{Три дня спустя}
 
Красота, ум и грация. Всё при ней перед зеркалом. Образ восхитительный и элегантный. С иголочки комбинезон на манер делового костюма сложного амарантового цвета. С декоративными лацканом и пуговицами. Укороченные рукава. Строгость верха и свободный каскад изящества брючин со стрелками — однако без всякого оверсайз, всё по фигуре. Широкий жёлтый пояс ровно по талии. Ксюша наденет туфли ему в масть на высоких каблуках. Погода выдалась облачной, не больно жарко. Кожаная глянцевая тонкость перчаток, оголяющих пальцы, создаёт акцент, напротив, темнее: красный бордо. Кубически-прямоугольная сумочка заодно. Того же оттенка, что перчатки, хотя меньше напоминающая кровь.
 
Однажды оленёнок Бэмби повернёт историю. Перед зеркалом решительно не наблюдалось робкой девочки, чего-то ждущей от жизни. Уверенная в себе молодая женщина. Её руки и ноги — её правила. Её мир, её палитра. А больше всего ей нравились перчатки.
 
Ключи от квартиры Ксюше завозил отец. Он находился в Москве в тот день, не за городом. Избегая лишних вопросов, Ксюша ничего не сказала про сгоревший дом. Мол, просто загулялась и потеряла связку. Родитель не стал задерживаться: время за полночь, а на завтра ранний подъём.
 
Порш, до сих пор припаркованный под Яниными окнами, Ксюша ещё не навещала. Ездила на такси. У Яны в квартире, не считая Ксюшиной одежды, оставались паспорт и ключи от авто. А больше — ничего шибко важного.
 
Ступая на тротуар с борта такси напротив здания с Яниным офисом, Ксюша подивилась чувству лёгкости, естественности и значимости. Яркая — в серости будней, на фоне блёклого неба.
 
Перед турникетами встречал провожатый. Ксюша его неоднократно видела среди Яниных сотрудников и сразу узнала. Кажется, его имя Николай.
 
— С добрым утром! Превосходно выглядите, — мужчина протянул крупный посылочный конверт, какие обычно использовались для курьерской переправки документов. 
 
— Спасибо. С добрым.
 
Через плотную жёлтую бумагу прощупывались ключи. Вероятно, там же паспорт. На конверте Янин почерк красным маркером: «Ксения Косничёва».
 
— Не могла отдать лично? — нахмурилась Ксюша. — Как это задумывалось? Мне теперь с этим пакетом таскаться?
 
— Яны сегодня не будет, — сообщил встречающий. — Личные дела. Дмитрий  Игнатьев будет за неё. 
 
Ксюша тем временем пошарила в жёлтом вместилище, обескураженно созерцая довольно небрежную красную пропись.
 
— Пойдёмте, я провожу, — сотрудник приложил пластиковую карту и отпустил комментарий охраннику, мол, гостья с ним. — Превосходно выглядите, — словно забыв о предыдущем комплименте, обратился снова к Ксюше. — Все ваши уже наверху. Десять, верно?
 
Десять, двадцать или ноль — больше волновали страхи купцов перед Мамаевым нашествием. Или, например, х*ендли под ногами.
 
— Господи, когда вы этот ковёр поменяете? — покрытие, тянущееся по ступеням, приглушало стук каблуков. — Он же плешивый.
 
— Ну, френдли, — скромно и ожидаемо отозвался сотрудник.
 
— Вам самому нравится? — спросила Ксюша.
 
— Нет. Но решаю не я. И не Яна. Владельца здания, видимо, всё устраивает.
 
— Кстати о решениях. Дмитрий их будет принимать на правах Яны?
 
— Нет, все решения единственно за вами, таково указание. Дмитрий сейчас сам просветит.
 
— Тогда в чём его функция? Номинальная роль?
 
— Наверное, говорить, — пожал плечами Кажется-Николай. — Я не знаю, честно.
 
Ксюша хмыкнула. Яна бросила ей проект, как кость собаке? Иначе она бы позвонила, предупредила. Впрочем, ни злиться, ни обижаться Ксюша не планировала. И не собиралась звонить сама.
 
— Ксения Валерьевна, здравствуйте! — приветствовал Дмитрий с порога. — Я буду...
 
— Я знаю, — прервала его Ксюша, наградив ничего не выражающим взглядом. — Перейдём к делу.
 
