У Яны была подошва. Крутая. Ну, та, на которой ноги ломают. Вообще-то создатели революционной технологии рассчитывали на иное. Специальный окат был призван укреплять тонус мышц при простой ходьбе. Эффект основывался на необходимости тела держать равновесие. Другой вопрос, что не у всех получалось. В итоге, подошву давно как сняли с производства. Не продавать же с биркой: «опасно для жизни». Однако к тому времени Яна уже стала счастливой обладательницей замечательных кроссовок — из плотной кожи и почти непромокаемых. А благодаря тому самому окату, создающему возвышение, они оказались идеальны для прогулок с собакой в дождливую погоду. Лужи — нипочём. Сверху льёт — всё ок. Почти никогда не подводили. Особо океанические случаи не в счёт.
 
В пасмурное утро, под взрослый дождь, Яна вышла на крутой подошве. Даже Монти, промокший до последнего длинного волоска, когда отряхивание не помогало, уже рвался домой. Но Яна не унималась.
 
— Нет, Монти, ты будешь гулять, сукин сын, — настаивала она. — Думаешь, мне хотелось подниматься из тёпленькой кроватки? Гуляй, скотина. Вон там ещё кустик. И вон там.
 
Понуренный, пёс плёлся к размашистым растениям. Выглядел он как жалкая половая тряпка, грязный и потяжелевший от пропитавшей шкуру влаги.
 
Дождь падал с неба. Очень и очень сильно. Трудно представить вчерашний день, весь в солнце. А теперь. Здесь холодно и мрачно. Трудно вообразить, что через каких-то несколько часов асфальт почти просохнет, оставляя лишь небольшую память из островков воды. 
 
Яна помнила, Яна знала. «Всё пройдёт», «и это тоже». Яна помнила, Яна знала. Яна не из тех, кого сгибают. Яна не из тех, с кем играют в игры. Она сама себе правило. Она сама себе начальник. Она сама себе слово, сама себе ровное дыхание. И даже тогда, когда уходят, не попрощавшись. Когда пытаются сделать из неё жертву, она выходит не дичью, но зверем. Кто бы знал, чего ей это стоило, не терять человеческое лицо.
 
Грязь, которая липнет. Она пытается взрастить и дать новые зачатки. Лет дцать назад. Сколь было бы проще не реагировать тогда или реагировать иначе. С высоты нынешнего опыта казалось таким дешёвым, таким незначительным, таким фальшивым. Будто вовсе не с ней. Никогда. Но тогда... Тогда она только училась. Проходить через грязь и идти дальше. К собственному свету. Она не знала, просто верила. 
 
Яна понимала, что изменения неизбежны. Она знала это ещё тогда, когда сидела, взявшись за голову в окружении белых стен и задавая вникуда и никому вопросы. С того момента её устаканенный, пышущий ровным цветом мир начал рушиться. Ещё недавно ей чудилось, что она всё себе придумала — надвигающиеся препоны, экстремумы виражей, предвосхищение переворотов: настолько всё гладко шло. Не секрет, люди любят проблемы. Стоит ли их искать? Должен ли воздух сотрясаться в накатанной реальности? Если всё счастливо и долго. И вот, когда она уже решила, что благоразумие распахнуло паруса на ладный курс, ветер переменился.
 
Гроза ожидала в середине мая. Она разразилась резко, после обманчивой парильной жары и благоухания распустившихся бутонов.
 
— Проклятые одуваны! — вещал в трубку Валера, доблестный воин один в поле, вооружённый газонокосилкой против полчища желтоглавых исчадий. — Вчера их косил. Сегодня просыпаюсь, опять все двадцать соток усеяно. Наташка ещё; вчера плачется: «Оставь хоть один». «Хрен там! — я ей говорю. — Все скошу!» Косил, косил. И вот на тебе!... Блин, их косилка не берёт, мелкие гады. У меня газон уже три сантиметра от земли, так они ещё меньше. Да что там три, два с половиной!...
— Приспосабливаются, — в такт усмехнулась Яна, не больно веря цифрам. — У вас не было дождя? — удивилась она.
— Не-а, — сообщил друг. — У вас был? Видно, мимо прошёл.
— А Наташе один одуван зачем нужен был? 
— Так они от укусов пчёл и ос, не знала? Надламываешь стебель и соком. Отличное средство, — на другом конце. — Тьфу. Пойду за лопатой.
— Скажи, как у вас с Наташей? — полюбопытствовала Яна, хотя её вопрос не совсем походил на «между прочим».
— Хорошо, — раздалось в ответ. — А что?
— Косил бы ты одуваны, если ничего не случилось?
 
Яну больше тяготило, что, оставив свою дочь «на поруки» перед отъездом, теперь Валера вовсе не проявлял к теме интереса. Мало сказать, что не допытывался, не расспрашивал и не требовал детальные отчёты — желательно с видео, — вообще ноль.
 
— Мы беременны, — огласил Валера без перехода известие.
— Ты шутишь? Вот так на! Здорово! — Яна, приходя в себя, готова была излиять ещё тысячу синонимов, но вовремя остановилась. — Это же радостная новость, да?
— Да-а, — протяжно отозвался Валера. — Нет, радостная конечно. Очень!
— Что не так?
— Почему что-то не так? Всё хорошо!
— И ты косишь одуваны.
— Да. Я кошу одуваны.
— Косишь одуваны, — повторила Яна. — Будто от этого зависит судьба человечества.
— Чёрт. Мне одуваны покосить нельзя? — сквозил вызов.
— Вряд ли ты их косишь с зазором на то, чтобы ребёнок узрел идеальный газон и потопал по нему нежными ножками. Дело не в этом, верно? Что тебя мучает?
— Яна, — выговорил мужчина на другом конце. — Ладно, — он вздохнул. — У меня плохой опыт воспитания детей. Я помню, как было с Ксюхой, весь этот куриный бред... Да ну, не хочу поднимать!
— Ты про прошлую свою? Наташа не такая.
— Давай лучше приезжай, поболтаем. Разговор не для телефона... Если у тебя найдётся время, офф-стёб.
— Хорошо, — согласилась женщина. — Я позвоню заранее.
 
Яна помнила, Яна знала. Яна помнила, как выглядит отсутствие вкуса и игнорирование норм. Опаздывая, она не собиралась явиться на собрание в кроссовках и выглядеть подростком, пусть «креативно» давая отсылку-намёк на проект спортивный. Она отзвонились по «переносу времени» и теперь ехала после душа, отмыв псу лапы, просушив его и себя. Включив в машине громкую связь и не снимая кроссовку со сложной подошвой, с которой было бы опасно управление, выдерживала банально адекватный тон.
 
***
Сидя за длинным столом переговорной при деловом костюме, Яна всё ещё чувствовала себя в кроссовках. На крутой подошве. Как подросток, не сумевший сбежать от проблем. 
 
— Пускаем на доработку, — безапелляционно прозвучала главная из них.
 
Яна в секунду огляделась. Ей же не мерещится? Большинство глаз выражали тот же вопросительный конфуз.
 
«Какая же грязь, — думала она. — Играть в эту игру, кто кого съест. Кто кого на бегу удушит. Кто кого раскусит. И разорвёт в клочья. Ты действительно хочешь в это сыграть?»