Кровь была повсюду. Залиты грязные одежды мужчины; жухлая скошенная трава, на груде которой он завален; земля рядом с обшарпанными ботинками. В свете луны — словно в мрачной мешанине замершего танца. Который только начинался. В чернильной краске обмокнуто изящество рук стоявшей. Где-то размазано, где-то доходя до локтя. Алый оттенок отчётлив в обширных пятнах и мелких крапинках на белой футболке. Штаны побочно помараны в потасовке. Одинокая струйка крови на скуле обветривалась и застывала, играя в кошки-мышки с ракурсами знакомого-неузнаваемого. Линии бровей раскинутыми крыльями, большие сумрачные глаза, белёсая нежная кожа пьянящих очертаний. Мягкие и твёрдые изгибы, стыкуясь и переплетаясь в альянсе изысканного и порочного, художествовали сами по себе. Это была по-прежнему очень красивая женщина. Будничная в кровяной ночи. Неотразимо ужасающая невольным восхищением.
 
— Надо вернуться в дом, чтобы успокоить ребят, — произнесла Яна. Перед глазами у неё стоял племянник. Со взглядом птицы с перебитыми крыльями, без лица. Она не могла допустить такого с Ксюшей. — Подняли тревогу или в скором времени...
 
— Думаешь, им надо сказать? — вопрос с ощутимой ноткой напряжения.
 
— Сделаем вид, что устали, — продолжала Яна. — Дождёмся, когда уснут, захватим простыню и лопату.
 
Казалось, дыхание с облегчением. А вслед даже юмор, впрочем, резонный:
 
— Ты споёшь им колыбельную? Потому что не все сразу захотят спать.
 
— В крайнем случае, вылезем через окно.
 
— Главное, не надевай жёлтую ветровку.
 
Яна думала только о том, как бы незаметно переодеть Ксюшу, смыть кровь с её тела. Неужто важен подбор нарядов? Сарказм прозвучал гробовым тоном:
 
— Да, накрашусь, надену платье, каблуки и поверчусь перед зеркалом.
 
— Ян, я просто сказала: не надевай жёлтую ветровку. Она вырви-глаз какая яркая.
 
Яна моргнула. Спустя несколько мгновений сообщила:
 
— Я надену зелёную рубашку, она тёмная.
 
— Это была самозащита... — тихо донеслось с мягких губ.
 
— Инсульт, — переиначила Яна, сражаясь с импульсом обнять, прижаться, укутать, словно ещё могла дотянуться до хрупкого тела. Не хрупкое. С кровяным пятном на всю футболку. Никогда не было хрупким. Демоны вышли наружу, и от них не скроют любые стёкла очков. Не видеть. Не получится. «Кто-то из двух должен остаться в чистом, чтобы вынести одежду другому». — Было очень мерзко?... — Яна кивнула в сторону хладеющего трупа с расстёгнутой ширинкой, что являл чрезвычайно странное зрелище. Он до сих пор был с приоткрытыми глазами, взирая в пустоту, на двух женщин. Исходил прежний смрад, но Яна его почти не чувствовала. Она различала другой запах, который даже не пах.
 
Где начиналась пустота? Была ли она там, в замерших зрачках, или им, зрачкам, наоборот, открылась пустота здешняя, среди деревьев, заборов, случайного ложа из сорняков и веток? А может, прошёл лишь миг, не самый удачный, от первого новорожденного крика? Как и Янин племянник, этот мужчина бегал мальчишкой со своими надеждами и ожиданиями к жизни. Он теперь снова младенец, ведь длина всему мгновение.
 
— Кажется, на днях мне снился его язык в кошмаре... — тем временем звучал ответ. — Ты точно уверена насчёт лопаты?
 
