Меняя сознание. На плюс или минус. Ксюша сидела в облегающих белых джинсах. Кофта оверсайз небесного цвета со слегка взведёнными выше запястий рукавами. За полупрозрачной льняной тканью угадывался крой ажурного бюстгальтера. Всё оно — не знало себе места. Ночь за окном, и странная поза. Кусок помидора ложится на язык прохладным вкусом. Женщина, ажитирующая до печёнок, отсутствовала минут пятнадцать: нарублены овощи и обменены фразы с родичем. Где можно шататься так долго? Её голос на пороге — уловка без номера. Жданный за потерянной нитью вопросов отца. Сохрани секрет. Никто не должен знать, где прячется фазан. 
 
Расположенный попасть в суп. 
 
— Валер, выдашь мне полотенце? Ещё какое-нибудь грязное — для собаки, — бородатый оберег организовался подле ног хозяйки, из-под косматых бровей издали гипнотизируя щедроты тарелок.
 
— Подыщем, — поднялся отец и, глядя на волосатую морду, по-домашнему по-братски обратился: — Намоешься в пене, друг. Шапочку для душа взял?
 
— Папа. Там лапы только, — не удержалась от вставки Ксюша.
 
— Да? — обескураженно посмотрел на женщин и понял, что да. — Сколько этот пёс, а вечно забываю.
 
— Я как-нибудь тебе оставлю на пару дней, — улыбнулась хозяйка длинношёрстого, внимательно моргающего на диалог.
 
— Не... Нет, спасибо, — вежливо ретировался несостоявшийся названый. — «Кто такой Джон Галт?» — фраза из романа Айн Рэнд в его применении служила прибауткой простого прыжка темы.
 
— Кое-как протёрла лапы салфеткой, но надо бы получше, — переобутая в тапки поставила пакет апельсинов на столешницу у плиты. — Ключи, — прозвучало совсем близко, и пульт-брелок с глухим стуком поместился возле Ксюшиной чашки.
 
— М-г, — промычала Ксюша, пытаясь скрыть раздражённость. Сердце колотило от почти-прикосновения, словно тепло тела вдруг осязалось по воздуху. За каким она медлит? Но если заглянуть внутрь, Ксюша вовсе не хотела, чтобы отходила.
 
— Рада, что с твоим мобильным всё хорошо, — лежащий тут же, осветился с месседжем. Сука. В зелёных глазах усмешка.
 
— А что было с телефоном? — поинтересовался папа. Он не звонил в дни акции «абонент безответный».
 
— Да глючил немного, — соврала Ксюша, испытывая от того причудливое превосходство и возвращённую лёгкость бытия. — Сейчас всё ок.
 
По пути к загородному дому мотылёк залетел в салон авто. В тяжёлом колебании, мучимая неотступным науськиванием чертей поддаться давящему импульсу, Ксюша неоднократно думала свернуть. Написать, позвонить, приехать. «Ты мне сегодня приснилась», — объявилась Лена сообщениями на смартфоне, когда, поборов и одолев смятения унизительных соблазнов, покидала МКАД. Чего не сказать о проявлении слабости от экс. Это грустно, но верно: сколь не цени человеческие качества, девушка из прошлой жизни как старый бордюр за обочиной обновлённой трассы. Её уже не существует, но вроде была. А ведь когда-то они трахались, и на паре по экономике Ксюшу волнительно занимали недисциплинарные задачи решений с пальцами... Где различие между влиянием одной личности — ничего не значащей — и другой — значащей так много? «Хочу быть твоей фантазией», — спонтанно пришедшая с ветра мысль, разорвав дыру в груди печалью заговора. 
 
Словно наперекор всему, но тянуло корабль почвы, как тянуло в животе горячей паутиной. «Что бы ты сделала со своей фантазией сейчас?» Воображаемые руки, взгляды, движения, трогания в самые интимные инстинкты. Слайд, слайд. Тон, требования, приказы...
 
— Бл*дь, — отвечая им, Ксюша чуть сводила ноги, одновременно нажимая на педаль. Очередной раз пройтись пятернёй по взъерошенным коротким волосам, от укладки которых остались лишь миф да легенда. Лишь бы не прикрыть очудевшие глаза. Из подрагивающих тонких пальцев, внезапно немощных, стаканчик кофе катастрофически ускользал, готовый облить всё вокруг. «Хороша фантазия. Сука». «Больше секса! Улыбнись» — вспышка. Фары дальнего света. Не ослепили — хоть какая польза опыта съёмки.
 
Она ехала обозлённая и изведённая. Всё же переборола, одолела. Не свернула к чёртовой радости. Вот и ворота. Сейчас будет проще. Отвлечённые темы, общение. Сейчас будет легче... При виде знакомого авто, сердце чуть не совершило сальто из дурацкой дыры. Как теперь не выдать себя, не прильнуть желанием, не выставиться на посмешище, — всего несколько часов назад имела чёрный пояс по хладнокровию удава, а сейчас готова на всё, лишь бы выслужить короткий поводок?
 
Полчаса после полотенец. Отец, прилично не в рамках, толковал о роли экспансии языка и общественных процессах.
 
