Когда солнце заходит на запад, в твоих глазах смятения кружево. Ты пытаешься вести себя, как ни в чём не бывало. Скверно получается. Их нет — твоих стен, но почему ты выказываешь это странное воодушевление, будто получила не пощёчину, а нежданный подарок. Опиши мне тот сон, где ты слабая, возбуждённая, забывая свою личность?
 
Вечер выдался жарким. Из местной канавы раздавалось досужее кваканье. Пережаренный плов, сломанная пила, а на приправу — чуть не драка. Вечер выдался жарким, и никто не заметил затянувших небо сизых облаков.
 
Всё начиналось с задорным энтузиазмом. Ещё жуя чипсы в Москве, Кирилл полагал, что дров достаточно много. Они будут жечь их воистину «славься, походные условия», готовя на открытом воздухе ужин и обогревая дом. По факту наскреблась вязанка поленьев. Не хватило бы даже на костёр. Почему бы не спилить берёзу, несанкционированно выросшую на участке? Мужики сказали — мужики сделали. В процессе пила сломалась немыслимым образом. Когда они принялись за рубку дров, все предпочитали держаться подальше: вдруг топор также учинит казус.
 
Сосед, дюжий пожилой мужчина, живший с женой, крайне удивился приезжим. Его немецкая овчарка исходилась лаем. С железным ошейником-удавкой он вывел её знакомиться. Без поводка, не держа. Она шла рядом и рычала на протянутую к обнюхиванию руку. Такую не подкормишь. Грета, которой сосед очень гордился, вела род личной овчарки Гитлера. Потомственный щенок наверняка стоил столь же нестандартно, как и беспредельная преданность этого уникального животного. Сосед едва припоминал Кирилла, но общался радушно. От полной филии отвлекала, пожалуй, лишь его незастёгнутая ширинка, из-за которой амикошонски проглядывали несолидные трусы. Но между прочим, обещал дать бензина. Лишь заслышав о стычке с местными, запоздало рекомендовал не связываться. С туманным опусом «чужая душа — потёмки», он несколько приглушал тон. Ему вторил беспорядочный хор бородавочных. 
 
— Если не придут с палками, дом могут поджечь, — сурово и настороженно вещал сосед. — Вам это шутки? Да ещё с четырьмя женщинами, вас всего двое. Чем вы думали?
 
— П*здец, я знаю, — хмуро кивнул Кирилл.
 
Гена скосил на него, фыркнув.
 
— Я виноват? — задался он.
 
— Забей.
 
Это не имело значения. Теперь они обзавелись целой розеткой по техническому удлинителю. Посадив на розетку разветвлители, все судорожно цепляли зарядки для телефонов. Розетка! Электричество, цивилизация. Как много в этом слове.
 
Казан, сарай и кустарники из трав. К середине сезона последние, вероятно, дошли бы до уровня человеческого роста, сейчас — всего лишь по пояс. Частично примяты суетой, кусочно прокошены. Оглядеться дальше: старенькая магнитола на батарейках, перекошенное застеклённое крыльцо дома.
 
Вернёмся ли мы к твоему сну, ползающему по венам? За столом на открытом воздухе салаты и дубовое мясо с подгоревшим рисом в одноразовых тарелках. Боль, а не ужин. Самое время переключиться с пива-вина на крепкий алкоголь. Бурбон моментально ополовинился. Света и Таня подхихикивали, Яна хрустела свежими овощами. Монти, отпущенный на вольное гуляние, откуда-то принёс здоровую кость. Возложил возле ног хозяйки.
 
— Вот так добытчик, — отметила та. — Кость? Одна надежда — что не человеческая.
 
— Специи и чеснок в тему, — нахваливал своё блюдо стряпчий года Кирилл.
 
— Полная хрень, — отпустил вердикт Гена, ссыпав содержимое тарелки в траву. — Заметь, я это говорю в глаза. Девчонки, не давитесь! Вон Ксюхе хорошо, наестся сушками, — сам себе посмеялся шутник вечера.
 
— Что у умного на уме, то... все знают, — поменявшись в лице, не спасовал Кирилл.
 
П*здец нарастал. За его оборотами Ксюша не успевала среагировать.
 
— То ЧТО? СлабО продолжить? Или ты баба? — провернул Гена, прежде чем можно было сказать «шла Ксюша по шоссе...».
 
— Парни, вы чего? — попыталась вмешаться Света.
 
— Зачем озвучивать то, что итак все знают? — не отступал Кирилл к Гене. — Это известная пословица. Если хочешь мужской разговор, давай не за столом.
 
— Почему не здесь? Все свои. 
 
— Ребята, прекратите немедленно! — закричала Таня. — Мы все в одной лодке!
 
Но попало только в женские уши.
 