Если бы Яну спросили, хочет ли она от Ксюши чувственного раскаяния, до меры «уж лучше бы изнасиловал», или предпочтёт её абсолютное хладнокровие в духе «я могу убить всякого и бровью не поведу», — она не могла бы сказать. Не словами. Не вслух. Не в разуме. Но весы, где на одной чаше помещалось Ксюшино не-страдание, включая моральное, неуклонно кренились именно в ту предопределённую сторону. Даже если это одновременно значило, что Яна никогда не сможет быть с ней вместе. Не с таким человеком. Но сейчас она готова делать всё, чтобы его уберечь, укрыть. 
 
Наивный приступ законности без представления последствий чреват горькой платой, — и всё же решение будет только за Ксюшей.
 
— Классическая самозащита — ткнуть куда попало и бежать, — безрадостно толковала Яна. — Каждый следующий удар после первого требует новых доводов и веских оснований. Сколько, говоришь? Семь, десять?...
 
— Да, видимо, я азартная... — пространное определение с мягких уст. — С другой стороны, ведь не двадцать!
 
— Стакан наполовину полон? — чуть не осела Яна там, где стояла. — Я просто не вижу, как он полон... Может, он видит?... — женщина трагично скосила в направлении мёртвого собеседника. — Давай спросим?
 
— Возвращаясь к лопатам: канава будет не лучше? — невозмутимость святой простоты. — Их тут много.
 
Яна уже не моргала. Видимо, начинала привыкать.
 
— Нет, не вариант, — тускло опровергла она. — Я уже думала об этом. Всплывёт, а если с грузом, вода начнёт гнить. Могут обнаружить быстрее. Лучше в землю. Где-нибудь в нехожем месте. По-моему, даже знаю такое... — пёс растянул поводок, расходуя на куст, кажется, новый приток и напоминая о времени. — Да-да, Монти, сейчас уже идём, — женщина обратилась к Ксюше: — Нам пора.
 
— Мы оставим так?
 
В белом свете луны загорало по-прежнему бездвижное тело.
 
— Не похоже, чтобы он куда-то собирался. Думаешь, налить ему апельсинового сока, чтобы не было скучно?
 
— Например, прикрыть? — предложила Ксюша.
 
— Да, точно, ты права.
 
Женщины слаженно принялись за работу, вытаскивая копны травы, колючих сорняков и навешивая поверх. Перед тем Яна поместила рулетку поводка на землю, придавив подошвой.
 
— Он начал коченеть? — раздалось удивлённое. — Так быстро?
 
Действительно, раньше как будто обмягчённое под кожей, — теперь наощупь чувствовались определённая тугость и затруднение в передвижении. Яна сама не разбиралась, но и ей показалось, что рано.
 
— Надо положить его ровно. Заранее: как будем нести, — Яна попыталась закрыть мужчине веки. У неё получилось. Она застыла, словно в трансе, наблюдая, как веки очень медленно поднимаются вновь. Это не было реакцией живого организма. Просто кожная ткань с редкими русыми ресницами приподнималась, пока не достигла положения чуть ниже прежнего изначального.
 
— Ты можешь поцеловать его в лоб, — разрешение заботливым голосом возле. — Я не буду ревновать. Мы не торопимся.
 
Через несколько минут сельская дорога, повороты среди немых домов, заборов, деревьев. Тени, тени и тени. Разных форм и характеров. В канаве сполоснуты руки, омыты с тиной и водорослями. Встревожено отпрыгнула лягушка. 
 
Ребята на кухне встретили радостно, они действительно намеревались на поиски. Яна была немногословной и ничего не поясняла, кроме того, что гуляют, быстро зашла в комнату, взяла кофту и спрятала в ней чистые штаны. Вопросы не успели полностью развернуться, оседая всплеском на плечах, а там уже калитка и укромная тишина. Есть несколько минут, пока ребята придут в себя и созреют к тем или иным решениям.
 
— Не спеши, — задержала Ксюшу перед входом в калитку. Монти ничего не понимал: то ли в дом, то ли приключения дальше. Он ожидающе фланировал по периметру в пределах длины поводка. — Мы любуемся звёздами.
 
— Да. Красивая ночь.
 