Началась демонстрация эскизов на экране. Несколько концепций, над которыми корпели разные сотрудники. Каждая — циклами. Доминирующее развитие, однако, получила линия с так называемой «чернухой». Древний как жизнь мотив. Либо смерть, либо бег. «Замри», за которым на всякий юридический случай пряталось слово по созвучию, обыгрывалось контрастом к здоровому образу жизни. Вызов инстинктам — по тонкой грани: не отбросив тень негативных ассоциаций на сам продукт, донести преимущества спортивных супер-технологий. В действительности, последние были довольно спорными, но никого не касалось. Волшебное слово «технологии».
 
Волшебное слово «Треш». Так называлась папка на экране. Павел, брутальный детина, он же автор идеи, встал внушительным сателлитом перед презентацией. Закладывая время на просмотр, он щёлкал по пульту и переключал кадры. С разработкой ему помогали трое коллег, но те остались сидеть за длинным столом. 
 
Алкоголизм и побочная поэтика, наркомания и разврат, деградация и насилие, ожирение и гедонизм, карьеризм и алчность, виртуальность и адептизм, апатия и глухота — все они находили свой дамоклов меч. Не призрачный — вполне явный. 
 
Кто-то встречен случайным ножом в подворотне средь летящей насквозь листвы. Мужчина с опухшим лицом и слезливым лиричным взором даже не понял, что убийственно ранен: он печётся о бутылке чудесного зелья, крепко сжимая в руке. 
 
Кто-то, воровато оглядываясь в затуманенном кайфе, нюхает дозу в старом сортире. У размазано-расфуфыренной девушки порван нейлон, из-за двери тянутся косматые руки, а сливной бачок, падающий сверху от её же дёрганий за верёвочку, уже ломит ей голову. 
 
Кто-то держит грудничка за ножку, словно куклу, и тянет на удавке собаку с торчащими рёбрами. Аляповатый мужчина в одеянии из помеси стилей, идущий рядом с «жёнкой», что понура в отрепьях и с синяками, жаждуще засмотрелся на машину, когда их всех сшибает камаз. 
 
Кто-то огромных форм, не совладав с собственным телом, навернулся на ступеньках и распластался по каверзной лестнице — лбом о бетон. Одутловатой пястью хватая воздух, он пытался уберечь картошку-фри, градом сыпавшуюся из кучи его завтрака, и одну даже спас. 
 
Кто-то выхолено серьёзный в костюме, на лифте, поднимался на высокий этаж. Его галстук меж створок задержан, — а может, чьей-то внешней рукой, — когда рылся в заветных графиках. 
 
Кто-то в пижаме с принтом кота, в очках новой реальности, что на полголовы выступают вперёд, вцепился за джойстик. Худощавый парень в окружении пустых чашек борется со сном от газа с забытого ужина, а нога нечаянно упирается в бездыханного его любимого питомца. 
 
Кто-то — на последнем кадре преобладает тёмный — лежит в комнате с задёрнутыми шторами. Он распознан от линий силуэта, как обычно очерчивают господа полицейские подозрительно найденное тело.
 
Все эскизы объединялись общим элементом. Крупная кроссовка на первом плане. И главный слоган.
 
Павел, со скрещенными на груди руками, внимательно оглядывал лица, готовый доблестно принять огонь моралистики. 
 
— Почему вы не смотрите? Слышите? — между показами направлял он претензию в край стола слева от Ксюши. — Да-да, именно вы... Спасибо.
 
И хотя по завершении с разных сторон присутствовали неодобрительные шорохи, на открытую конфронтацию никто не спешил. Другим, наоборот, понравилось, и они респектовали нетривиальным особенностям креатива.
 
— А что так мрачно? Сюда нужны краски, — определила Ксюша.
 
— Вы имеете в виду кроссовок? — оторопел Павел, приписывая неправильный род для обуви. — Он же и так яркий. Ещё ярче?
 
— Нет, кроссовку как раз можно приглушить и сделать поменьше. Я про тот мрак. Я вас уверяю, туда нужны цветы. Какие-нибудь великолепные красочные цветы.
 
На Ксюшу смотрели десятки пар вытаращенных глаз. Впрочем, её нисколько не смущало. 
 
— Ксения Валерьевна, при всём уважении, и решать, безусловно, вам... Позвольте уточнить, — осторожно вставил Дмитрий. — Мы же не рекламируем смерть, мы рекламируем кроссовки?
 
— Да?... А, ну да, точно, — Ксюша задумалась.
 
Она вдруг поняла: ей претит сама идея создавать рекламу того, на чём можно убежать. Нет, никто никуда не должен убегать. 
 
Ксюша также поняла, что нужные цветы может создать только она. Только она их видела, она их знала. Другие напортачат, исказят суть, наляпают и опошлят. Загвоздка только в том, что Ксюша не хотела рекламировать кроссовки.
 