— Ладно, — прокурил затяжку Кирилл. — Я не хочу ругаться, но того мужика у магазина можно было отвадить по-другому. 
 
— Ха! Что я, по-твоему, должен был сделать? Сыпать любезностями и бить реверансы? Звиняйте, ваша честь, не репетировал! — прилетел ответ безотсрочно. 
 
— Хотя бы спросить, куда шёл, а дальше отправить туда же. Это же элементарно, — Шерлок крутил у виска, — зачем сразу в лоб метать г*вном и наживать врагов?! На всех притом! Вот именно, мы все в одной лодке, а дерьмо возвращается бумерангом.
 
— Сопли подбери! Хотя... ты же клерк, — ухмыльнулся Гена. — Что толку, гантельками бицухи сделал, а душа клерка в кишках щемится. Мне в армии рёбра ломали, кости ломали. Я никому не пардонтил и начинать не собираюсь!У меня в жилах варяжская кровь, все по мужской линии вояки.
 
— Если ты хочешь махаться, давай махаться, — Кирилл излагал сдержанно и полновесно. — Просто предупреждаю. Если мы начнём, дружбу это перечеркнёт. Я сказал. Так что подумай десять раз. Я сказал, — повторил он.
 
— Можно тост? — затейливо подняла пластиковый стаканчик Яна.
 
Все перевели на неё взгляды.
 
— За прелести дебилизма, цветущие в театре абсурда! Это прекрасно, — ей хватило космических яиц это сказать? — Просто у меня в роду были мутанты, — очень мило пожала женщина плечами. Про тех ли она роботов? Грёбаный адаптер?
 
— Что? Амфитеатры, цветение? — перекосился Кирилл, задев ядовитым плющом поиска понимания Ксюшино лицо. — Яна, что за бред?
 
Они явно конкурировали за шоссе.
 
— Абсурдизм в природе синергии. Поговорим об этом? Но если придётся, я действительно разорву с тобой дружбу.
 
— Прям напугала, — Света вступилась за своего господина Всё.
 
— Вы что, все с ума посходили?! — не выдержала Таня тонкости льда. — Наезжаете друг на друга, клюёте? Очнитесь, люди! Какая лодка, если вы все в неё дружно гадите?! Стоит ли бояться летящего бумеранга, когда уже по уши в своём?!
 
— Попробую закольцевать дом на электричество, — поднялся с места Кирилл.
 
— Правильно, пойдём! — вслед подорвалась Света.
 
— Это скучно. Сиди, — сказал Кирилл.
 
— Стой, ты что, серьёзно? В одиннадцать вечера, спьяну, после долгой дороги?!
 
— Правильно, нужно сжечь дом, чтобы другим не досталось! — шальнула Таня. 
 
Гробовое молчание воцарилось на  несколько секунд.
 
— Чёрный юмор, — сушайше или сучайше отметилась Света.
 
— У меня, может, тоже в роду мутанты, — беззаветно моргала Таня.
 
Стороны разыграны и определены. Кажется, только Ксюша ещё не примкнула никуда. Абсурд? Да, это был именно он.
 
— Дерево спилили, пора сжечь дом. А потом убить ребёнка, — она сама не поняла, как вышло из её уст. — И мы дружно сделаем чёртов антиплан. Кто сможет таким похвастать?
 
— Убить видавшего виды, креативить так креативить, — вставила Яна.
 
Их фланг стал больше и шире на целую голову, в пересчёте разницы, сразу на две. В пересчёте разницы, они все стали уродами, — по крайней мере, именно такой красноречивый взгляд поймали от удаляющейся пары.
 
— Нас выселят, — заключил Гена. — Выпьем?
 
И он расскажет, в стиле «не поверишь» и «ни за что не поверите», что читал очень много, всего и всякого. Вот кто книжный червь, перевёртыш. Но особенно он проникся мистическими идеями Вадима Панова, «Тайный мир», где люди не люди, а вероятные существа, от эльфов до троллей, с их собственными укладом и кодексом бытия.
 
— Так вот, тот мужик на заправке, которого я, быть может, не совсем рационально отшил, это крысолюдь — таких давить надо. Кто-то думает, что всё именно такое, каким кажется, — но это ещё большее безумие, чем верить в «мифические сущности».
 
— Быть может, он тоже много чего читал, — Яна глядела перед собой. — Мы не знаем. «Крысолюдь» слишком понятно, чтобы быть явным. 
 
— Блин, ну понятно, вы считаете меня фриком, — сказал Гена.
 
— Ты у меня такой романтичный, — слагала Таня, гладя по его рыжему ёжику волос.
 
Ксюша молчала. В её голове крутились слова из песни «Mad Hatter»: «All the best people are crazy».
 
Первые мелкие капли грибного дождя моросили на стол, в тару и на пищу.
 