Небо было особенно ясным, торжественно глубоким и безмятежным.
 
За ними никто не высунулся. С криками, нравоучениями или по банальному любопытству. Когда женщины вдвоём вошли на кухню, ребята допивали чай и собирались спать.
 
Яна с Кириллом подымили на крыльце. Хозяин закончил раньше и пожелал спокойной ночи. Гена возвращался от калитки. Проверял засовы.
 
— Все, как говорится, взрослые, — заронил он к Яне. — И вы отдаёте себе отчёт о рисках. Просто будьте осторожнее с ночной романтикой, хорошо? Хотя бы предупреждайте, куда, на сколько.
 
— Да, — Яна чуть не назвала «папочкой». — Спасибо... Разбудить тебя часика в три ночи?
 
— Вы не нагулялись?
 
— Женщины вообще существа непредсказуемые.
 
— Слава богу, моя не такая! — Рыжий усмехнулся и помотал головой. — Нет, не буди меня. Хорошо, что у нас не с вами смежная комната, а с Кириллом и Светой... Ушли, испарились. Даже не понятно, то ли бежать что-то делать, то ли не мешать... У вас, что ли, тёрки какие?
 
— Я вряд ли смогу оставлять подробные записки, — уклончиво сообщила Яна. — Если что, не переживай, ладно?
 
— Ладно. Приятных снов, — раздался увесистый шлепок. — Комары — звери!...
 
Спустя полчаса Яна и Ксюша в ночи вылезали через окно.
 
— Я не понимаю, что за хрень, почему нельзя в дверь? — шептала свесившаяся Ксюша. — Лезь в окно, лезь в окно... И я, как идиотка, лезу, руки корябаю, — ступни приземлились в траву: глухой шмяк.
 
— Потому что твой Ромео рыщет там по углам в ожидании неприкрытых ножек, — шипела на Джульетту Яна. — Принимай Монти.
 
— Он не мой, я не выбирала... А Монти зачем? Можно в комнате запереть.
 
— Чтобы он скрёбся и перебудил весь дом? Нет, лучше с нами. Вообще молчи, позже обсудим.
 
Место, которое Яна предполагала для закопки, оказалось не самым удачным. Недалеко от него проходила тропа, и изменения в ландшафте были бы заметны. В итоге, женщины нашли более укромное, спрятанное за деревьями — лысый без травы «закуток». Рядом был заброшенный участок, одна граница которого не имела забора и вела прямо в лес. Грибникам не разгул. А если наткнутся, могло создаться впечатление, что хозяин сам наведался и что-то копал, ничего подозрительного. Тот, в свою очередь, вряд ли грянет в ближайшие сроки. Однако не совсем его владения, лишь вплотную.
 
Копать было тяжело. Почва подавалась трудно, хоть и содержала рыхлую примесь. До этого женщины несли-тащили, так и сяк, спотыкаясь, завёрнутые в простыни килограмм шестьдесят или больше. Четыреста-пятьсот метров околистого пути с препятствиями да с неудобной ношей, норовящей выскользнуть из рук, — неимоверная дистанция. Пёс путался под ногами, усложняя квест.
 
В сени деревьев, в нетронутом месте, не видно ни зги. Фонарики мобильных помогли наскоро изучить. Ободряла мысль, что заброшенный участок был обозрим ещё раньше, при дневном свете, и его отчуждённость — не уловка ночных миражей.
 
Бренчала, лязгала, хлюпала лопата, долго ли, коротко ли нарушая тишину. Наконец, яма выкопана, и ноша в последнем пристанище. Несмотря на садовые перчатки, мозоли начинали проступать.
 
— Если б знала, что такая морока, десять раз бы подумала, — набросив порцию земли, Ксюша сделала передышку. Весь процесс они с Яной сменялись по очереди, но под конец краткие перерывы возникали всё чаще. — Только не прими на личный счёт, ты весёлая, мне с тобой всё занимательно. Но в следующий раз надо ограничиться одним метким ударом.
 
