А ты подумай, как все. Перебирая пальцами по прибору управления. А ты подумай, как дышит воздух этой ночной дороги, пронизанный мыслями чужеродными и стирающий их в себе. Свежо, до ближайшего поворота и даже раньше — стирающий. Словно не бывало. Окошко приопущено, и бьёт в ноздри налетающий ветер, необузданный над всеми асфальтами. Вот ведь Валере понадобилось да за городом поселиться. Пусть и на время. Большинство вынуждены копошиться-существовать в пыли Москвы. Валера-Валера.
 
Яна чувствовала накопленную усталость дня, опустошенность моральную, психическую и энергетическую. Для пущего альянса сюда ещё кармическую. Но это было бы совсем страшно. Печально и фантомами фаталистически... Пора стояла не поздняя, но уже притемнело. Что же не сиделось дома, с периной и подушками? На тебе — пустые простыни, пугают хлеще виселицы. И взбрендило отправиться в путь, найти все эти «пробки». Лишь бы до ближайшего поста неодиночества. Вот, что в действительности движило Яной.
 
Валера-Валера. Как пропасть расстояния минула под колёсами авто, уже не помнилось. Он вышел встречать в домашних шортах и непонятном жакете, похожем на женский. Валера вообще был из той категории красующихся мужчин, кто согласен игнорировать гендерные стереотипы, считая, что вещь ему идёт. Коли не дружба в много лет, Яна заподозрила бы всякую латентность, если не откровенно гейские наклонности. Хотя... кто кого знает?
 
Монти спрыгнул на бетонную плиту, будто сном укушенный и не верящий счастью. Наконец, не надо сражаться с приступами тошнотиков, так щедро поддых уготованных хозяйкой, стоит сказать, иногда столь несмышлёной и неправильной. Что с неё взять — кормо-прогулко-заведующая, а всё же самка. Эй, дамы и господа, где тут поссать?
 
— Привет-привет, — обнималась с Валерой Яна. — Ещё раз поздравляю, — первое, что вертелось на языке, кроме ароматного запаха шашлыка.
 
— Спасибо, — глаза его многозначительные прячутся от прямого контакта, тупятся к земле да поводят до макушек хило озеленевших липовых дерев, что высятся за сплошным забором.
 
— Аппетитно пахнет, — в мышцы живота, кажется, проник аромат вздымлённого мяса с паприкой.
 
— Ещё коньячок, салатики, —  подготовленный мужчина.
 
— Звучит как лира! — восторженно и молитвенно: «Явный шашлык не может же быть у соседей?». Именно такими деструктивными формулами мыслила Яна, готовая, в крайнем случае, к обороту «в новые гости». — А что за мясо?
 
— Баранина, — довольно изрёк Валера. — Ты ведь любишь?
 
— Чудесно! — «Не надо идти к соседям».
 
Беспризорные мангал со столом, оставленные в скромном ожидании и встречающие с едва рдеющей надеждой, оживились нарядной суматохой. Валера колдовал вокруг них с паранормальной виртуозностью, словно одарённый партнёр по танцу, упражняющийся для идеального исполнения каждый божий день. Элегантный — не столь одеждой, сколь слаженными движениями. «Perfect family», — вспомнилось Яне выражение Ксюши. У Валеры всё должно быть так: как по нотам.
 
— Тебе не холодно? — поинтересовалась Яна, глядя на его обнажённые ноги и подозревая о распалённости, благодаря которой можно ждать ужина на открытом воздухе. Падал с ляжки прихлопнутый комар.
 
— Нет. А ты что, замёрзла? Такой тёплый вечер!...
 
— Почему-то зябко, — обняла себя руками Яна. В брюках и пиджаке она умудрилась продрогнуть. «Странно. Я же не из мерзлявых», — удивлялась себе. Было зябко и тревожно.
 
— Зря на веранду салаты выносил. Ладно, давай в дом. Поможешь с тарелками?
 
— Конечно, — следовала по стопам на крыльцо. — Слушай, а где Наташа? У неё всё хорошо?
 
