Гладь озера расстилалась ослепительно искрящимся ковром. Внутри звеняще студёный, с изгибами черноты. Мотивирующий к резвым гребкам. Мокрый Монти носился на землянисто-травяном берегу и лаял на кидаемый теннисный мяч. Музыка из переносной колонки, что-то из ритмов кардио. На лугу поодаль взбрасывались и опускались клюшки. Ребята нашли пригорок пулять шары. 
 
В паре метров от Ксюши плыла Таня. Они возвращались с противоположного конца, где устроили небольшой девичник. Вне множества глаз Таня оказалась довольно трепливой. Без обиняков, хотя по-нежному, подшучивала над манерами своего мужчины-романтика. 
 
— Бу, сейчас мы им мозги вставим, — уморительно копировала полногрудая. — Потом сидит с ними пьёт. Ну а мне что делать? Грызу огурцы. Тебе хорошо с твоей фигурой, сушки не считаешь. И Яна туда же, откуда у вас, блин, такой метаболизм? Да я готова с бабами спать! По театрам ходить. Знаешь, где уже эти огурцы? — Таня яро сражалась с длинной осокой, приминая место под солнцем рядом с приятельницей. — Зато Геночке хорошо, весёленький, глазки на щёчках, соловьём поёт распевается. Круче только в сказках. Тебе смешно, а я поднимаюсь, прям чувствую, как огуречный сок в желудке плещется. А потом бац, секс! И я такая: «Ва-ау, горец мой!...».
 
— Огненный джекпот! — расслабив плечи после купания, руки на бока, почти не двигаясь, а только отгоняя залётных тваринок, Ксюша обтекала и загорала стоя. — Кульминация вечера.
 
— Какое там! — перестав «отжимать сиськи», «непросушаемые», как она стонала, Таня накручивала повествование: — Начиная с восьми, «пара часиков» перети́кали за полночь. На телеке уже включили эти цветные полосы, в два ночи смотрю, тащат новую бутылку. Фонари погасли, утро! Хоть спички в глаза лепи. Потрясный джекпот. Где ты раньше прыгал, заяц, до того, как обожралась как свинья огурцами? Возьми меня, я вся пылаю!.. Но знаешь, зато не жадный: шубы, айфоны, всё покупает. И не надо упрашивать.
 
— Хорошо иметь дельного отца, — отметила Ксюша.
 
— Отца? Нет, основные деньги не оттуда.
 
— А чем Гена занимается?
 
— Сама толком не знаю. У него постоянно какие-то мутки, то там, то здесь.
 
Женщины немного помолчали, потом Таня сказала:
 
— Мы за вами с Яной понаблюдали: вы мило смотритесь.
 
— Это обманчивое впечатление, — отвечала Ксюша, поведя плечом. 
 
— А КАК у вас?
 
— Ну, как сказать? Мы почти не ходим в театры. Что касается огурцов, если хорошенько промыть, я бы думала вообще о другом.
 
— Ух, даже так?!... — у Тани определённо спёрло дух от неожиданности.
 
— Нет, конечно! Я шучу! — рассмеялась Ксюша.
 
— Да я так и подумала!... Брешу, враля. Именно всё неправильное и представила. Теперь не понятно, кто из нас более пошл?
 
— Тема исторической важности, а я не поспеваю с напекаемой головой. Поплыли обратно?
 
— «Тема для спа», как мы говорим с подругами, — подмигнула Таня. — Поплыли!
 
Путь преодолён. Под коленями пухнут создаваемые выходом во́лны, тут же растекаясь и возвращаясь во всполошенную толщу. Яна в защитных очках продолжала игру с собакой и обычные фразы со Светой. Горячий песок липнет к холодным ступням. Мураши по коже, несмотря на яркое солнце, бьющее в глаза. Подхватив полотенце с красной подстилки, Ксюша ерошила мокрые волосы: она ныряла с головой. 
 