— Вы участвуйте, участвуйте, — сдерижировала молодая женщина.
 
И тут началось. Розовые слоны в Колизее против рисковых оригиналов. Потихоньку, но всё больше задирали хоботы, затаптывали бесспорной аргументацией. Проект не пройдёт даже этапа утверждения от заказчика.
 
Дальнейшие обсуждения стали неинтересны. Подводя итоги, Ксюша скажет короткую фразу, которая на долгое время станет притчей по языцех в двух офисах и даже за их порогами:
 
— Переделайте всё.
 
На тротуаре в ожидании такси. Ксюша держала перед собой мобильный, глядя на номер в списке контактов. Она несколько раз метилась нажать, но в последний момент отводила палец. Её вдруг коснулось смутное ощущение прощания, будто бы никогда или очень долгое время не увидит эту улочку. В одну сторону дорога вожжой шла в горку, довольно крутую. Терялась поворотом в очередном переулке. Вечерами здесь было очень тихо — чуть поодаль от главных потоков и шумных перекрёстков города. Сейчас здесь тоже нет прохожих. Хотя и центр. Если двигаться вниз по дороге, примерно в полукилометре начиналась набережная Москва-реки. Там регулярный ажиотаж. А казалось бы — рукой подать. Ксюша включила запись видео на гаджете. Надуваемый ветром, парил над асфальтом белый полиэтиленовый пакет. Откуда он взялся, кто завязал ему ручки и зачем? Вопросы из ряда не требующих ответа, вечно населяющих город. Всё имело свою историю, а иногда — быстрое окончание. Пакет зацепился на ветке дерева. Потом медленно упал. Но уже не поднялся. По крайней мере, не в объективе камеры.
 
***
{Два дня спустя, 7:30 утра}
 
Яна дотянулась до телефона и выключила будильник. Из кошмара в кошмар. Таков график последние дни. Раздвинуть плотные шторы, машинально приготовить кофе.
 
Умер Янин племянник. Это случилось в ночь пожара, в ночь другого убийства. На похоронах сестра взывала все высшие и низшие силы на кару душегуба её сына. Между слёз и бессильных стенаний она бесновалась, что так оставлять нельзя, надо найти, надо достать убийцу. Мантра, цель, смысл. Хотя совсем таковым не являлось, а лишь симулировало, подражало идее движения во имя и во благо. Яна почти не говорила. К вечеру поминок, налакавшись коньяка, уже и без чая, не выдержала: «Прекрати! Его этим не вернёшь!... Раньше надо было, раньше!..». Она осеклась. Всем понятно: что бы то ни было, надо было раньше. Не теперь. Теперь поздно. Яна не имела никакого права произносить вслух. Она извинялась и успокаивала сестру.
 
Никакого права. Раньше, но поздно. Как только были замечены следы побоев на племяннике в последнюю встречу — разве не красноречивый знак? Разве не тогда начинать суетиться, пытаться вытащить, пусть бы и пришлось прятать всю жизнь. Вместо этого прохлаждалась атмосферностями с Ксюшей, уповая на... неизвестно что. Смотрела не туда, не на те знаки. Замирала в мгновении прекрасных сил. Прекрасных ли? Или парализующих эйфоричным ядом для замирания? А вдруг всё, что казалось правильным, возвышенным, таковым никогда не являлось? 
 
Сегодня снилось то же, что вчера и позавчера. И позапоза... Она целует лоб покойника на горе колючих сорняков и веток. Из черт малознакомых и грязных появляется лицо племянника. А потом и вовсе — она целует себя. Всё там же, в свете холодной луны и больших звёзд. В её застывшем взгляде открывается красота замершего мгновения. Ксюша с улыбкой произносит: «Не беги, ты не должна бежать». В раздвоенном сознании, Яна слышит её и сбоку и сверху. Ксюша хороша убийственно и с любых ракурсов. Потом Гена толкует о покалеченной птице. Та с перебитыми крыльями, и у неё несчастный суетный взгляд. Будто извиняется, что не может летать. Гена замахивается клюшкой. «Он и так был не жилец», — говорит Яна. Она просыпается. На этом моменте она всегда просыпается. Почти не способная говорить.
 
Через несколько часов Яна сидела за столом в своём кабинете. Бесконечно оттягивать не получится. Прошлый звонок, совершённый ею минут десять назад, оказался без ответа. Теперь набрала вновь. После нескольких гудков трубку подняли.
 
— Привет, — поздоровалась Яна.
 
— И тебе, — голос будничный и, впрочем, совсем не досадующий.
 
