела, как Ксюшин взгляд задержался. Тронуты, всколыхнуты, зарделись в молодой красивой женщине новые мечты.

2-23. Казнить нельзя помиловать
Всё-таки за руль Тойоты сел Гена. Учитывая ночные прогулки, Ксюше с Яной дали время для сна. Впервые за долгий период в тёплом контакте. Ксюша поместилась головой на колени Яны и зарылась носом в её ладонь. Узок угол. Здесь ты не сбежишь, не отвертишься.
 
Не было никаких ставок под луной. Даже мыслей. Ксюша просто вышла в ночь и сделала то, что сделала. 
 
Редис выглядел с засоринками грязи, а ботва в пучках — понуро вялой. Стебли обрезать, а корнеплоды промыть. С расчёской по центру стола разберётся позже. Нож в руке добротный, лезвие прочной стали, но орудует туго и, соскользнув, порвал зелень. Ксюша нашла точильный камень и стала исправлять неладность. Резкие жёсткие движения вводили в свой темп.
 
Она словно оказалась в игре, которую знала очень давно или вечность. Перед ней не маячили тени сомнений, страхов или сложных идей. Абсолютно. Всё было прозрачно и ясно. Да, она заманивала в тупик. Но всё происходило по какому-то естественному наитию, интуиции, первозданным инстинктам. Выплеснулось и совершилось с первым ударом. Свобода делать, что хочется; говорить, что хочется; чувствовать, что чувствуется. Наверное, ударов было больше озвученного. Двенадцать? Четырнадцать? В какой-то момент Ксюша потеряла счёт, а последнее было семь. Но не двадцать, точно не двадцать.
 
Из приоткрытого окошка Тойоты лился деревенский воздух, уж пропекаемый полуденными лучами. Чайка бросалась в горизонты.
 
Набедокурило в размываемые берега разума сон-воспоминание. Ксюше было лет девять или десять. Вроде бы Италия. Заехали с утра к странной маминой подруге-по-тусовкам. Домик за городом с небольшим семейным хозяйством. Сама подруга здесь не часто. Женщины пьют вино на кухне и смеются. Мама говорит Ксюше помогать резать сырую курицу для обеда. Ещё час назад птица бегала по двору, кудахтала. Родительница уверяет, что другая — эта из холодильника. Действительно, скользкая мякоть туши под неумелыми детскими пальцами холодная. Вечером того же дня, спеша с подругой маршрутами непосещённых бутиков, мама забыла дочь посреди улицы чужого города. Холод-страх на пальцах. Пробегает по рукам, морозным бездушием касается ступ, пока не завладевает всем телом. Ожидание тогда продлилось час, не больше. Ксюша успела вообразить все возможные и невероятные ужасы. С неё летели-сыпались перья, её потрошили и окунали кусками в специи.
 
Теперь Ксюша не такая. Она пьёт вино за барной стойкой, просматривая нужные бумаги. Подзывает официанта почему-то на английском. Ступая на улицу с суетным потоком тысяч огней и чужих глаз, она встречает их с властным довольством. Улыбается. Это её мир. И ей не надо ни думать, ни объясняться, почему разделала курицу к ужину так, а не иначе.
 
Сквозь-сон-наяву Ксюша льнёт к тёплой руке. Ей нравилось, как Яна копается: подбирает смысловые ключи, ищет ракурсы мотивов. В этом было что-то милое, интимное, небезразличное. 
 
Ксюше не понравились мухи. Они появились при втором заходе, когда вернулись с лопатой и простынью. Никому не понравятся мухи на курице.
 
— Только что проезжали коров, — сказала Яна сверху, вероятно, приметив движение век. Сквозь ресницы проглядывал пейзаж в рамке окна.
 
— Как коров? Почему не разбудила? — спросонья всполошилась Ксюша. — Давно мы едем?
 
— Да минут десять. Ты успела отрубиться сразу же, как прилегла. Спи ещё.
 
— Я же говорила, что они тут есть, — улыбнулась Ксюша. — Ты не верила.
 
— Я верила.
 
Звериному свободному существу, открывшемуся в Ксюше, угрожала эта вера, объявленная случайной струной, невпопад. Тихая, проникающая. Даже заведомо принимающая. С маленькой загвоздкой. Принимать в чём? Ксюша открылась, стала лучше. Почему это выглядит, будто всё наоборот и как-то иначе? «Сука», — Ксюша едва не произнесла вслух. «Ты просто боишься», — и это всё объясняло. По-родному трогательно. Ксюша повернулась на бок, зарылась в ладонь и засопела, напоследок подумав: «Не нужно бояться, я с тобой, защищу от всего, успокою и расслаблю...». Яна прилегла сверху.
 
Солнце минуло зенит и пошло по скату. Приличное кафе, а не заправочные перекусочные. Настоял Соболев-младший: надо нормально поесть, не требухой, авось вкус жизни проснётся. 
 
Ожидая заказанное, ребята поведали эпизоды ночи. Дым, жар и языки пламени. Таня проснулась по нужде, в полудрёме даже сделала шаги. Сообразив, закричала и разбудила всех. Схватили самое важное. От распахнутых окон огонь усилился, прыгали с ускорением. Часть дома, включая комнату Яны и Ксюши, к тому времени активно полыхала. Пытались тушить и лезть спасать. Света, почти сразу после прыжка, потеряла сознание, но быстро очухалась. У Тани до сих пор болела голова, как обычно от костра. Перегоняя машину, она едва не укатила в канаву. Видимо, определённую порцию угарного газа все получили. Медик со «скорой», приехавшей чуть раньше пожарных, предлагал в больницу. Ребята посоветовались и отказались. По-хорошему, хотя бы день отлежаться. Однако решено в путь.
 