Со вчерашнего вечера, после злополучного кухонного инцидента, Ксюша с Яной вели себя, как ни в чём не бывало. По крайней мере, внешне. Они разговаривали, шутили, улыбались. От поцелуя с Кириллом Ксюша ничего не испытала, но мужчина ей не поверил. Он сохранял абсолютную убеждённость в произошедшей её реакции. Это было странно, смешно и абсурдно. Случился второй короткий поцелуй, в который Ксюша постаралась вложить всю холодность. Возымело обратный эффект. Кирилл уверился в своей правоте лишь больше. В уме не помещалось, как она купилась на его хитрость? Ксюша мучилась вдвойне. Её не больно напрягало, что он вообразил, — её пугало, что взболтнёт Яне. Кем Ксюша предстанет в её глазах? Доступной дурочкой, которую так легко развести? Всю ночь снился мерзкий язык, пихающийся в рот. С каждым разом его обладатель становился грандиознее пакостен и жутчайше тошнотворен. Холодный пот прошибал.
 
Утром, оказавшись на некоторое время наедине с Кириллом, Ксюша, меся тесто для оладушков, отчаянно боролась с соблазном пресечь на корню даже возможность вскрытия правды. В том духе: если хоть заикнётся Яне, он очень пожалеет. Но не разожжёт ли такая горячность и без того раздутые аппетиты? Пока Ксюша пыталась обрести контроль ярости, Кирилл очутился сзади и приобнял её за плечи, сжав их пятернями по бокам. Хотелось развернуться и врезать с ноги. «Ты невероятная», — прошептал мужчина. «Я теряю от тебя голову», — он тёрся носом о её волосы и грузно дышал. Мысли бежали, как скакуны Газманова. Вывод первый: не разожжёт, аппетиты и так дымят коромыслом; вывод второй: физически Ксюша не вырвется из хватки, наступать или бежать надо было раньше; вывод третий: зря убрала по местам помытые ножи. Когда Кирилл ослабил пальцы, Ксюша развернулась. Со всем бесстрастием, на которое была способна, сказала: «Прости, я не заинтересована». Она вышла.
 
Но не спряталась. То и дело Ксюша ощущала на себе липкое воровское внимание. На своей заднице, на своей спине, на своей щеке, на своей шее, на своей груди, на своей талии, на своих ногах. Когда она оборачивалась, Кирилла никогда не удавалось уличить. Он смотрел по сторонам, ругался на камни под ногами, обсуждал чаек. Внимание преследовало сальным сопровождением, пачкая, обволакивая и обесценивая всё, чего касалось. Ксюша не могла ни с кем поделиться, не могла рассказать Яне. Это угнетало. Но пуще душила несвобода. Ксюша не могла думать о Яне в каком бы то ни было интимном ключе, словно скользкие щупальца грозили просочиться в мысли, тронуть самое святое, осквернить нестираемой меткой. 
 
В конце концов Ксюша решила скрыться на другом берегу озера. Лишь там взыграла возвращением безопасность, перерождением — свобода. Ксюша по-новому взглянула на ситуацию. В итоге что Яна сделает, скажи ей правду? Скорее всего, посопит, пофилософствует. Немного поюморит? Но она примет. Рассудит и примет. Возможно, позже задаст порку? При последней мысли у Ксюши томительно заныло внизу живота, а взор приглушило пеленой. Со свежими силами и помимо воли испытывать в себе, на себе, каверзные метаморфозы. Жаркий плотоядный взгляд зелёных глаз, темнеющих от гнева и желания. От одного представления хотелось стонать. Идея с огурцами не показалась столь уж дикой. Таня ничего не поняла, но ей и не надо. Ксюша не представляла, как можно «спать с бабами», — общение было милым и чуждым вместе: они говорили на разных языках. Плыть обратно, а заодно остудиться.
 
Ксюша думать забыла о Кирилле, но по бодрящему пути вздохнула с облегчением, приметив его занятым гольфом вместе с Геной.
 
На берегу Яна, прицепив на поводок Монти, отлучилась от светской беседы. Света, весь день поглядывавшая на Ксюшу с почти нескрываемым презрением, принялась сосать из бутылки воду, аж с хрустом пластика. Хорошо, что их с Таней клетчатый плед поселился в достаточном отдалении.
 