— Извини, что пропадала. Я всё расскажу, только позже... Ты получила передачу? Не знала, может, тебе срочно понадобится...
 
— Да, всё ок, — деловитый тон. — Я уезжаю, собираю вещи. Не сразу услышала телефон.
 
— Куда? 
 
— В Ирландию, к маме.
 
— Надолго?
 
— Обратный пока не покупала. Либо на пару недель, как обычно, либо пойду на режиссуру, как планировалось.
 
— У нас скоро сдача проекта. А как же фирма?
 
— Только ты не начинай, — протяжный вздох. Вероятно ещё закатывание глаз. — Я уже от отца всё выслушала. Он обиделся, бушевал на чём свет стоит. Провожать не намерен. Что он так разволновался — ума не приложу. Сделать замену оказалось довольно просто.
 
— Не хочет отпускать: ты у него одна, — промолвила Яна. — К тому же, в какой-то мере ты его подставила... 
 
— Иногда со всеми случается.
 
— Неужели Ирландия — так срочно?
 
— Да, срочно. 
 
Яна знала, что Ксюшина мать отправляла документы дочери ещё в октябре прошлого года. А российские аттестации, в отличие от многих стран, в Ирландии котировались. Знала о предварительном одобрении. Но она не относилась к этому серьёзно — в разговорах Ксюша не давала для того ни оснований, ни поводов. Может, полное истощение эмоций, но сейчас известие не вызвало малейшего удивления, будто чёрным по белому пролегало изначально.
 
— Видимо, ты всё решила, — понятливо вывела Яна. — Мы увидимся? Хочешь, я провожу в аэропорт?
 
Молчание на другом конце. Через несколько секунд прозвучало:
 
— Нет. Всё нормально.
 
Яне хотелось задать много вопросов. Но она даже не знала, с кем говорит. Это не была Ксюша — та, её Ксюша. Яна поинтересовалась:
 
— Мы будем созваниваться?
 
— Ни в коем случае! — тихий грудной смешок. — Ты меня будешь отвлекать.
 
— Что делать с твоими вещами? Заберёшь?
 
— Упакуй как-нибудь. Передай отцу.
 
— Не боишься, что он их на даче разносит?
 
— Ха! Что ж, тогда у меня найдётся пара дополнительных рычагов к его мотивации на мировую. Кстати, спасибо за идею.
 
— Ты манипуляторша, знаешь?
 
— Очень, — кажется, на другом конце расплылась улыбка.
 
— Когда у тебя самолёт?
 
— Завтра утром.
 
Они поговорили ещё недолго, потом Ксюша заявила, что ей пора. Яна не стала задерживать.
 
— Тогда пока, — сказала Ксюша.
 
— Тогда пока, — ответила Яна.
 
В груди дребезжал чёрный поезд. Он стремился выплеснуться на белые стены, сделавшиеся тусклыми и безжизненными.
 
В дверь постучали. Возник на пороге Вадим со своей изо дня в день ухоженной бородой. Щупловатый комплекцией, хоть чем богат.
 
— Яна, меня просили передать ещё раз общие соболезнования, — отметил работник, переминаясь с ноги на ногу.
 
— И?... — Яна ждала продолжения.
 
— У нас дедлайн через два дня, — на одном духе выложил Вадим. — Все мечутся и до сих пор не понимают, в каком направлении работать. Всё отсеивается.
 
— Просто сделайте, как у конкурентов, — сказала Яна. — У них сплошной фон — и вы подберите свой сплошной фон. У них человечек — и вы поставьте модель из материалов. Слепите по обычной схеме, чтобы просто не упасть лицом в грязь.
 
— Эврика! Наконец что-то путное. А то цветы... Я давно ванговал, с Косничёвой кашу не сварим.
 
— Какие цветы? — переспросила Яна.
 
— Цветы. Великолепные, красочные... — откровенно ёрничал Вадим. — А вот туда, где замереть!
 
— Ксения Валерьевна предложила?
 
— Кто же ещё.
 
— Не думайте больше о ней. Она ушла из фирмы.
 
— Не шутите?!... Да мы прямо сейчас праздник закатим!
 
— Не вам о ней рассуждать, — сухо напомнила Яна. — Допустимо, пожалуйста, о погоде или метеоритах в галактике. Вы лучше на деле мне покажите результат. Оракульство ни к чему и ни зачем.
 
— Да-да, конечно. Да! — не скрывая радости, Вадим упорхнул за дверь, откуда раздались новые возгласы.
 
«Вы не знаете, что эти цветы действительно красочны и великолепны». Яна их точно видела, и у неё нашлась цель по крайней мере на два ближайших дня.
 
{Конец Первой Книги}