Погорели суммы, но уцелели мобильники, волшебство безналичных платежей. Переводы соседу — с него кэш на руки. Из всех укоптился лишь Танин смартфон. Зато брюнетка щеголяла единственная цивильно одетая. Кому что — она хватала платье и каблуки. 
 
На Свете шёлковый верх из заправленной ночнушки и пижамные штаны Кирилла. В Тойоте нашёлся спортивный костюм. Штаны от него на Гене, а кофту повязали Кириллу на манер килта. У кого-то шлёпки и одна кроссовка — у Соболева мокасины. Назначенные домашними, но весьма достойные. 
 
Оказалось, сосед предлагал одеть-обуть в обмен на клюшки. Последние Гена всегда ставил в сарае, в огонь не попали. Рыжий махнул рукой и согласился. Но в результате всё сошло на шутку, замялось. На поверку, по шкафам для всех не угодить. А рынок, что в сорока минутах езды, куда мог сгонять сосед, — лишь слегка в стороне от маршрута ребят на Москву. Не логичнее ли самим? Тут приехала дочь. В итоге к рынку ребята так и не свернули. Уже как-то не надо было: индейцы справлялись без того.
 
Другое дело кафе и добрая пища. В здоровом теле — здоровый дух.
 
Ксюша налегала на блюда с особым аппетитом и вдохновением. Первое, второе и сок.
 
— Стейки что надо, — отметил Гена. Из всех только он и Ксюша заказали мясо с кровью. Рыжий подмигнул: — Это не сушки.
 
— И не редис, — добавил Кирилл, зацепив на Ксюше казнённый взгляд удручённого каторжника. 
 
— Редис вообще не доехал до ужина... — вспомнил Соболев-младший и подозрительно закинул: — К тебе в рот, что ли, попал? Или Ксюша в одиночку пожевала.
 
— Кирилл не любит редис, все же знают, — вставила Света, накручивая на вилку пасту. 
 
— Он просто вечерком перекусил нелюбимым, — улыбнулась Ксюша. — Отнимала, как могла, от голодного рта.
 
— Очень смешно. Да ладно. Пусть бы я давился за углом редисом, какая разница, — не замедлился Кирилл, уводя диспут и предотвращая разгорание косых взглядов. — Предлагаю вот что. Оставим всё, что происходило в доме, там. По крайней мере, на том месте, где он раньше стоял. Не хочется травить душу. Живём дальше.
 
— Подожди-подожди. Аминь с ним с редисом. Мне вот интересно, как Яна у меня Тойоту выиграла, — Гена обратился к упомянутой: — Ты при стрит флеше с Кириллом играть не хотела, а тут с каре сидела уверенная.
 
— Почему удивляет? — не поняла Яна. — Обычная игра, от комбинации к комбинации не приходится. Всегда же с разным раскладом торгуешься, и у противника разное.
 
— Да, но почему ты думала, что у меня меньше? У меня и флеш рояль в тот вечер попадался. Жаль, на монетки играли. А ты с тухленькой парой на руках блефовала. Типа все пасанут при высокой ставке, даже карт твоих не узнают. А я перекрывать не стал, чтобы сама в пас не соскочила. Просто уравнял, тебе и вскрыться пришлось.
 
— Хоть двоечка, хоть троечка, хоть стрит, хоть ничего — против флеш рояля всё одинаково мимо.
 
— Так почему ты думала сыграть на свой телефон? Вдруг опять флеш рояль поджидал?
 
— Знак один попался. Я бы и с тройкой играла.
 
— Ты веришь в знаки? — удивился Гена.
 
— Конечно! — женщина красноречиво застыла над полбой с уткой, привлекая паузой стремления взглядов. — Разве можно не верить? Они же повсюду. Иначе трудно представить ту же рекламу или чтоб люди массово покупали кучу ненужных им вещей. Если не верить в определённые знаки, то непременно будут вести чужие... Но тот знак был скорее личным, никто из вас не мог подсунуть.
 
— Да я вот как-то без всяких знаков играл, балбес, наверное, — скромно-плутовски донёс рыжий. — А подсунуть — это как? Скажу наверняка: я не против подсунутых флеш роялей!
 
— Подсунуть — значит, положить перед глазами, — толковала Яна, не поведя бровью. — Чтобы помаячило как бы случайно, порозовело в подсознании. 
 
Таня приоткрыла рот от розовых облаков. Кирилл слегка нахмурился. Света скроллила в телефоне. Гена задумался.
 
— Розовые слоны?... — подтрунила Ксюша набок.
 
— Мне нравится психология, — отметила Таня. — Подсознание везде участвует! Давно хотела дать тест. Все обязательно должны его пройти!
 
— Знаки-знаки... — Гена не глядя пилил кусок мяса. — А верить в какие именно? Никогда не угадаешь: то ли сильная рука, то ли нет ничего, — кажется, он рассуждал о чём-то масштабном.
 
— «Мёртвая рука» называется, — эрудированно ввинтил Кирилл. — Когда нет ничего.
 