Теперь Яна приближалась к Ксюше. На ней мятые короткие шорты, треугольники купального верха. Последние, да и первые с трудом причислить к одежде. Обозрению осторожные ноги, сбитые плечи и почти дощатого плана живот, до того, что хотелось налить ей миску молока. Её тёплая кожа, под которой незримо творилась горячая и негордая кровь. Пьяняще противоречивая силой-слабостью. Скроенная из немыслимой гармонии несочетаемого. Она не сняла непроницаемые очки. Разглядеть глаза не удавалось.
 
Ксюша и Яна не ссорились. Ксюша поймала себя на мысли, что они никогда толком не ссорились.
 
— Как поплавали? — Яна скромно примостилась на самый краешек их совместного красного покрывала. — У тебя губы посинели.
 
Ксюша укладывалась на живот загорать спиной. Приложившись щекой к руке, она наблюдала снизу вверх за лицом женщины. Ты видишь этот коралловый красный? Он весь для тебя. И не только коралловый. Согрей в миске синий. Монти лизал ягодицу, щекоча бородой.
 
— Вода не август, но я не замёрзла, — Ксюша пыталась отодвинуть от себя настырную морду пса. — Господи, какой же он оборванец. Чумазый, вонючий, весь в какой-то тине... — Ксюша изымала с его шерсти неприглядные находки и откидывала в сторону. Пёс норовил улучить случай сунуть нос к лицу и лизать всеми нечистотами в губы. Хотя по сравнению с Кириллом, это была чистая грязь, истинно эликсир. — Чудовище.
 
— Придём, помоем получше, расчешем, — Яна глотнула из их бутылки. — А тебе надо получше прогреться.
 
Ксюша устроилась в прежнее положение, наблюдая исподнизу-искоса, опорой подбородком о ямку согнутой руки. Решившись, она негромко произнесла: 
 
— Поцелуев вчера было два. Но я ничего не испытала ни разу. Хочу, чтобы ты знала.
 
— Ты шутишь? — если бы не солнечные очки, взгляд зелёных глаз прожигал бы до нутра. Сейчас Ксюша его отчётливо различала даже через цветные стёкла. — С какого рожна их было два?
 
— Так получилось. И ещё кое-что. Кирилл теперь не даёт прохода.
 
— Не удивительно! Я бы тоже не давала.
 
— Да ну? — усмехнулась Ксюша сквозь горечь, ставшей лейтмотивом дня. — От тебя было сплошное ухаживание.
 
— Его тебе нравится больше?
 
— Нет!... Но он не понимает отказа.
 
— Так донеси яснее.
 
— Он думает, что это игра.
 
— А ты играешь?
 
— Нет! 
 
— Чёрт, я уже ничего не разберу, — Яна схватилась за лоб. — Мне надо остыть.
 
Ксюша, притаившись, ждала. Через минуту она произнесла:
 
— Это была ошибка.
 
— Каким п*здатым способом один превратилось в два? Объясни мне.
 
— Да таким п*здатым, что он сказал, мол, повтори, что не чувствуешь. Развёл, короче, а я купилась, как овца, — скороговоркой выпалила Ксюша.
 
— Ты что, дура? Ушам своим не верю!... А ты и давай стараться?! А если бы он сказал «покажи, как не чувствуешь в сексе», ты бы тоже прыгнула?!
 
Ксюша не узнавала Яну. Такого она не ожидала. Только не от неё. Скоп эмоций третировал нервы километрами досады и пригоршней разочарования.
 
— Иди нах*й, — бессильно выразила Ксюша.
 
Яна застыла, словно оглушённая.
 
— Я же тоже могу послать, — проговорила она наконец.
 
— Так пошли! Давай!
 
Кажется, она перекричала музыку. Если бы ребята не покинули пригорок собирать мячи, они наверняка оглянулись бы.
 
— Не ори, — вкрадчиво внушила Яна. — Ты права. Иди нах*й.
 
Сердце падало. Повисла тяжёлая тишина, раскалённая на солнце.
 
— Но сначала ты послушаешь одну историю, если не против, — снова заговорила женщина в очках, не разворачивая профиля. Её тон не изменился. Параллельно она отирала руки влажными салфетками. — Прогуляемся с Монти?
 
Простота бесподобная. Так можно было? 
 
— А как же все посылы? — Ксюша не удержалась от вопроса.
 
— Туда мы тоже поспеем обязательно.
 
