Вся загвоздка в том, что демоны не перестают шептать адовым пламенем. Что ты хотела? Поставить её на колени. Не дать ей воздуха, чтобы она не знала жизни без тебя. Украсть её безмятежность и равновесие. Заменить их лилиями нескромности желаний, поглощающими как хищный цвет. Переваривающими, стягивающими, не позволяющими вырваться. Что сейчас? Ты и забыла, как жаждешь быть ужаленной. Отданной. Сотворимой для утоления вползающего голода. 
 
«Хочу быть униженной», — произнести это мимо всякой гордости. Без языка повернётся. Кошкой, ищущей беды на карнизе последнего этажа. Мотыльком, летящим на свет кончика булавки энтомолога. Взором уколотых в живое зрачков. 
 
Прочтёт ли по ним накопленное. 
 
Пара минут разрослись в жаркую прелюдию, шатко спотыкаясь на ровном месте и стукаясь о косяки. Сменена локация с дивана на кровать. Ягодицами на простынях, руками обнимая за шею. Ксюша затаила дыхание, когда ощутила, к чему всё идёт. Движется нагло и нежно, без разрешения путая берега и охочие планы. Большим предвосхищением предваряясь к неизведанным границам. Замирая от одновременного страха и стыдного влечения, взором уколотых в живое зрачков Ксюша задавалась вопросом, что прочтёт в них женщина.
 
Надо же было тому случиться, чтобы теперь пропадать так. Скинуты ткани. Нити воспоминаний, канаты опыта. Ксюша почувствовала неожиданное расслабление в бёдрах, давая покорению более свободный раскрой.
 
Не жаль.
 
Надо же было такому случиться, чтобы теперь пропадать, как жертвоприношенная, позволяя проникать в непозволительные места. Больше того — позволяя жаждуще, расслабляясь против воли.
 
Не жаль. И речь даже не про физическое, доступ к чему мог бы сватать один парень иному. Ксюша отлично представляла: скажем, подвыпивши, пошла бы на эксперимент и с другой мало-мальски симпатичной особой. Нет, речь не о принципиальной неприкосновенности интимных зон. Но пропадала глубже, словно в захватывающем пророчестве, написанном под её кожей и начинающем мерцать-проявляться огненными буквами с опрозрачневеющего покрова плоти. Застели постель и набрось покрывало обратно.
 
— Я хочу ещё, — вся паскудность в том, что Ксюша произнесла это раньше, чем успела подумать о степени вероятных болезненных следствий. — Бл*ть, — сумбурное ругательство смялось в непослушных губах. Оцепляющий ужас от собственной податливости рождал смятение на грани отчаяния и странной радости. Даже кайфа. 
— Тише, тише, — уговаривали над ней тёплым дыханием и чуткостью продолжающегося, впрочем, хода. — Ты сама не понимаешь, о чём просишь...
— Я хочу ещё, — повторила Ксюша, почти дрожа. — Всё от тебя хочу. Неужели ты не понимаешь? Просто возьми... О-ох, — следующий рывок понудил проглотить слова. — ...Ненавижу тебя, — тихо-тихо прошептала она, не способная на голос сквозь неосознаваемый плач. — Не-на-ви-жу... Пожалуйста, больше.
 
Но движение прекратилось.
 
— Ты плачешь? Тебе больно? — обескураженность тона не оставляла сомнений.
 
Все правильные люди — ненастоящие. Моральный анабиоз приводит к личностному застою и смысловой коме. Именно такой увидела сейчас Ксюша неуверенную над собой персону. Черты лица, вмиг обратившиеся чужими. Неужто для неё, для этой женщины полагалась кульминация самоотверженности, шевелящая вены?
 
Секунды замешательства хватило, чтобы обрубить всё. Краски былой прелести схлынули мгновением, обернувшись серостью и заурядностью. Сброшена пелена с глаз. Всё стало неприятно, безвозвратно топя свет эмоций в тенях обыденности солнечного утра.
 
— Выйди, — процедила Ксюша. — Выйди, я сказала.
— Успокойся, — недоуменно звучало в ответ. — Сейчас... 
 
Наконец, Ксюша повернулась на бок, подводя колени к себе. 
 
— Уйди, — выдавила она, прогоняя инертную сопереживательность, уж тянущуюся к её плечам.
 
Слёзы досады покатились по щекам. «Она меня любит», — равнодушно подумала Ксюша. Мысль не принесла вдохновения, а скорее уныние и горечь. Хотелось ударить посильнее. Лучше ярость, чем клоака тоскливой обиды. Вся загвоздка в том, что демоны не прекращали шептать адовым пламенем. Они не перестанут.