— Не-не, «рука мертвеца» — это другое, — Гена промокал губы салфеткой после жевания. — Там специальная комбинация: две восьмёрки, два туза. Билла за столом убили, он держал четыре чёрные карты.
 
— А давайте про редис? — Таня уже почти полностью опустошила свою тарелку с «Цезарем».
 
— Зайка, может, поешь нормально? — наклонился к ней рыжий.
 
— Ген, я не про руку мертвеца, а про мёртвую руку, — реабилитировал Кирилл. — Две разные вещи.
 
— Ну что ты, со мной спорить будешь? — риторизируя, откликнулся Соболев-младший. — Хотите послушать про Билла?
 
— Да тебя никогда не переспоришь, — выразил Кирилл.
 
— Мальчики, без сору, без спору. Есть интернет, — Света протягивала мобильный, отсоединив от шнура зарядки. — Два значения. Мёртвая рука — позиция игрока, не имеющего возможность выиграть. Рука мертвеца — комбинации. Кстати, разные версии, не только про Билла...
 
После трапезы Яна с Ксюшей прогуливали пса неподалёку от машин. Асфальтированная дорожка, аллея полугородского типа.
 
— Сейчас мы на переднее? Ты поведёшь? — уточнила Ксюша.
 
— Да. Гена будет отдыхать, — подтвердила женщина. — Придётся сделать крюк, заехать к сестре. У неё запасные ключи. 
 
— Далеко она живёт?
 
Яна назвала. Ксюша закатила глаза:
 
— Не могла поселиться поближе?
 
— Хорошо хоть ребята пересядут к Кириллу в районе центра. Им по пути, — вещала Яна, впрочем, без особого энтузиазма. Её заряд стремился к нулю. — Завтра ещё предстоит по паспортам начать... Когда это кончится? Я просто хочу лечь, и чтоб ничего не было.
 
— Ты не выспалась? Как славно, что я к чёрту на кулички забыла взять паспорт! — улыбнулась Ксюша. — Мне бы надо в бьюти-салон, иначе ноготь скажет «пока». Очень неудачно цеплялось при ночных приключениях, — Ксюша протянула руку, печально надув губы и демонстрируя трагедию покарябанного ногтя. — Скинешь меня где-нибудь в центре? 
 
— Хоть успела поинстаграммиться, — Яна рассматривала нарушенную красоту пальца. Женщины стояли в тени развесистого дуба. — Хорошие фотки в ленте.
 
Монти пасся впереди, прошагав почти на всю длину поводка. Терпеливо ожидал.
 
— Хочешь, могу пока за руль вместо тебя? — предложила Ксюша.
 
— Нет, всё нормально, — спешно заверила Яна.
 
— Ты имеешь что-то против моего стиля вождения? — подозрительно заронила Ксюша.
 
— Радостно, что твой Порш габаритный и достаточно заметный на дороге. В некоторых ситуациях могли бы просто не увидеть: у тебя неожиданные манёвры.
 
— Сама непредсказуемость, — с грудным смехом поддержала Ксюша, заигрывая пальцами с полами зелёной рубашки. — Но вдруг я изменилась и стала крутым драйвером?... Расскажи, тебе ведь нравится стихийность?
 
— Аварийная?
 
— Пожа-ар-р, — прорычала Ксюша, опасной грацией приближаясь к теплу губ своими, а заодно скрупулёзно изучая меняющееся лицо.
 
— Я не заказывала убийство бонусом! — загорелись зелёные глаза, словно джина подожгли в его уютной лампе.
 
— Пожар-пожар... А ведь реально пожар!... — Ксюша снова пропустила пару невольных смешков. До неё начало доходить. — У тебя что там, потомственная гадалка обострилась? Подгрызает внутри, совестится: вдруг ты во всём виновата? Брось, мы же знаем, это была метафора. А убийство... Ну, убийства случаются.
 
— Я виновата, что не была рядом. Я думала о другом... Что там с редисом? Ты для этого сказала Кириллу дать его рот? Я не хотела слышать, но слышала.
 
— Да, я покормила редисом. Сказала, что такой он для меня на вкус.
 
— И какой вкус?
 
— Он тоже спросил: «А какой надо?». Чтобы в груди дышалось, чтобы в уме летело, чтобы в сердце кусалось. К сожалению или счастью, редис во мне этого не вызывает.
 
В машине жарко. Нагрелась за время отсутствия.
 
— Вот, зачем были нужны очки разных цветов? — раздался мужской голос с заднего сиденья. — Скажи, ты ведь сама подсовывала знаки?
 
Ни Яна, ни Ксюша не успели даже пристегнуться.
 
— Нет, ты что? — искренне отозвалась Яна. — У меня другим была голова забита. За кого ты меня принимаешь?
 
Мотор заведён, авто тронулось.
 
— Даже не знаю. А кто ты? — Гена помедлил. — Ян, тебе бы в разведке работать. Ты вроде открыта, вроде шутишь. Обо всём и ни о чём... Под дурочку косишь периодически. Но ты никогда не говоришь о себе. По-серьёзке, в любом случае. Удивительно, что разговорилась в кафе... Я никак не могу тебя разгадать.
 
— Кто сказал, что кошу? — Яна плавно выруливала на трассу. — Может, я такая и есть? Ну там, ветер с подростка не прошёл? 
 
— Не-не-не. Тут что-то другое. По глазам видно. Вообще другое, — утвердил мужчина.
 