Через несколько минут женщины шли по тропинке. За всё время здешнего пребывания, с момента приезда, по округе встретились всего несколько человек. Кем протоптана эта дорога? Монти было без разницы. Он занимался нужными делами, снуя по зарослям.
 
— Однажды со мной стряслось сильное чувство, — начала свой рассказ Яна, закуривая сигарету. — С женщиной намного старше меня. Целеустремлённая, уверенная в себе, стерва. Когда у нас только начиналось, шло своим чередом и не предвещало размолвок, раздался неожиданный ночной звонок. Она сказала: «Ты нужна мне». Эта искра, попавшая в подогретые условия, знаменовала пожар. — Запущена задумчивая пауза. Яна продолжила через секунды сомнений: — Я была на твоём месте, и я точно знала, что ей дать. Потому что ещё до неё была такой, как она, — затяжка, пауза. — Но с ней я узнала всё о желании быть на коленях, и до какой доходит степени, когда тебе рвёт крышу... В то же время, не проходило дня, чтобы мы не слали друг друга нах*й. Мы регулярно ссорились и изменяли друг другу с единственной целью — сделать больнее. Хотя мы души не чаем в тех, кого любим, была в ней одна черта, вызывающая во мне принципиальную непримиримость. Целеустремлённая, уверенная в себе, стерва — слишком резкая, кардинальная, наступающая на живое, — окурок затушен в земле. — В такие моменты она словно показывала мне, какой я точно не хочу быть. И не буду.
 
— Как вы расстались?
 
— А что остаётся после пожара?
 
— Угли? Пепел?
 
— Прекрасный горизонт созидания.
 
Слева от завернувшей тропы, по которой гуляли женщины, продолжились деревья. Справа — начались участки с самыми разными видами заборов. Перекошенные или прочностойкие, ниже или выше, деревянные или железные, с зазорами или сплошные. Дома фигурировали тоже самые разные, от кирпичных-каменных до лачуг, а подчас вовсе недострой, наскоро залатанный политиэлиновой плёнкой, плотные слои которой помрачнели от старости. Все здания и заделы сейчас выглядели пустующими, лишь вдали среди крыш струился в небо дым, напоминая, что редкий люд здесь всё же водился. 
 
— Зачем ты мне всё это рассказала? — Ксюша остановилась, всматриваясь в Янино лицо, одухотворённое её пресловутой вселюбовью. — Ты больше не испытываешь огня? Жалеешь о том, былом, упущенном? Хотела бы окунуться туда? — Внутри всё искажалось от боли и бессильной ревности. — Доносишь мне, маленькой-несмышлёной, насколько я не достаточна по сравнению с чувствами потрясающей силы? 
 
— Ты только это услышала? — очки взвелись поверх головы. Солнце не совершало привал, и Яна жмурилась с непривычки.
 
— А что я должна была слышать? Что ты сожалеешь о посылах? Потому что боишься шаг сделать из-за прошлых травм?! Так Я тебя послала. И поделом. Может, ты за это извиняешься?
 
— Я не хочу с тобой ссориться. 
 
— А я хочу! — Ксюша чувствовала, как её переполняет от невыразимых эмоций, застрявших крючком в рёбрах. Она всё от неё проглотит? Даже это, саднящее в грудной клетке?
 
— Прекрати драму, — Янины слова сливались с Ксюшиным шквалом:
 
— Может, я должна была услышать, что после нас останутся угли и пепел? Или и того не останется? Потому что не было пожара. Нах*р мне горизонты, Яна!?
 
— Пройда психованная, — цедила Яна, обматывая поводок о первый ствол, а на обратном пути как будто завязая кроссовкой в ближайшей ямистой западне?
 
Не имея слов, Ксюша наблюдала происходящее с всё более шокирующимися глазами, в которых замер бесконечный WTF. Может, Яна сейчас ещё с деревом пообнимается? Отличный же момент.
 
Ксюша ступила, возвышаясь ростом, предоставила в распоряжение руку помощи. Поддержка использована без заминок. Прикосновение окликнуло шифры тепла, прошедшие магнетическим током по магистралям жил, добравшись до нечувствительного остова и тронув его забытьё.
 
— Помпеи в суп попали, знаешь такое ненастье? — вещала Яна.
 