— Наташа? — переспросил Валера, будто Яна назвала далёкую знакомую, а не его жену. — В Москве. Работает.
 
— Ого. И давно?
 
— Что давно? Она не меняла работу. А декрет пока не начался.
 
— Давно вы порознь? Раньше она приезжала сюда с работы.
 
— Сейчас ей это утомительно. Мы не порознь, — опроверг Валера, придерживая дверь плечом. — Одуваны, Яна. Кто ж ими займётся? 
 
— Одуваны да. И сколько ты здесь с ними? — Яна несла тарелки к столу в доме. — Мы на кухне будем? — уточнила.
 
— Да без разницы. Поедим на кухне, потом можно к камину, — рассудил гостеприимный хозяин. — Дня три здесь, — ответил на первый вопрос. — У меня более свободный график... А она могла бы вообще не работать.
 
— Иногда это скучно.
 
— Ну вот ей и скучно.
 
— Я про тебя — возможно, тебе было бы скучно с такой женщиной. Это же общение, новая информация.
 
— Скучно? Мне? Не.
 
За пару заходов они управились с переносом блюд.
 
— Кажется, всё, — собрала Яна приборы.
 
— Остался шашлык. Ты иди, я сделаю.
 
— Интересно, где Монти? — озиралась Яна, вглядываясь в тёмные кусты, росшие по периметру. Территория была довольно обширная. Ни мощность ватт ламп из-под основательного примангального навеса, где нередко проводились застолья, ни тусклая подсветка, установленная вдоль дорожек, до них не доставали.
 
— Пусть гуляет. С участка никуда не денется.
 
За ужином они не касались сколько-то значимых тем. Шашлык был великолепен. Насытив чрево, вышли покурить. Устроившись в плетёных креслах под навесом, неторопливо цедили коньяк. Потихоньку внутренняя беспокойность улетучивалась, уступая место тёплой умиротворенности. Истинно бархатный майский вечер.
 
Валера любил сигариллы и затягивался очередной с удовольствием. Несколько раз он пытался завязать с вредной привычкой, даже подолгу держался. В итоге... ну, не получилось. 
 
— Когда вы узнали про ребёнка? — аккуратно заронила Яна.
 
— В отпуске, — лаконично сообщил Валера. — Я уже и не думал.
 
— У Наташи ведь нет детей. 
 
— Да. Она говорила, что неплохо бы: время идёт, возраст. Но мы особо не стремились и не готовились. Не было какого-то плана.
 
— Тебя это смущает? Что не было плана?
 
— Не знаю, — Валера стряхнул пепел. — Честно? Все эти пелёнки, постоянный недосып, ругань... Я так отвык, до сих пор вспоминаю с содроганием. С другой стороны, счастье, конечно... Ты права, может, с Наташей будет всё иначе. Она вроде прислушивается. И всё же... Мы тогда совершенно потеряли общий язык. Ни на чём не могли сойтись. Очевидные вещи — что горох об стенку! Ты знаешь, я женщин никогда не трогаю, но сколько я сдерживался, чтобы кулаком не врезать. Хорошенько разок, чтоб отложилось!... И вроде ведь была адекватная — а потом как подменили. Я даже не представлял, что можно не понимать таких элементарных вещей. Оставлять ребёнка рядом с включенным утюгом, видите ли, позвонили. Трёп с дурой-подругой важнее, конечно. Захожу в комнату — а Ксюха за провод тянет. Выключи ты утюг, не отходи от дочери, да и говори спокойно. Так? А как она с ней обращалась, или «шу-утила», — последнее слово Валера выделил с карикатурной гримасой. —  Это насколько надо быть больной на голову идиотичной сукой, не любящей собственное чадо! В уме не укладывается. Не удивительно, что Ксюха всегда тянулась ко мне... Зато сейчас, мать её, классная. Печётся, думает о будущем дочери, и чтоб к себе поближе. Ксюха многое не помнит... — затушив сигариллу и выбросив окурок в импровизированную пепельницу-банку, мужчина глотнул крепкого из своего стакана. — Тьфу, разное всякое было, волосы шевелятся. Мне до сих пор стыдно в глаза Ксюше смотреть. Не за себя стыдно — за эту. Этой не стыдно — мне стыдно. Ты понимаешь?
 