— Неужели всех разгадываешь? — вместо ответа интересовалась Яна. — А Ксюша кто?
 
— Ксюша похожа на лань, но если что, по лбу лягнёт, — Гена рассмеялся. — Нормально так задаст! Но в целом безобидная, просто своенравная и любит порядок. 
 
— Да ну?... Это всё?
 
— Кстати, неплохие качества, и девочка точно при мозгах, — продолжил Соболев, но словно опомнился: — Что я тебе рассказываю? Ты что, Ксюху сама не знаешь?
 
— Нет, не знаю, — легко лавировала «спрашиваемая». Ни дать ни взять, юмористка.
 
— Меня поражает и умиляет одно, — вмешалась Ксюша. — Говорили про Яну... и каким-то п*здатым макаром вдруг начали мне кости обсасывать.
 
— Это ж комплименты, Ксюх! Красивая ты, шальная, умная, — одаривал Гена. — А за все макары скажи Яне спасибо. Впрочем, ничего необычного.
 
— Предлагаю про искусство, — возгласила Ксюша.
 
— «Преступление и наказание», например? 
 
Кажется, у кого-то за рулём неиссякаемый запас остроумия. Несмотря на недавнюю усталость?
 
— Терпеть не могла этот заунывный плач и бред в каждой строчке, — честно сообщила Ксюша.
 
— Ты так и сказала учителям? — засмеялась Таня.
 
— Нет, конечно. Говорила, что ожидали... Но согласитесь, — Ксюша перекинулась через сиденье, лицом к кругу собеседников, кроме водителя. — Ведь все знают, чувствуют: какой-то п*здец с этим горе-эпосом. Редкостная дрянь и профанация, вымучиваемая из-под маски откровенно больного персонажа. Я что, не права?
 
— Да, Раскольников там не совсем здоров, — подтвердила Таня. — Какие-то моменты я читала через силу: ни разу не моё, не импонирует герой. Но иногда детективненько, психологично.
 
— Не совсем здоров? Больной на голову урод и хлюпик: он даже не ел нормально, — категорично интерпретировал Гена. — Но как можно говорить против самой идеи? Тут очень тонкое дело, Ксюш. Общественно обесценишь — кто попало пойдёт убивать припеваючи. Тебе бы первой не понравился беспорядок.
 
— Нет, я против бардака, — решительно заявила Ксюша. Она повернулась в сиденье обратно.
 
— Если разбираться по-хорошему, — рассуждал Гена, — герой тварь и есть, а другого в произведении не дано. Вот тут-то вся бодяга и случилась: идея общечеловеческая, а разбилась о частное дно. Остальное перестало иметь значение: ни мысли такого героя, ни его выводы... Яна, ты что думаешь?
 
— По всем статьям тварь, — спокойно свидетельствовала Яна. — Насколько знаю, Достоевский сам был не в духе от своего произведения... А ещё слышала, буддисты неважно питаются, тоже твари.
 
— Скажи, Ян, правда: а почему я должен уважать?
 
— Никому ничего не должен, — повела плечом Яна. — Ну, кроме бумаг на Тойоту.
 
— Оформим мы, оформим. Не переживай, я не отступаюсь, — заверил Соболев. — А поставьте диск? Что мы какое-то шипение по радио слушаем.
 
Ксюша сориентировалась по владениям. Через полминуты перебирала стопку, рассматривая обложки.
 
— Да всё равно, давай верхний, — сказала Яна.
 
Заиграла Nina Simone «Feeling good». «It’s a new day, it’s a new life...». Труба, саксофон, контрабас? И птицы высоко в небе знают, как я чувствую...
 
— Я будто перенеслась в девяностые, — отметила Ксюша. 
 
— Это не девяностые, Ксюш, — вкрадчиво обмолвила Яна.
 
— Вы ещё не видели мой виниловый проигрыватель и коллекцию пластинок, — родовито и важно констатировал Гена. — Раньше была живая эмоция. Слышите: даже через диск идёт! Сейчас голоса обрабатывают, совмещают и склеивают в «цифре». Да, чисто-гладко, все эффекты на месте, продуманы. Нарастающие дополнения, там, ритм, включения новых инструментов, вся карта музыкальных объёмов. А вот чего нет. Эмоции-то нет — живого нет. Лишь подобие недоразвитое. Зато удобно: не надо ни гения, ни таланта — кто угодно иди, профессионалы подправят.
 
Музыка наполняла движение по трассе новыми акцентами. Музыка становилась чувством, сплетая мёртвую тишину и живые выходы.
 
Следующая остановка — когда смеркалось. Они уже на подъезде к Москве. Высадились купить кофе и пятиминутно размять ноги. Через дорогу высятся дома, но рядом с заправкой зелёный островок. Холмистый луг, а за ним перелесок.
 
Высокая фигура Гены накренивалась чуть вбок, в единой приладке прицеливаясь и метясь для совершения удара по мячу. Мужчина приговаривал:
 
— Было вино — нет вина... — Клюшка взвилась в небо. Мяч отправился вдаль, выброшенный точным толчком. — ...Был дом — нет дома... — следующий ребристый шарик экспедировался за первым. Гена провожал сцепленным взором, словно вместе с мячами окунался в полёт.
 