— Даже не догадываюсь клювиком, — сухо ориентировала Ксюша, ненавидя разом уроки истории и поговорки. — Главное, не споткнись назад о коряжку.
 
Взгляд цвета милитари проходил по её губам, спускался ниже, по груди, по животу. В нём отражались толкучие мысли, короткие вспышки калейдоскопа разнородных реакций, солнечные песни, узористые фрагменты искусствоведческих галопов. Сама его выразительница не производила никаких движений, никаких слов.
 
— Иди домой, Яна, и захлопни за собой дверь, — горько пробормотала Ксюша, не способная на громкость от кричащей обиды.
 
— Там не будет от тебя покоя, даже если ты уедешь за тридевять земель, — сказала Яна. — Сколько бы засовов я не повесила, они не помогут. Ты прокралась тогда в офис, как вор с отмычкой, и украла моё сердце. Тили-тили, трали-вали. Ты говоришь, тебе не нужны горизонты? — губы скривила едкая усмешка. — Именно за ними ты пришла тогда. Формат а-три.
 
— Что? — не поняла Ксюша. Голос звучал глухо.
 
— Формат а-три книг по искусству, с плотной глянцевой бумагой для качественной печати. А на их стопке ты — голая на четвереньках, прилегая животом, — дремуче неспешно и убийственно хрипло излагала Яна, словно укачивая на волнах, только с каждым переливом интонаций становилось мучительнее не до сна. — Лелеющая раздвинуть границы мышления новыми значениями и объёмами вроде... Хм, какое слово могло бы быть достаточно забористым для кисейной девочки?... «Трансцендентность». — Прозвучало выстрелом в распахнутые зрачки. — Вполне. — Одобрила Яна исторически удачную меткость, возобновляя накат витиеватой композиции: — Затирая шероховатую обложку жаждой знаний, не обходя углы и помехи, кропотливо изучающая полотна Босха посреди комнаты с белыми стенами. Особенно действенны живописные розги для пущего освоения материала... Ты не любишь горизонты? Но разве не их ты пытаешься всегда открыть?
 
Ксюша млела от одного только голоса, а иллюстрация каверзно трогала и переигрывала струны внизу живота, тугие, как канат. 
 
— Или тебя поставить на колени, — сбивающимися аккордами уцепилась она: лучшая защита нападение. И выбран наиболее брезжущий потенциал.
 
— Ты и так имеешь меня, когда и как хочешь, — напомнила Яна. — Не получится упрекнуть в отсутствии энтузиазма или запретах.
 
Оборона желанно смята, и была ли? Ксюша, казалось, в тумане видела следующие события. Какие-то слова, не имеющие главной роли; какие-то ракурсы, раскрывающие кокон косвенностей; какие-то касания, движущие в ней пластилин. Почему и как оказалась спиной к Яне, и две руки женщины с обеих сторон в трусах ласкали с уверенностью давней любовницы. Ксюша и хотела бы убрать немного собственной обильности, но сочилась только больше. Яна сзади дышала страстно, лишая рассудка.
 
— Ты нужна мне, — шёпот прокатился возле самого уха.
 
— Точно? — дыхание затаивалось, и Ксюша острее ощущала ход пальцев внутри и снаружи. Тело непроизвольно подлаживалось, одновременно превратившись в слух.
 
— Разве я бы делала это, посреди деревни, при белом свете, в любой момент увиденными — с кем бы то ни было другим?
 
— Не делала бы?
 
— Нет, любимая, — слетало ласковым дуновением, как флейта для души. — Не возись, пожалуйста, прижмись попкой и застынь. Чтобы хоть издали не сразу маячило, чем мы занимаемся... Или просто стоим.
 
Ксюша повиновалась, дурманясь новыми туманами. Застыв в их зияющем действии, ощущала эхо по всему телу.
 
— Мы могли бы за деревья или дальше... — у неё пересыхали губы, пропадала нормальная речь и путалось в голове.
 
— Куда? Там почти болото, а с деревом кусты: ветки и колючки, — я боюсь за твои голые ноги.
 
