Ты знаешь, хищник полон нежности, прежде чем начать душить и убивать свою жертву. От нежности он лижет и покусывает ушко травоядному. Он просто хочет тепла. Тёплой крови и утоляющей голод плоти. В своём животе, в своей глотке. Мясо на твоих клыках. Самка гепарда прекращает долгую игру своих отпрысков-котят с детёнышем антилопы. Они никак не могли надкусить его чуть больше, чем ласково за ушком. Самка гепарда приканчивает жертву. Быстрее. Она душит её за горло, делает надрывы в шкуре, чтобы нежность имела практический смысл насыщения. Энергия очень важна. Для бега — на предельных скоростях. Когда сердце и мозг готовы перегреться. Для развития — ведь придётся многим пожертвовать в эволюционном витке. У тебя не будет мощных львиных челюстей. В маленькой голове, предназначенной для скорости, не останется им места. Много хищников сильнее. Почти любой — отберёт твою добычу. Но ты — самый успешный охотник. Потому что в скорости тебе нет равных.
 
Ты знаешь, есть только боль и смерть. А всё, что между — иллюзия и адреналин. Готовый быть лучшим — учти, понадобится очень много жертв. Они будут кроить и забирать тебя по частям. Если ты не докажешь, что при всём при этом останешься лучший. Возможно, в конце пути на тебя сядут мухи, — спутники мертвечины, — ты был пронзён и протащен по земле рогами антилопы. Ведь даже твоя жертва зачастую сильнее, хотя ты не раз её одолевал.
 
Ты знаешь, есть только боль и смерть... С этой мыслью Яна стояла на памятном пороге. И она думала об историческом кольце её странных чувств — чувств пронзённой охотницы, которую настигла смерть. Она смотрела в глаза гибели, боясь признаться даже себе, что видит. Но адреналин делал своё дело. Он всегда здесь. Шепчет, науськивает, травит и захлёстывает. Поднимает тонус. Где нет ничего.
 
Яна была в кежуал платье незамысловатого кроя и со строгой геометрией нежно-фиолетовых штрихов на чёрном. На ногах по моде кроссовки с уплотнённой подошвой. Облачение вполне для теннисного корта. На плече тонкая лямка рюкзака из светлой кожи, цепочки под золото — декор на службу соединений. Отдаленно напоминающий эволюционировавший саквояж. Впрочем, смотрится довольно элегантно. Подошёл бы и к каблукам.
 
— Привет, — поздоровалась Яна.
 
— Привет, — Ксюшины длинные стройные ноги в лёгком движении переминки могли бы свести с ума любого мужчину. Обнажённые почти полностью, они прикрыты лишь шёлковыми шортиками с узорной каймой. Но не надобно смотреть на них, чтобы задохнуться от нежности. От благодарности за все моменты минувшей ночи. Метнувшиеся вздохи, когда нельзя громкости. Так перекатились на цепочке, змеистом ребусе в свете луны, мишки-лошади-крыло. Сверкнувший блеск в ложбинке ключицы. Трогательность не дышит. Рывком бормотание кажется последним. На грани остаётся комканная реальность, засасывающая как чёрная дыра. И счастливые после —  при всей недоговорённости горит огонь умалчиваемого общего, чему не найти слов средь мириады песка выражений, что тают-испаряются сквозь пальцы-сознание. Вслед нежности сейчас — карательный испуг. Помнишь прошлый раз повышенного церемониала? А потом ночи без сна и ополовиненное от тоски сердце, не находящее приюта в собственной груди. Его гонит нещадно к нераскрытой загадке, почему всё так. Тони, тони, не быть соломинке. Вещи случаются вне логического объяснения. Лишь чувство безаршинное, проводник неназванного, дирижирует в оркестровой яме. У него кривой глаз, чтобы следить за всеми инструментами. Его бы нарекли третий, ему бы приписали шестую гармонию сенситивности и восьмую ноту мелодичности. Он лижет пламя.
 
Зажгите свечи в театре теней. Дневной свет будет ползать ушиблено. Дверь закрыта, лампа в бра, в безоконной прихожей жмурятся искривлённые переменные, перелунатив углы очерченных контуров.
 
— Ты не передумала встречать меня? — спросила Яна.
 
— Странное начало, — полуулыбка у Ксюши.
 
— Может, твои чувства резко изменились, — не удержалась от поддевки Яна.
 
— Должны были? — напряженный голос.
 
— Нет? — Яна готова пасть на колени от нежности, если только сказать, а лучше затаивать в духе лживого колдунщика, чего стоил надменный тон. — Вдруг я снова сделаю что-то не то, глазом не моргну, а ты уже замкнута на двадцать ключей и тихо меня ненавидишь.
 
— Громко.
 
— Окей, — болезненно усмехнулась Яна, скривив подобие улыбки. — Вместо разговора — «громко». Рупор не всегда помогает читать мысли, когда ты озвучиваешь всё что угодно, кроме них самих.
 