— В следующий?
 
— Я же шучу! — с милым озорством журила Ксюша, примирительно добавив: — Не удержалась от искушения... Не делай такое траурное лицо — плакать хочется.
 
Казалось, в ней не было и крупицы злого умысла. Откуда же колосья бьются чуть не по самое звёздное небо.
 
— Ты не видишь моего лица, — отрицала Яна.
 
— Вижу.
 
Тишина и снова дело лопаты.
 
— Я жалею, что меня не было рядом, — проговорила Яна.
 
— Я боялась за тебя... — риторический вздох. — Возможно, ты бы только помешала.
 
— За меня? Со мной же Монти.
 
— Прости, Ян, но по полуночи он не превратился в овчарку. Ни до, ни после. Если что и сможет сделать: напугать своими лохмами до смерти? Да, Монти? Всех напугаешь, всех спасёшь?
 
Заслышав знакомые интонации, пёс кратко качнул хвостом. Он всё ещё настороженно себя вёл, но чары коснулись его. Ещё немного и будет самозабвенно лизать в губы.
 
— Ты ведь сама его заманивала?... В тот тупик из заборов, — у Яны вдруг появилась зыбкая догадка. — «На живца»... Ты вела его туда и хотела, чтобы у тебя не осталось выбора... Ты хотела тот момент, который всё определит и всё решит. Пан или пропал. И ты готова была рисковать, поставить на кон с возможностью неудачи... — женщине страшно было вообразить исход всего, что крылось под словом «неудача», — высокую ставку. Вот только парень не знал, что играет на свою жизнь... Зато ты знала, прихватив прочный острый нож.
 
— Wow... Звучит волнующе.
 
— Ты ведь его заточила, да? — Яна показала надрез на кончике своего пальца.
 
— Ты там какие-то жесты выделываешь? — вглядывалась в темноту Ксюша.
 
— Ну ты же у нас во мраке зрячая.
 
— Не вредничай, посвети фонариком. Надо было свечи взять.
 
— Да, вино, пару бокалов и финские колбаски, — дополнила Яна. 
 
Тем не менее перевела один из мобильных от ямы к своему пальцу.
 
— Достаточно было лёгкого касания, — рапортовала она.
 
— Мы же выкинули нож.
 
— Да, он в канаве, — в медитативном трансе Яна зачем-то потрогала лезвие перед выбросом. — Но сейчас я ломаю голову: неужели у нас были такие острые ножи? 
 
— М-м, как пикантно: что же там было?... Какая разница, Яна? — тон обернулся серьёзным и тонко-холодно нажимистым. — Я защищалась, он нападающий.
 
— Да, — лаконично подтвердила Яна.
 
— Продолжим в детектива после? — Ксюша вручила ей лопату. — Обещаю во всём старательно признаваться под долгими изощрёнными пытками... Лишь бы тут управиться до утра, и чтобы силы остались.
 
— Если ты планируешь... Нет. Я не в настроении.
 
— Ты же говорила «постоянно»... — напоминание не в бровь, а в глаз. — Тебе просто надо посмотреть за ширму своего траура. Это преступное ханжество. Сегодня на самом деле очень красивая ночь. Ты не можешь этого не видеть.
 
— Она на самом деле очень красивая, — не могла не признать факта Яна. — Безумно красивая ночь.
 
В конце концов две женщины возвращались измождённые. Одна мысль: «скорее переодеться и лечь в кровать». Невзирая на все задумки аккуратности, обе были несколько перепачканы, а особенно обувь. Их зажрали комары, и они уже перестали чувствовать укусы. Неведомо какие силы сейчас влекли ноги по дороге. Когда женщины ступили на поворот к дому, намечался рассвет. Он брезжил хрупкой прозрачной подсветкой с дуги горизонта, ещё совершенно незрел и без первых признаков откровенных лучей. От дома валил густой чёрный, вперемешку с белым, дым, теряясь во всё ещё иссиня тёмном небе.
 