— Ты понимаешь, что прямо через сетку забора я смотрю на поле с чьей-то картошкой? — нежно бормотала Ксюша, отдаваясь противоречию пейзажа, смешиваемого во внутреннем взоре со звенящей пеленой. — И её кто-то посадил,... о-окучил.
 
— Да... Ты нужна мне, как никто и никогда...
 
— Повтори.
 
— Ты нужна мне, — вливается речью. — Как никто и никогда... Я хочу с тобой пожар.
 
Гудело всё тело. В голову лезли немыслимые шарады, сотрясая бурными красками. Картины Босха и Брейгеля растекались и смешивались с произведениями Дали. Ты видишь красный? Чёртовы портреты маслом кисти Возрождения, — вдруг по-валетовски и дамски — оживающие в клубном угаре при свечах, — шестёрка, шестёрка, туз, — путали карты подарков. Мона Лиза, пританцовывая, улыбалась. Тут же плыли крылья на фоне бескрайне голубого неба, студёно-жаркого, взбивались в тесте оладушков, поглощаемых на завтрак за тёплыми щеками. Лепестки картошки щебетали постерами и типографикой, тянущимися осалить цветами и буквами. Фазан счастливо купался в супе радуги. Ксюша пыталась вызвать в себе более сексуально конкретные образы и воспоминания, но тщетно. Те растворялись, не успев набрать сюжет. Гудок. Резиновый, от старого велосипеда. На гудке посаженный медвежонок с клетчатым сердцем. Кружила флейта, зовя в странствие. Привиделся даже незавершённый рекламный опус с последнего проекта. Умри или беги, завуалированное в «замри». Ксюша никак не могла сконцентрироваться и найти заветную тропинку к кульминации. Она умирала, населённая звучащими картинами. Парящий невесомый мост в тумане нигде не начинался и не заканчивался.
 
— Я так не могу, Яна... У меня в ушах шумит... Мне нужна порка или хоть что-то... Слишком перевозбуждена, я не смогу кончить... — сдавленно сообщила Ксюша.
 
— Это не требуется.
 
Отчаянно нужен хоть кусочек боли. Даже если от собственных рук:
 
— Можно мне поласкать свою грудь для тебя?
 
— Нет, — любовный шелест отказа режет хуже ножа. — Нельзя... И это не поможет.
 
До безумия, до потрохов. Изводиться. Но действительно, вряд ли здесь помогло бы хоть что-то...
 
— Ты ведь согрелась? — заботливо поинтересовалась Яна несколькими минутами спустя. Она рассматривает Ксюшины губы, нежно их целует. Женщины уже напротив друг друга, лицом к лицу. Ксюша так и не получила кульминации, лишь раззадоренная. Но видимо, и не основная цель.
 
— Ты за этим меня сюда привела?
 
— Я не могла оставить тебя там, не так. История показалась не таким уж плохим основанием и довольно уместной. Но я не думаю и не думала о ней.
 
Ксюша приподняла брови. Либо эта женщина была гениальна, либо ей помогала настолько простая и хитрая сила случайного наития, что хотелось одновременно смеяться и плакать.
 
Тем временем Яна, изменившись в мгновение ока, выглядела невероятно серьёзной. Не говоря ни слова, она взяла Ксюшину руку и направила себе в шорты.
 
— И так постоянно, — прозвучало проникновенно и надсадно. — Я думаю о тебе.
 
Ксюша исследовала взглядом глаза женщины. Ранимые и властные, чувственные и откровенные. Яна приказала:
 
— Протри там языком, что натворила.
 
Ксюша подмостилась исполнить, расправляясь с тканевыми преградами. Внизу живота у неё творился новый коловорот дикой пульсации. Ксюша увлеклась бы дальше, но действие завершено, минула лишь вереница слышных выдохов.
 
— Из-за тебя, бл*дь, постоянно приходится менять трусы, — сообщила Яна. Она помедлила, наблюдая помешательство Ксюшиного взгляда, и всё же принялась застёгивать ширинку не совсем слушающимися пальцами. — Пойдём? Монти, ты тоже? — пёс вилял хвостом и лихорадочно задышал, высунув язык. Всё время он сидел со скучающим видом на траве. Теперь выказывал всяческую готовность к прогулке.
 
Ксюша поднялась. Бешено колотилось сердце и подгибались ноги. Пальцы уцепились в решётку.
 