Яна и Ксюша, цедя кофе и обмениваясь непринуждёнными ленивыми фразами, двинулись по дорожке. Монти задержался сзади в кустах: вероятно, недавно там проходила сука. Чуть сбоку впереди женщины заметили тёмный комок. Даже не сразу сообразили, что живой: это была то ли небольшая ворона, то ли грач. Свет зажёгшегося фонаря сюда доносился слабо. Особь была вся скукоженная и едва шевелилась. На голове отсутствовал кусок черепа, открывая красно зияющий мозг. Душераздирающее зрелище. Мог ли несчастный свалиться с близстоящего тополя? Или покалечился как-то ещё? Ведь птицы с деревьев не падают?
 
— Бедный... — пробормотала Ксюша.
 
— Что вы там разглядываете, — прежде чем женщины успели что-то сказать, клюшка взметнулась, и удар пришёлся на пернатый клубок. — Что за?!!!... — Гена отпрыгнул в сторону, поняв, что от удара в поле летит, производя беспомощные движения крыльев, существо. — Что это было?!... Воронёнок? — глаза мужчины выразительно огромны, а лицо полно ужаса и истерии невольного смеха. — Чёрт, я даже не понял!... Думал, какая-то дрянь на дороге.
 
Оцепенение, настигшее двух свидетельниц в немом союзе, не могло длиться вечно.
 
— Так и так был не жилец, — грустно выразила Яна.
 
— Это ж надо!... — на своей кроссовке Ксюша созерцала капли алых брызг. — Только ведь отмыла. — Она устремилась по траве во тьму в направлении сирого птахи. Вроде приземлился недалеко.
 
— Ксюх, ты куда? — встревожился Гена.
 
— Сердца у вас нету! Надо убить, чтоб не мучился. Стоят они, охают...
 
***
Вечерне-ночная Москва, ряженая в огни, дышала цивилизацией. Особенно эйфоричен своей нескончаемой кутерьмой центр. Ещё по пути Ксюша с живым любопытством, словно по-новому, наблюдала людей и машины.
 
— Найдёшь круглосуточный салон? — с сомнением вопрошала Яна. Она будто не хотела отпускать.
 
— В каком веке ты живёшь? — Ксюша покидала Тойоту. — С режимом до двадцати четырёх есть точно. Уже нашла, тут рукой подать. Не бойся, я не пропаду, — выставила и повертела мобильным в обзор открытой двери.
 
Машина прошуршала колёсами и отплыла в поток ритмичного трафика. Ксюша смотрела вслед. Вечерний воздух сеял по коже мурашки. Оказывается, зябко. Вокруг чужие люди со своими заботами. Шатенка с сумкой Прада задела по локтю. Удивительно, что извинилась. Ксюша посмотрела на ноготь. Внезапно холод коснулся кончиков пальцев. Нет, не ветер. Тот самый, — ни с чем не спутать, — давно забытый холодок из прошлого. «Это конец», — прошелестели слова, связанные с маникюром. Будет очень смешно, если так. «Сколько раз ты ни желала лекарства от всех болезней — ничего у тебя не исполняется», — Ксюша хмыкнула и встряхнула рукой, свободной от телефона. «А ещё у нас скоро собрание по общему проекту. Куда ты денешься». Перед глазами просторы зовущих вывесок. Надо бы походить по магазинам. Захотелось обновить гардероб.
 

2-24. Великолепные цветы
{Три дня спустя}
 
Красота, ум и грация. Всё при ней перед зеркалом. Образ восхитительный и элегантный. С иголочки комбинезон на манер делового костюма сложного амарантового цвета. С декоративными лацканом и пуговицами. Укороченные рукава. Строгость верха и свободный каскад изящества брючин со стрелками — однако без всякого оверсайз, всё по фигуре. Широкий жёлтый пояс ровно по талии. Ксюша наденет туфли ему в масть на высоких каблуках. Погода выдалась облачной, не больно жарко. Кожаная глянцевая тонкость перчаток, оголяющих пальцы, создаёт акцент, напротив, темнее: красный бордо. Кубически-прямоугольная сумочка заодно. Того же оттенка, что перчатки, хотя меньше напоминающая кровь.
 
Однажды оленёнок Бэмби повернёт историю. Перед зеркалом решительно не наблюдалось робкой девочки, чего-то ждущей от жизни. Уверенная в себе молодая женщина. Её руки и ноги — её правила. Её мир, её палитра. А больше всего ей нравились перчатки.
 
Ключи от квартиры Ксюше завозил отец. Он находился в Москве в тот день, не за городом. Избегая лишних вопросов, Ксюша ничего не сказала про сгоревший дом. Мол, просто загулялась и потеряла связку. Родитель не стал задерживаться: время за полночь, а на завтра ранний подъём.
 
Порш, до сих пор припаркованный под Яниными окнами, Ксюша ещё не навещала. Ездила на такси. У Яны в квартире, не считая Ксюшиной одежды, оставались паспорт и ключи от авто. А больше — ничего шибко важного.
 
Ступая на тротуар с борта такси напротив здания с Яниным офисом, Ксюша подивилась чувству лёгкости, естественности и значимости. Яркая — в серости будней, на фоне блёклого неба.
 
Перед турникетами встречал провожатый. Ксюша его неоднократно видела среди Яниных сотрудников и сразу узнала. Кажется, его имя Николай.
 
— С добрым утром! Превосходно выглядите, — мужчина протянул крупный посылочный конверт, какие обычно использовались для курьерской переправки документов. 
 
— Спасибо. С добрым.
 