— Кидай лопату, — видимо, Яна сказала слишко резко, и утварь, как неслась, так и завалилась им под ноги. — За куст же!... — она схватила за дверко и швырнула что есть мочи. Мочи не было, и лопата залегла-притулилась в ветвях.
 
— Это п*здец, — только и вымолвила Ксюша.
 
К ним бежал Кирилл, весь мокрый и растрёпанный, без портков в трусах и майке, с возгласами «живы!». По лопате точно некогда. Женщины не успели опомниться, их зажимал в тесных тисках татуированный потный пахучий горячий, в одежде, пропитанной водопроводным хладом, плачущий мужчина типажа пылкого мачо, без разбора расцеловывая в щёки и губы.
 
— Господи, живы!... — он даже не смахивал сочащиеся слёзы, втягивая благодатный воздух.
 
— Мы всё! Думали, вы там, — Гена подоспел с пустым ведром. — Лезли в окно, а там уже не влезть. Огонь адский! Тушили, как могли — что мёртвому припарки.
 
— Что вообще случилось-то? Как? — Яна вопрошала за двоих.
 
— Ка-ак? — рыжий истерически усмехнулся. — Как? А что свечи, а что газ, а что проводка на клочке изоленты, а бензин чуть не по центру. А хрен знает, как! Вот так вот! — он изобразил припляс с ведром. — Если б Таня не захотела в туалет среди ночи, вообще бы все сгорели... Кирилл, ну хорош уже, отлипни! Дай мне обнять.
 
— Это всё огурцы, — вставила Ксюша, сцепленная в новом тепле сердечности и гибко невзначай отводя подальше от куста.
 
— Что? Какие огурцы? — не понял Гена. 
 
Кирилл, пригнувшись, фоново лопотал, ероша и взбалтывая шерсть вместе с кожей пса. Раньше он не уделял ему никакого внимания.
 
— Хорошо, что Таня, говорю, огурцы любит, — сообщила Ксюша. — Может, потому в туалет захотела.
 
— Да ну, ты что? Она их не любит. Ест, правда, постоянно...
 
Дом, по ближайшему подходу, был охвачен неподступным пламенем. Пышущий температурой жаровни. Света и Таня, выезжающие на машинах, по пути, высовываясь из окон, присоединились к акции приветствий. Здесь были все. Сосед помогал. И даже его жена. Все выражали облегчение и радость. Яна и Ксюша взялись за вёдра, но Гена подал знак не надрываться фанатизмом. Зачерп неполный. Кирилл лил из шланга — не особо тушило.
 
— Пожарным уже звонили? — спросила Яна по пути от канавы. Ксюша исподволь скралась из поля зрения, забрав поводок.
 
— Да. Дохлый номер, — просвещал Гена сжато и конструктивно. — Деревянный дом может сгореть за двадцать минут, этот хороший — чуть дольше. Явятся непонятно когда. Я не знаю, на что Кирилл надеется, пусть льёт. Казался смысл, когда думали, что вы там. Соседский шланг не дотягивается, по старинке с вёдрами... Машины отгоняем, иначе пекло заденет, слишком близко. Сначала вывели только из ворот, потом поняли, что для пожарных надо дальше по дороге: не развернутся.
 
— А как Тойоту завели? Ключи-то в комнате, — Яна вспомнила, что все ключи в комнате, заодно квартирные.
 
— Я Кириллу, оказывается, оставлял на какой-то пожарный второй комплект. Сам уже забыл. Вот тебе пожарный!... Хорошо, что он не снял со связки, а то бы с проводками маялись.
 
Яна «на какой-то пожарный» оставляла квартирные ключи сестре и понимала: здорово, что именно так.
 
— Я спрятала лопату, — шёпот сзади у виска.
 
— Огурцы?!... — оглянувшись, подначила Яна почти беззвучно, а скорее мимикой.
 
Ксюша поджала губы и повела глазами, мол, а что надо было?
 