— Об английском раньше кто слышал? Весь Свет говорил на французском. Пришёл кто? Наполеон. Потом — немецкий. Пришёл кто? Правильно. А почему и нет, если...
 
Эфирные взрывы, когнитивные валюты, квинтэссенции политических игр. Кому это надо? Зачем? Хотелось ответить в духе: «При чём тут Джон Галт?». Ксюша  сидела, закинув ноги на пуфик, не переча оратору и в нужный момент поддакивая. Время от времени она пригубляла крепкий напиток. Мысли, размягчаясь и плавясь, завязывались в сплошную гущу ощущений. Неотделимые, фрагментировались вспышками красок, и всё же — с общим знаменателем.
 
Яна всегда останавливалась в одной и той же комнате. На первом этаже, вглубь по коридору, рядом с каминной залой. Никакого шанса на соседство спальнями. Разве что во сне, где границы дома стирались и расширялись, перемещаясь немыслимым и непостижимым образом. Там, во владениях Морфея, гостья не раз сталкивалась с Ксюшей дверь-в-дверь, или даже без. Это были противоречивые проникновенные эпизоды, в которых то и дело мерещился ток неуловимо осязаемого порядка. Но в пространстве бодрствования «случайно забрести» к комнате не находилось ни малейшего повода. Лишь после отъезда гостьи, ещё в юношеские годы и чуть старше, при возможности, Ксюша наведывалась туда. Она подолгу лежала или безотчётно проводила время. Непритязательное убранство, состоящее из платяного шкафа, кровати-«полторашки» и небольшого скруглёного кресла, девушка знала наизусть. Окно с москитной сеткой, занавешенное тюлем и шторкой, почти всегда приоткрыто летом. Оно выходило на теневую сторону дома, где солнце изобиловало лишь до полудня. За окном росла слива. Иногда Ксюша двигала кресло и садилась читать. Периодически отрывала взгляд от книги, созерцала изгибы захиревающего ствола, бугристого и болезненного, в одеянии мха — и парадоксально буйствующую листву. Наверное, именно благодаря последней, ещё не превратили в пень, хотя одно из толстых ответвлений хранило посеревший след ровного спила. Здесь, перед задумчивым деревом, в кресле с потёртой обшивкой, как нигде больше, девушку наполняло чувство укромности от всего прочего мира. Настигала странная окутывающая гармония, вплоть до растворения в ней.
 
Хотя случалось, что в комнате мог заселиться другой гость, её всегда называли «Янина». Другого определения в Ксюшиной голове не укладывалось, и домашние довольно скоро, а наверное, даже незаметно для себя — подхватили. Так и повелось — не «та дальняя комната рядом с каминной», а «Янина».
 
— Выдумал же Гоголь Украину, — вещал тем временем отец. 
 
— А до Гоголя её не было, конечно, — внимая вполуха, усомнилась дочь.
 
— Такой — не было, — подтвердил родич, продолжая: — Сейчас всё большую популярность обретает китайский. И почему сыр-бор разгорелся? Потому что на кону метафизика выдумки — в качестве осознаваемой реальности, — он заронил паузу. — Ведь реальность в итоге — это то, что мы признаём как реальность. Основа информационных войн, кстати. Но не о том речь. Столь ликвидная мода на PR, бренды, эксклюзивность... Всё это выдумка, которая становится реальностью. Торжество экспансии языка — в общепризнанности...
 
— Пап, ты сейчас так говоришь... о народном сознании, о технологиях внедрения, схемах власти... Будто на пороге открытия, — заметив, что ноги опасно сползают с удобного пристанища, Ксюша переместила их в более надёжное положение на пуфе. — Ты же сам всегда учил: человек не меняется тысячелетиями; он и есть единственный центр всего понимания искусства. Ключ вечного... У тебя изменились взгляды?
 
— Ничего подобного. Я не об искусстве и, тем более, не о вечном, — отец закусил бутербродом с колбасой. Прожевав, возобновил методичную качку на волнах, не видать берега: — Вкупе с культурной экспансией рождаются такие побочные продукты, как мода на лесбиянство, к примеру. Но тут надо разделять...
 
— Что? К чему ты это? — хорошо, что Ксюша сменила позу, иначе бы навернулась.
 
— Тебя смущает Янина ориентация, что она «не такая»? Тебе не комфортно от этого? — наконец, задал более конкретный вопрос отец.
 
— Нет.
 
— Точно? Не спеши с ответом, подумай, — родитель являл проницательность восьмидесятого уровня. — Яна, кстати, бисексуальна.
 
— Если у неё когда-то были мужчины, это не говорит, что она бисексуальна...
 
— Она бисексуальна, я знаю. Она, как бы это сказать,... слишком чувствующая. 
 
— Слишком что? А другие нет? И почему... Почему ты считаешь её бисексуальной? — вместо облегчения от возможности сброса щекотливой темы, Ксюша вне меры распалилась. Коньяк? Поняв оплошность, она примолкла.
 
— Доча. Не спорь. Есть вещи, — с томной интригой многозначительности, которая ему давалась безупречно, заключил родич.
 
— При чём тут Джон Галт?