— Хм, я не знала, что всё так печально, — проговорила Яна. 
 
— Печально? Хуже.
 
— Думаю, у матери своя картина мира обо всех обстоятельствах. В конце концов, вырастили же. Невредимую, здоровую... С норовом, — не удержалась от последней вставки Яна, произнеся, впрочем, тише.
 
Валера глотнул ещё и ещё из стакана. Яна молчала, всматриваясь в тревожное лицо. Через минуту Валера сказал: 
 
— Я вижу её глаза, маленькой тогда, лет пять, может, четыре... Такие большие, красивые, ясные. И такие забитые. Будто она что-то должна этой своей матери. Вечно должна, и никогда не расплатится. Моя. Дочь. Должна этой идиотке.
 
— Ты ревнуешь? «Идиотка» знает языки и неплохо устроилась в жизни. 
 
— Ха-ха! Она просто не показала себя. Ещё покажет. Никто её не знает, как я!... — в качестве несомненного аргумента доказательной базы Валера добавил: — Кстати, Ксюха скоро заедет.
 
— Сюда? — Яна чуть не плеснула коньячного чая на рубашку.
 
— Куда ж ещё. У неё один папа, так оно и останется... Ну что, в дом? — отец года поднялся с лозного седалища. — Не волнуйся, ты не помешаешь. Даже хорошо, что ты здесь.
 
— Честно говоря, я уже собиралась спать. Жутко вымоталась. А вы — поболтаете по душам, — полная сказочного миролюбия, тактично линяла Яна. — Монти только завести, — стала озираться с пущим усердием. Не видать чёрта. — Мо-онти-и! 
 
Раз уж выпила, и за руль не сесть... В вариантах вообще не разогнаться. Такси — околёсица: машину потом морока забирать. Услуга «пьяный водитель» — из той же пурги ветер: кто примчит за двадцать шесть вёрст за город и, главное, на чём? Одно решение: поставить будильник на пораньше, — удачно избежать шансов пересечься. 
 
— Шутишь? — не поверил друг. — Время детское. Десяти ещё нет.
 
— Во-первых, пол-одиннадцатого. А во-вторых, я правда устала.
 
— Ян, прекрати, — утвердился в собственной догадке мужчина, заключив со строгостью: — Я же говорю: ты не помешаешь.
 
Мягче он добавил:
 
— Ты мне ещё не рассказала, как там у вас было.
 
...Покладистость рук, влажность по бёдрам,  утробные горячие стоны. Яна резко ожесточилась. Ей следовало врать, и врать гладко... Монти явился как раз вовремя.
 
— Вот ты, сукин сын! — присела на корточки Яна, пытаясь защититься от слюнявой радости пса. Тот кидался, как припадочный, будто не виделись сто лет.
 
За воротами включились фонари, работающие по датчику. Подъезжал Ксюшин Порш.
 
Валера переглянулся с Яной, и они молча направились навстречу новой гостье. Возле прибывшего авто первым оказался Монти. Ксюша парковалась как в замедленной съёмке долго, хотя места хватило бы ещё на две машины. На лице молодой женщины отпечатались едва скрываемые неудовольствие и возмущение.
 
Стоило Ксюше выйти, а пёс осознал её запах, — ринулся с визгами и захлебываясь слюнями.
 
— Вижу, вы поладили, — заметил на бок Валера.
 
— М?
 
— Не припомню, чтобы Монти так реагировал на мою дочь. Она же не любит собак.
 
— Да-да, я тоже соскучилась, — тихо здоровалась Ксюша в столь похожем положении на корточках. — Хоть ты вонючий и противный... Привет, пап, — в следующую минуту обнималась с отцом.
 
На Яну она даже не взглянула, словно её не существовало. Кинула для приличия приветствие, проходя мимо.
 