— Пойдёмте в дом, — предложила Таня, уводя за руку Гену. — Покер?
 
Две женщины оставались сидеть под дождём. Расскажи мне о своём сне, потому что он начинается прямо тут. Ты становишься слабой и ждущей. А я прорежу твою артерию, чтобы наблюдать радуги. Что скрывается под оболочкой твоего абсурда? Мы, и ты, и я, никто не знает мою сущность, но она вряд ли олень. Сколько стоит ошибка? Напугаешься ли ты настолько, чтобы обратиться в беглое копытное, поднимающее пыль, пока не увлажнены отступные? Мокрые ставки, блеф скользок, кто сыграет более тонко? Лучше беги. Те картины, которые ты рисуешь, — ты рисуешь обо мне.
 
— Тебе не холодно? — спросила Ксюша. Яна была в лёгкой ярко-жёлтой ветровке. Ксюша помнила её с забавного случая, когда они, как-то загулявшись, выбирались через забор из запертого парка. Монти летал, а после фразы «надеюсь, нас не заметят» цвет вырви-глаз попал в зону света фар проезжающего авто. В этом была вся Яна. Ходячий позор. Как ей удавалось сохранить радость жизни, как ей удалось зажечь её, Ксюшину любовь, не описывалось никакими сказками. Она влипала во все уму непостижимые истории. Вечно. Не женщина, а чума. И выходила сухой из воды, будто несолоно-непричастно хлебавши. 
 
— Пока не холодно. Но ты права во всём, — сказала Яна. — Я считала, что это какая-то выкройка, типа из журнала «Бурда», какие водились у моей тёти... Что все сотканы по тому же принципу, как я. Но я забыла один момент. Он казался неважным, — заронена многозначительная пауза. — Я — потомственная гадалка.
 
Ксюша внимательно смотрела на женщину. Вплоть до последней реплики. Теперь она хохотала.
 
— Нет, — отмотнулась головой Ксюша в знак отрицания, когда первые приливы смеха таки завершились. — Яна, ты, конечно, идиотка, но ты — не потомственная гадалка.
 
— Да, потомственная, это тебе не хухры-мухры. Ещё я, конечно, мутант. А почему «идиотка»?
 
— Потому что ты умудрилась не замечать мою одержимость шесть долбаных лет.
 
— Так ты это называешь? Одержимость? — женщина махнула в себя содержимое стаканчика. — В чём же она должна была быть заметна? Ты тщательно скрывала.
 
— Ни х*ра. Когда ты заговаривала со мной, знаю, я менялась в лице. Как бы не старалась скрыть.
 
— Ну я не знала, может, ты на всех так реагировала. Вроде нервного тика. Слышала, это неконтролируемо. Вообще ты меня бесила. Вечно докапывалась. Там, где другие проходили мимо. Как сегодня — Кирилл. Но его причины мне понятны. Писаны красным мелом на лбу.
 
— Ты в самом деле ревнуешь?
 
— Да, бл*дь, я ревную.
 
— Не так, как к парням регбистам? Ты вроде была хладнокровна.
 
— Нет, не так. 
 
— Почему?
 
— Потому что ставки стали высоки. И потому что Кирилл — самодовольный гарсон-по-созвучию, возьмите-распишитесь. Умник на коне, на вшивой детской лошадке-качалке.
 
— Самокате? — Ксюша не сразу смекнула про созвучие: — И почему он гондон?
 
— Всё очевидно, — Яна запрокинула очередную рюмашку. — Потому что я жажду опорочить его в твоих глазах, чтобы ты приняла мою точку зрения априори.
 
— Это грязно, Яна.
 
— Отвратительно. Кто сказал, что я должна играть непорочную деву Марию? И потом, тебя заводит, когда тебя ревнуют. У меня просто нет варианта иного расклада.
 
— Ты идиотка. Меня заводишь ты. Сама по себе.
 
— Надолго ли? Как насчёт срока годности?
 
— Яна, ты понимаешь, что ты в ноль?
 
— Да, я в курсе. Я выпила двойную... или тройную дозу. Чтобы ты всё это услышала.
 
— Пьяная женщина — это не возбуждает.
 
— Потомственная гадалка?
 
— Ещё хуже.
 
— Тогда моя фантазия иссякла.
 
— Так скоро?
 
— Нах*й истории, пойду мастурбировать.
 
— Кто тебе разрешит?
 
— Тогда просто трахни меня, ладно?
 
Ксюша смотрела на Яну-лишь-бы дотащить-до-кровати, она бы её всё же трахнула, но вертолёты всему помешают.
 
— Ты идиотка, — в третий раз за вечер повторила Ксения Валерьевна, номинация на самую трезвую этой позднемайской ночи.