Через плотную жёлтую бумагу прощупывались ключи. Вероятно, там же паспорт. На конверте Янин почерк красным маркером: «Ксения Косничёва».
 
— Не могла отдать лично? — нахмурилась Ксюша. — Как это задумывалось? Мне теперь с этим пакетом таскаться?
 
— Яны сегодня не будет, — сообщил встречающий. — Личные дела. Дмитрий  Игнатьев будет за неё. 
 
Ксюша тем временем пошарила в жёлтом вместилище, обескураженно созерцая довольно небрежную красную пропись.
 
— Пойдёмте, я провожу, — сотрудник приложил пластиковую карту и отпустил комментарий охраннику, мол, гостья с ним. — Превосходно выглядите, — словно забыв о предыдущем комплименте, обратился снова к Ксюше. — Все ваши уже наверху. Десять, верно?
 
Десять, двадцать или ноль — больше волновали страхи купцов перед Мамаевым нашествием. Или, например, х*ендли под ногами.
 
— Господи, когда вы этот ковёр поменяете? — покрытие, тянущееся по ступеням, приглушало стук каблуков. — Он же плешивый.
 
— Ну, френдли, — скромно и ожидаемо отозвался сотрудник.
 
— Вам самому нравится? — спросила Ксюша.
 
— Нет. Но решаю не я. И не Яна. Владельца здания, видимо, всё устраивает.
 
— Кстати о решениях. Дмитрий их будет принимать на правах Яны?
 
— Нет, все решения единственно за вами, таково указание. Дмитрий сейчас сам просветит.
 
— Тогда в чём его функция? Номинальная роль?
 
— Наверное, говорить, — пожал плечами Кажется-Николай. — Я не знаю, честно.
 
Ксюша хмыкнула. Яна бросила ей проект, как кость собаке? Иначе она бы позвонила, предупредила. Впрочем, ни злиться, ни обижаться Ксюша не планировала. И не собиралась звонить сама.
 
— Ксения Валерьевна, здравствуйте! — приветствовал Дмитрий с порога. — Я буду...
 
— Я знаю, — прервала его Ксюша, наградив ничего не выражающим взглядом. — Перейдём к делу.
 
Началась демонстрация эскизов на экране. Несколько концепций, над которыми корпели разные сотрудники. Каждая — циклами. Доминирующее развитие, однако, получила линия с так называемой «чернухой». Древний как жизнь мотив. Либо смерть, либо бег. «Замри», за которым на всякий юридический случай пряталось слово по созвучию, обыгрывалось контрастом к здоровому образу жизни. Вызов инстинктам — по тонкой грани: не отбросив тень негативных ассоциаций на сам продукт, донести преимущества спортивных супер-технологий. В действительности, последние были довольно спорными, но никого не касалось. Волшебное слово «технологии».
 
Волшебное слово «Треш». Так называлась папка на экране. Павел, брутальный детина, он же автор идеи, встал внушительным сателлитом перед презентацией. Закладывая время на просмотр, он щёлкал по пульту и переключал кадры. С разработкой ему помогали трое коллег, но те остались сидеть за длинным столом. 
 
Алкоголизм и побочная поэтика, наркомания и разврат, деградация и насилие, ожирение и гедонизм, карьеризм и алчность, виртуальность и адептизм, апатия и глухота — все они находили свой дамоклов меч. Не призрачный — вполне явный. 
 
Кто-то встречен случайным ножом в подворотне средь летящей насквозь листвы. Мужчина с опухшим лицом и слезливым лиричным взором даже не понял, что убийственно ранен: он печётся о бутылке чудесного зелья, крепко сжимая в руке. 
 
Кто-то, воровато оглядываясь в затуманенном кайфе, нюхает дозу в старом сортире. У размазано-расфуфыренной девушки порван нейлон, из-за двери тянутся косматые руки, а сливной бачок, падающий сверху от её же дёрганий за верёвочку, уже ломит ей голову. 
 
Кто-то держит грудничка за ножку, словно куклу, и тянет на удавке собаку с торчащими рёбрами. Аляповатый мужчина в одеянии из помеси стилей, идущий рядом с «жёнкой», что понура в отрепьях и с синяками, жаждуще засмотрелся на машину, когда их всех сшибает камаз. 
 
Кто-то огромных форм, не совладав с собственным телом, навернулся на ступеньках и распластался по каверзной лестнице — лбом о бетон. Одутловатой пястью хватая воздух, он пытался уберечь картошку-фри, градом сыпавшуюся из кучи его завтрака, и одну даже спас. 
 
Кто-то выхолено серьёзный в костюме, на лифте, поднимался на высокий этаж. Его галстук меж створок задержан, — а может, чьей-то внешней рукой, — когда рылся в заветных графиках. 
 
Кто-то в пижаме с принтом кота, в очках новой реальности, что на полголовы выступают вперёд, вцепился за джойстик. Худощавый парень в окружении пустых чашек борется со сном от газа с забытого ужина, а нога нечаянно упирается в бездыханного его любимого питомца. 
 
Кто-то — на последнем кадре преобладает тёмный — лежит в комнате с задёрнутыми шторами. Он распознан от линий силуэта, как обычно очерчивают господа полицейские подозрительно найденное тело.
 
Все эскизы объединялись общим элементом. Крупная кроссовка на первом плане. И главный слоган.
 
Павел, со скрещенными на груди руками, внимательно оглядывал лица, готовый доблестно принять огонь моралистики. 
 