«Что за бред? — подумала Яна. — Что я ей сделала? Почему она так себя ведёт?» 
 
Вечер, плавно перерастающий в ночь, стал прохладнее, и уличные посиделки не рассматривались. 
 
— Доча, ты же с нами коньяк? — намывал над раковиной новую партию овощей отец года.
 
— Чёрт, забыла в машине апельсины, — всполошилась Ксюша.
 
— Какие апельсины? Только не говори, что ты теперь пьёшь эту ересь?! — кивнул Валера в сторону Яниной кружки. — Я знаю только одного человека, который мешает коньяк с апельсинами и чаем. Хорошо хоть не водку... Яна? — грозно затребовал мужчина.
 
— А я что? Я только показала.
 
— Апельсины просто так, к столу, — возразила Ксюша.
 
Казалось, Валера выдохнул. Ещё немного, и он мог со всей обстоятельностью заявить, что ему подменили дочь.
 
— Вот и я удивилась, — моргнула Яна, качнув головой и изобразив золотой фонд удивления.
 
Пока отец переключился обратно к намыванию овощей щёткой, Ксюша скривила рожицу. Яна потянулась за бараниной, кусков которой на тарелке оставалось не так уж много.
 
— Ты совсем не голодна? — бездушно выразила женщина.
 
— Ешь-ешь. Нет аппетита.
 
— Ксюх, может, подогреть?! — вмешался господин Забота.
 
— Нет, я правда не хочу.
 
— А помидоры кому? Ладно, нарежь на всех. Там как пойдёт, — господин Забота устал.
 
— ...Вот и я удивилась, — приподняла брови Яна, подтрунив над способностью друга перекладывать домашние хлопоты на женские плечи. Даже если уловила, Ксюша не стала играть с ней в переглядки.
 
— Что? — переспросил Валера.
 
— Сейчас, папа, — встала с места дочь.
 
— Нет-нет, ничего, — сказала Яна, допивая остатки чая, и обратилась к Ксюше: — Апельсины.
 
— А-а... А-пель-сины, — медленно и выделяя каждую букву, повторила та, чуть не перекосившись в лице. Похоже, этим словом она хотела описать посыл и проклятия крайней степени. — Потом. Или можешь взять сама, — кивнула в сторону ключей на столе. — Если не сложно, конечно.
 
— Хорошо, — пожала плечами Яна и взяла ключи.
 
Уходя, она случайно подслушала вопрос Валеры:
 
— Доча... Что происходит?
 
— Рабочий осадок... Я не могу с ней вести проект! Мало того, что на работе, так ещё здесь... её видеть, слушать!...
 
Хотя слова не отличались приятностью, Яна выдохнула: рабочие неурядицы — неплохой отвод глаз.
 
— Вы же вроде поладили?
 
— Забудь. Я буду с ней вести проект. Всё окей, правда...
 
Прежде чем открыть дверцу машины, Яна застопорилась. С минуту она стояла, не шелохнувшись. Нельзя, нельзя, нельзя. Нельзя. Скрепя сердце, рывком открыла дверцу, нашла пакет и уже ступила одной ногой на бетонную плиту. Её взгляд привлёк бумажный стаканчик из-под кофе, на дне которого лежала использованная жвачка. Она вдруг живо представила, как Ксюша покупает на заправке капучино. Может, шутит с продавцом, а может, и нет. Так или иначе, тот на неё всё равно смотрит — на неё невозможно не смотреть. Кому такая достанется? Представила, как Ксюша пьёт этот кофе по дороге. О чём она думает? Вспоминает ли о ней, Яне, или перечеркнула, помножила на ноль? Скорей всего, второе. Кладёт в рот жвачку...
 
Нельзя.
 
— Я вас оставлю, пойду спать, — сообщила Яна с порога. — Вот апельсины.
 
Ксюша смотрела в окно. Лишь поведя взглядом на голос, вернулась к созерцанию ночи за стеклом. Там свежо и пахнет весной.