В общей сутолоке на них не обратили внимания: в чём они, насколько заляпались; на лопату, застрявшую в ветках куста, прямо или криво перед глазами. Прижимали и лобызали, не думая, с чем женщины ночью связаны. Это было мудрёное чувство. И всецело отошло на второй план, вдруг перекроив, перекрыв масштабом нового происшествия. Сажа, к тому же, ретуширует и замаскирует землистый колер.
 
— Ну что, дерево спилили, дом сожгли, — Гена встал, наблюдая кострище. — Осталось убить младенца. Или как его там, поношенного?
 
— Видавшего виды, — цитируя, поправила Таня. — Кошмарный пожар...
 
— Почему именно с нами? Как всё восстанавливать?... — ужасалась рядом Света. Её словно не покидала вера, что кострище как-то замрёт на текущей точке ущерба.
 
Ксюша и Яна молчали.
 
— А вы где, девчонки, бродили? — спросил Гена.
 
— Труп закапывали, — житейски обмолвила Яна. — Что ещё можно делать ночью в деревне при свете звёзд?
 
— Топор войны, что ли?! — хмыкнул рыжий. — Было такое, знаем. Носился, только и делал, что закапывал. Пока радость свою не встретил. И отпала надобность что-то закапывать, — Гена чмокнул в волосы прильнувшую к нему Таню. — Свечи, бутылочку вина, небось, брали? — лукаво скосил Соболев-младший.
 
— И финские колбаски, — дополнила Ксюша.
 
Кирилл наконец оставил шланг, подошёл и крепко, будто оборонительно, обнял Свету. Они выглядели странно счастливо в разделяемом ненастье.
 
— В покер поиграли, — резюмировал Кирилл. — Вина, жаль, не попили. Простите меня.
 
— Сгорели пики... — проговорила Яна.
 
— И бубны, и трефы...
 
Огонь не унимался, с пламенной силой пожирая стены, на которых давно забрал шторы. Он неистовал в своём стихийном превосходстве, не церемонясь с робкими людскими надеждами, ожиданиями и мечтами. Неусмиримый, забирал своё по праву. В жаркое горнило вмещал древесину и декорации. Буйствовал, одержимый, без просвета и жалости. Совокуплялся со всем, что попадалось на пути, поглощая. Черепица, крыша, чердак. Они валились, подкошенные его неостановимым напором бесконечных языков. Лишь клубящийся дикий дым происходил от неугомонного танца. Огонь был совершенно эпический в своей первозданности. И таяли перед ним слова, и таяли нерифмованные строфы всяких переживаний, неясной тоски, невыраженных песен или надёжно камуфлированных тревог. Он был абсолютно понятен, ровен в своём обрывочном дыхании могучих намерений. Пожар колдовски играл с физическими основами, ещё вчера прочными, по которым ходили и в которых жили. Он завораживал и обрекал, вынося приговор. Но как же живописно, куражась, задирал обваливающиеся стены, нелепые перегородки, рождая новые, новые и новые пороги. В них, сквозь них лучился набирающий силу рассвет. И это значило новый день, новые горизонты. Чарующе и невероятно проникал ход жизни с царственным своим блеском.
 
Приехали пожарные запоздало. И тушили, сновали, тушили. После них остались чёрные мокрые угли, дымящиеся слабыми белыми струйками. Кирпичный столб от печи подпирал небо. Солнце набирало высоту, играя бликами по капотам. 
 
— А топор-то, вон он! — заметил Гена висевший на заборе инструмент.
 
Последнее, что расчертило рубежи дней, была красная низенькая Ауди. Эта машина соседской дочери осторожно скользила по ухабистой дороге, неторопливо поворачивала, катила дальше, пока не остановилась у ворот.
 
— Вот это да! — приподняв солнечные очки, выразила вышедшая из кожаного салона яркая блондинка. Её встречал отец.
 
Яна видела, как Ксюшин взгляд задержался. Тронуты, всколыхнуты, зарделись в молодой красивой женщине новые мечты.