— Почему вы не смотрите? Слышите? — между показами направлял он претензию в край стола слева от Ксюши. — Да-да, именно вы... Спасибо.
 
И хотя по завершении с разных сторон присутствовали неодобрительные шорохи, на открытую конфронтацию никто не спешил. Другим, наоборот, понравилось, и они респектовали нетривиальным особенностям креатива.
 
— А что так мрачно? Сюда нужны краски, — определила Ксюша.
 
— Вы имеете в виду кроссовок? — оторопел Павел, приписывая неправильный род для обуви. — Он же и так яркий. Ещё ярче?
 
— Нет, кроссовку как раз можно приглушить и сделать поменьше. Я про тот мрак. Я вас уверяю, туда нужны цветы. Какие-нибудь великолепные красочные цветы.
 
На Ксюшу смотрели десятки пар вытаращенных глаз. Впрочем, её нисколько не смущало. 
 
— Ксения Валерьевна, при всём уважении, и решать, безусловно, вам... Позвольте уточнить, — осторожно вставил Дмитрий. — Мы же не рекламируем смерть, мы рекламируем кроссовки?
 
— Да?... А, ну да, точно, — Ксюша задумалась.
 
Она вдруг поняла: ей претит сама идея создавать рекламу того, на чём можно убежать. Нет, никто никуда не должен убегать. 
 
Ксюша также поняла, что нужные цветы может создать только она. Только она их видела, она их знала. Другие напортачат, исказят суть, наляпают и опошлят. Загвоздка только в том, что Ксюша не хотела рекламировать кроссовки.
 
— Вы участвуйте, участвуйте, — сдерижировала молодая женщина.
 
И тут началось. Розовые слоны в Колизее против рисковых оригиналов. Потихоньку, но всё больше задирали хоботы, затаптывали бесспорной аргументацией. Проект не пройдёт даже этапа утверждения от заказчика.
 
Дальнейшие обсуждения стали неинтересны. Подводя итоги, Ксюша скажет короткую фразу, которая на долгое время станет притчей по языцех в двух офисах и даже за их порогами:
 
— Переделайте всё.
 
На тротуаре в ожидании такси. Ксюша держала перед собой мобильный, глядя на номер в списке контактов. Она несколько раз метилась нажать, но в последний момент отводила палец. Её вдруг коснулось смутное ощущение прощания, будто бы никогда или очень долгое время не увидит эту улочку. В одну сторону дорога вожжой шла в горку, довольно крутую. Терялась поворотом в очередном переулке. Вечерами здесь было очень тихо — чуть поодаль от главных потоков и шумных перекрёстков города. Сейчас здесь тоже нет прохожих. Хотя и центр. Если двигаться вниз по дороге, примерно в полукилометре начиналась набережная Москва-реки. Там регулярный ажиотаж. А казалось бы — рукой подать. Ксюша включила запись видео на гаджете. Надуваемый ветром, парил над асфальтом белый полиэтиленовый пакет. Откуда он взялся, кто завязал ему ручки и зачем? Вопросы из ряда не требующих ответа, вечно населяющих город. Всё имело свою историю, а иногда — быстрое окончание. Пакет зацепился на ветке дерева. Потом медленно упал. Но уже не поднялся. По крайней мере, не в объективе камеры.
 
***
{Два дня спустя, 7:30 утра}
 
Яна дотянулась до телефона и выключила будильник. Из кошмара в кошмар. Таков график последние дни. Раздвинуть плотные шторы, машинально приготовить кофе.
 
Умер Янин племянник. Это случилось в ночь пожара, в ночь другого убийства. На похоронах сестра взывала все высшие и низшие силы на кару душегуба её сына. Между слёз и бессильных стенаний она бесновалась, что так оставлять нельзя, надо найти, надо достать убийцу. Мантра, цель, смысл. Хотя совсем таковым не являлось, а лишь симулировало, подражало идее движения во имя и во благо. Яна почти не говорила. К вечеру поминок, налакавшись коньяка, уже и без чая, не выдержала: «Прекрати! Его этим не вернёшь!... Раньше надо было, раньше!..». Она осеклась. Всем понятно: что бы то ни было, надо было раньше. Не теперь. Теперь поздно. Яна не имела никакого права произносить вслух. Она извинялась и успокаивала сестру.
 
Никакого права. Раньше, но поздно. Как только были замечены следы побоев на племяннике в последнюю встречу — разве не красноречивый знак? Разве не тогда начинать суетиться, пытаться вытащить, пусть бы и пришлось прятать всю жизнь. Вместо этого прохлаждалась атмосферностями с Ксюшей, уповая на... неизвестно что. Смотрела не туда, не на те знаки. Замирала в мгновении прекрасных сил. Прекрасных ли? Или парализующих эйфоричным ядом для замирания? А вдруг всё, что казалось правильным, возвышенным, таковым никогда не являлось? 
 
Сегодня снилось то же, что вчера и позавчера. И позапоза... Она целует лоб покойника на горе колючих сорняков и веток. Из черт малознакомых и грязных появляется лицо племянника. А потом и вовсе — она целует себя. Всё там же, в свете холодной луны и больших звёзд. В её застывшем взгляде открывается красота замершего мгновения. Ксюша с улыбкой произносит: «Не беги, ты не должна бежать». В раздвоенном сознании, Яна слышит её и сбоку и сверху. Ксюша хороша убийственно и с любых ракурсов. Потом Гена толкует о покалеченной птице. Та с перебитыми крыльями, и у неё несчастный суетный взгляд. Будто извиняется, что не может летать. Гена замахивается клюшкой. «Он и так был не жилец», — говорит Яна. Она просыпается. На этом моменте она всегда просыпается. Почти не способная говорить.
 