— Я вообще с прибабахом. Не нравится? — выпад как пером по свежей мозоли: вроде легковесно, а дразнит раздирающе.
 
— Вопрос разве во мне? Лучше расскажи, что произошло тогда, — по-прежнему пыталась дознаться Яна.
 
— Зачем?
 
— Чтобы не повторять ошибок...?
 
Ошибок? Не пеките чушь в ядерном масле. Яна сама чуть не поперхнулась словом. Какие могут быть «ошибки» в прозрачной ситуации, в которой абсолютно нет верных решений, а только субъективные принятие или отторжение. Ответ не заставил себя ждать. Английский.
 
— Хочешь чаю? — предложила Ксюша, принявшись рассматривать махру тапка.
 
— Какого чаю?
 
— С бергамотом, бегемотом, крабами. Раз уж ты не намерена делать... Да бог с тем!... Давай попьём чаю. Должна же я чем-то оплатить психологу.
 
— Натурой оплатишь, — Яна поняла, что пора злиться.
 
— Бегемоты натуральные, крабы... Бергамот наваристый.
 
Нежность — очень прилипчивое каверзное чувство. Оно способно сделать ягнёнка, затушив в сопельной сказке. Оно питает радость добровольного рабства, от которой никто не получает кайф. Никому не нужна, несовместима со страстью... И честна ли, ибо страсть честна. Яна всегда боялась своей нежности, которая не раз давала промахи. Любви быть не может, когда игра дичи, на неё сама подписалась кровью. Назвался груздь, не изображай рыбное филе в заливе. Давай сделаем вид, что это была маленькая затравка? Чего точно не занимать Яне, так это таланта меняться в мгновение ока. Магнетизм музыки тогда, когда не представляешь следующую ноту. Коллапс, «хаос» — непознанный порядок.
 
Если бы взгляд мог прожигать, Оленёнок дорого бы заплатил за такой сорт психологической практики. Но нет, Ксюша, кажется, даже заводится. Ей это нравится? Ни приподнимания на мысках, — такого, чтоб одномоментно слиться в объятии, — ни мимики или малых жестов, отражающих порыв навстречу. Только ожидание, онемевшая поза с напряжением, воздух белого каления.
 
Пара шагов. Испытывать пространство было время, исследующие руки в близко-сдержанном контакте под шёлк.
 
— Я же сказала быть готовой, — досадный вердикт на устах, горькой пилюлей вкус. — Что ты ответила?
 
— «Да, милая», — повторяет своё сообщение Ксюша. — Я... готова. 
 
— Это ты называешь «готова»? Завернув все дела, я мчала сюда... — «что мешалось в голове, и в висках до сих пор колотит», — дополнила Яна про себя. — А здесь... так «готова»?
 
Словно собираясь принять удар, Ксюша не шелохнулась, предоставляя себя, едва жива. Ей это нравилось? С задёрнутой выше груди шёлковой майкой. Понимая намёки рук — зрачки увеличились от соображения. Свидетельство, источаемое тёплым соком. Расскажи мне, как дела с твоим телом.
 
— Я... я не знала, что ты имеешь в виду, — заплетающимся языком говорит Ксюша.
 
— Теперь знаешь? — уточняла Яна, вглядываясь в глаза молодой женщины и пытаясь проникнуть за душу. 
 
Нежность. У неё много лиц. Одно из них, — самое парадоксальное, — растормошение веретена болевых пороков, когда забываешь ждать и вести отчёт в причинении ущерба. Потому что вот оно — отдано по собственному желанию. И вдруг понимаешь — не только не жалуется, не просит остановки, а жаркий эталон «ещё»: «я всю жизнь... хочу от тебя так». Нежность ломится за берега. Она в плечах, в суставах, в костной ткани. Она стонет неслышимо, всем существом, как коршун в самом немыслимом и стремительном своём полёте. Стихийное, волнующее, не знающее границ, разрывающее от животного довольства. И это всё свидетельствует в приступе сокрушения ума: «Я люблю тебя». Но сжаты губы. 
 
Любви нет и не существует.
 
Словно не было и утра, а продолжалась ночь, в ослепляющем гневе Яна производит небрежное движение.
 
Ксюша непроизвольно поморщилась, видимо, от боли, заставив Яну замереть на месте.
 
Иди домой и жуй луга. Трава. Пусть она ложится в твой рот.
 
— Я же говорила, что приеду, — обескураженно отметила. — Что ты ответила?
 
— «Да, милая», — повторила своё сообщение Ксюша.
 
— Мне не стоило приезжать?
 
— Нет же... Я хочу, — твёрдо заверила Ксюша. Через секунду пояснила всё же: — Есть другие места.
 
— Хочешь...?
 
— Ё*аной бл*дью... для тебя.
 
Оглушающе. Под дых. Глазнеотвести. 
 
Есть только боль и смерть. Яна толкнулась вперёд. Докажи, что лучший — будет много жертв. И нежности. Убийственной. Она не имеет пощады.