Спустя два часа в сумраке комнаты Ксюша пристально и неотрывно смотрела за неторопливыми манипуляциями с крепежами. Яна сказала всего два слова:
 
— Давай, шлюшка.
 
В одну минуту Ксюша сняла свои шорты, подошла и повернулась задом, прогнувшись над кроватью. Вполоборота из-за плеча наблюдая за лицом женщины и помогая своей рукой, она принялась делать то, о чём думала безустанно последние два часа. Выждав изрядную передышку, Яна подалась навстречу, знаменуя начало зияющих горизонтов.
 
***
Поздний вечер, танцевальная музыка, послетрапезный стол под звёздным небом. Ксюшу переполняло чувство, очень похожее на окрылённость. Пьянящее без вина.
 
Шибкий стук ног о ступеньки. Свет из распахнувшейся двери с одёрнутой шторой. Дом замер, укрыв под своим покровом сутулистую женскую фигуру. В ней трудно было узнать Свету.
 
Ксюша направилась за ней. Музыку выключили.
 
— Что случилось? — растерянно поинтересовалась Таня, застывшая в дверях.
 
Света сидела в дальнем углу старенького дивана и закрывала раскрасневшееся лицо ладонями. Постепенно кухню заполнили все. Немо ожидающие на своих позициях, несколько дистанцированно, давая пространство.
 
— Этот хмырь... — наконец выдавила Света, судорожно втягивая воздух. — Дегенерат с заправки... Трогал меня!... Хотел изнасиловать!...
 
— Вот м*дила, — прорычал Гена. — Сразу надо было давить гада.
 
— Ты ведь улизнула, цела? — Ксюша села перед пострадавшей на корточки, искренне сочувствуя. Она знала, каково это. Несколько раз знала.
 
— Цела-а?! — зашлась гневным рёвом Света, и взгляд ненависти вцепился в Ксюшу. — Да бл*дь, тебя бы лапал этот ублюдок!
 
Следующее было вспышкой. Ксюша поднялась с корточек. Её рука врезалась и проехалась по лицу Светы, не разбирая углов и линий, хлёсткой оплеухой.
 
— Ты что-о?! Сука бешеная! — возопила потерпевшая.
 
Новая пощёчина вписалась ощутимо, и Света схватилась, словно защищаясь, за место неоценённого ущерба. Всхлипы жалобного плача. В это время Кирилл стоял неподалёку. Он не шелохнулся, наблюдая без вмешательств.
 
— Во-первых, ты испортила мне настроение, и я больше не хочу с тобой говорить. Во-вторых, — Ксюшин тон, вначале взвешенный и холодный, сменился на хищнически-зловещий: — если ты ещё раз назовёшь меня бл*дью или чем подобным, я выколю тебе глаза твоими же щипчиками, которые ты вечно оставляешь, где не попадя, — сказав это, Ксюша спокойно отошла в сторону.
 
— Ты пень? — прошипел Гена Кириллу. — Утешь свою женщину!... — Рыжий заговорил громче, присаживаясь к несчастной: — Ну, ну! Не торопись... Нужно поплакать, поплачь. Мы все здесь. Переживаем, болеем за тебя. Как сможешь говорить, расскажи, как было? Как ты вырвалась?...
 
Ксюша удалилась за дверь. Она прилегла лопатками к стене дома, скрестила на груди руки и смотрела в чернеющую синь, пестрящую огоньками звёзд. Через некоторое время к ней присоединилась Яна.
 
— В итоге, хмырь был не один, товарищ его отвёл, — заняв аналогичную позу рядом, доносила последние известия. — Если бы не это, кто знает, как бы всё закончилось... Ну что, плачет бедняжка. Кирилл повёл её в комнату, утешает. Сильный стресс на неё, конечно, свалился. Никому не пожелаешь.
 
Ксюша продолжала смотреть на звёзды. Она не испытывала никаких угрызений совести и даже не представляла, как может быть иначе. Пуще того. Света и всё, с нею связанное, уже не волновало абсолютно.
 
— Я не пройда, Яна, — Ксюша нарушила тишину, где роились лишь стрекот да неуловимый ночной гул. — Возможно, раньше были игры... Но они закончились.