Через несколько часов Яна сидела за столом в своём кабинете. Бесконечно оттягивать не получится. Прошлый звонок, совершённый ею минут десять назад, оказался без ответа. Теперь набрала вновь. После нескольких гудков трубку подняли.
 
— Привет, — поздоровалась Яна.
 
— И тебе, — голос будничный и, впрочем, совсем не досадующий.
 
— Извини, что пропадала. Я всё расскажу, только позже... Ты получила передачу? Не знала, может, тебе срочно понадобится...
 
— Да, всё ок, — деловитый тон. — Я уезжаю, собираю вещи. Не сразу услышала телефон.
 
— Куда? 
 
— В Ирландию, к маме.
 
— Надолго?
 
— Обратный пока не покупала. Либо на пару недель, как обычно, либо пойду на режиссуру, как планировалось.
 
— У нас скоро сдача проекта. А как же фирма?
 
— Только ты не начинай, — протяжный вздох. Вероятно ещё закатывание глаз. — Я уже от отца всё выслушала. Он обиделся, бушевал на чём свет стоит. Провожать не намерен. Что он так разволновался — ума не приложу. Сделать замену оказалось довольно просто.
 
— Не хочет отпускать: ты у него одна, — промолвила Яна. — К тому же, в какой-то мере ты его подставила... 
 
— Иногда со всеми случается.
 
— Неужели Ирландия — так срочно?
 
— Да, срочно. 
 
Яна знала, что Ксюшина мать отправляла документы дочери ещё в октябре прошлого года. А российские аттестации, в отличие от многих стран, в Ирландии котировались. Знала о предварительном одобрении. Но она не относилась к этому серьёзно — в разговорах Ксюша не давала для того ни оснований, ни поводов. Может, полное истощение эмоций, но сейчас известие не вызвало малейшего удивления, будто чёрным по белому пролегало изначально.
 
— Видимо, ты всё решила, — понятливо вывела Яна. — Мы увидимся? Хочешь, я провожу в аэропорт?
 
Молчание на другом конце. Через несколько секунд прозвучало:
 
— Нет. Всё нормально.
 
Яне хотелось задать много вопросов. Но она даже не знала, с кем говорит. Это не была Ксюша — та, её Ксюша. Яна поинтересовалась:
 
— Мы будем созваниваться?
 
— Ни в коем случае! — тихий грудной смешок. — Ты меня будешь отвлекать.
 
— Что делать с твоими вещами? Заберёшь?
 
— Упакуй как-нибудь. Передай отцу.
 
— Не боишься, что он их на даче разносит?
 
— Ха! Что ж, тогда у меня найдётся пара дополнительных рычагов к его мотивации на мировую. Кстати, спасибо за идею.
 
— Ты манипуляторша, знаешь?
 
— Очень, — кажется, на другом конце расплылась улыбка.
 
— Когда у тебя самолёт?
 
— Завтра утром.
 
Они поговорили ещё недолго, потом Ксюша заявила, что ей пора. Яна не стала задерживать.
 
— Тогда пока, — сказала Ксюша.
 
— Тогда пока, — ответила Яна.
 
В груди дребезжал чёрный поезд. Он стремился выплеснуться на белые стены, сделавшиеся тусклыми и безжизненными.
 
В дверь постучали. Возник на пороге Вадим со своей изо дня в день ухоженной бородой. Щупловатый комплекцией, хоть чем богат.
 
— Яна, меня просили передать ещё раз общие соболезнования, — отметил работник, переминаясь с ноги на ногу.
 
— И?... — Яна ждала продолжения.
 
— У нас дедлайн через два дня, — на одном духе выложил Вадим. — Все мечутся и до сих пор не понимают, в каком направлении работать. Всё отсеивается.
 
— Просто сделайте, как у конкурентов, — сказала Яна. — У них сплошной фон — и вы подберите свой сплошной фон. У них человечек — и вы поставьте модель из материалов. Слепите по обычной схеме, чтобы просто не упасть лицом в грязь.
 
— Эврика! Наконец что-то путное. А то цветы... Я давно ванговал, с Косничёвой кашу не сварим.
 
— Какие цветы? — переспросила Яна.
 
— Цветы. Великолепные, красочные... — откровенно ёрничал Вадим. — А вот туда, где замереть!
 
— Ксения Валерьевна предложила?
 
— Кто же ещё.
 
— Не думайте больше о ней. Она ушла из фирмы.
 
— Не шутите?!... Да мы прямо сейчас праздник закатим!
 
— Не вам о ней рассуждать, — сухо напомнила Яна. — Допустимо, пожалуйста, о погоде или метеоритах в галактике. Вы лучше на деле мне покажите результат. Оракульство ни к чему и ни зачем.
 
— Да-да, конечно. Да! — не скрывая радости, Вадим упорхнул за дверь, откуда раздались новые возгласы.
 
«Вы не знаете, что эти цветы действительно красочны и великолепны». Яна их точно видела, и у неё нашлась цель по крайней мере на два ближайших дня.
 
{Конец Первой Книги}