В омуте теней, в прохладном смоге чернил по лестнице. Ныряй. Не засветиться в поле второго этажа. Лишь минув несколько ступеней, Ксюша зажгла фонарик на мобильном. Заслышав шорох, спешно выключила, чуть не обронив аппарат. Почудилось? Застыла, как вкопанная, двумя ногами на разных уровнях. Одними губами выразила эпитет из обсценной лексики. Выждав добрый десяток ударов сердца, решилась продолжить. Спуск аккуратен. Она вела ногу вниз, когда обнаружила, что лестница кончилась. Кафель холла сквозь носок. Едва не навернулась в комичном па, возвращая равновесие. Все смотрят. Даже когда не видят. Они только и ждут, чтобы ты упала, разбила нос, а твои руки и ноги отвалились. Ведь это так нормально — иметь голову Барби с красивыми длинными волосами. А с тобой ещё при производстве случился какой-то брак. Настолько неправильная, что даже не идёшь к доктору для починительных врачеваний, чтобы он выписал пилюли от дефектов. Все только и ждут, чтобы ты наконец сломалась. Крики «ура» раздадутся, когда твои мечты разобьются вдребезги. Они решат: может, тогда её отправят на переработку. Они будут смаковать, как пирожное, заливая сладким кремом. А папочка вздохнёт и скажет, что во всём виновата мать. Он пожарит шашлык, и веселье продолжится.
 
Интересно, как встретит в комнате, за окном которой цвело древо-калека? Единственная, кто, может, не будет веселиться со всеми. Если только не любит взбитый крем. Ксюша бы облизала её пальцы. 
 
Не нужны глаза, чтобы двигаться к цели. Лишь бы не разбросанная обувь по полу. Ступала осторожно, шаги пониже. Казус очутился в неожиданной зоне — под коленом — пнула как будто что-то жидко-дутое. Удержалась о стену. Монти? От неожиданности ли, или по другим причинам, пёс даже не взвизгнул. Мохнатое существо, отскочив, замерло чёрным контуром в стороне. Почему она раньше его не разглядела? Другой силуэт отделился из тьмы, и на талии Ксюша ощутила ладонь. К стене. Спиной. 
 
Лицом к лицу. Ещё бы зги видеть.
 
Молча. Лишь слышно дыша.
 
Привидение, сотканное характером прикосновений, запаха, материей пижамы наощупь. Столь явное, столь призрачное. Казалось, вот-вот исчезнет, испарится сном. Темно, выколи глаз. Смутные очертания и отчётливое смежение тел. Выпотроши правду, шуткам место ложиться рубашкой вниз. Но сначала постарайся.
 
— Я водички вышла попить, — шутки-шуточки гулким шатающимся полушёпотом. Ксюша, прилёгшая к стене, точно на горизонталь, слабо представляла попытки сопротивления. Сладкие барабаны в груди. Дробят на слайд, слайд. Если даже заваривая кофе, включая кран или кидая испорченный штопор в урну, чтоб не в сервиз, я вижу твоё лицо, твои повадки, твои рычаги, что стеснит, пусть в полном мраке, рассмотреть теперь, когда ты рядом? Ты можешь сказать, что это только моя беда, драма моего театра, но я убью тебя, если не прислушаешься и не воспримешь серьёзно. Я тебя вижу, и не смей забавляться.
 
— Кухня в другой стороне, — с той же глухостью, шутки-шуточки в привет: — Признайся лучше, что искала муку для пирожков.
 
— Муку, — подтвердила Ксюша в жаркие губы. 
 
— Не поздновато для готовки?
 
— Пока с рецептом разберусь. Как раз утро настанет, — заигрывалась Ксюша, как кошка с мышкой.
 
— Тогда не буду задерживать. А то к вечеру не управишься.
 
— Нет, — запретила Ксюша. Если думаешь, что так просто сбежишь, поджав хвост, ты ошибаешься. Я не намерена мучиться потом в подушку, должна ли была что-то сделать или позволить разойтись на ноте взаимного блефа. Мы с этим разберёмся здесь и сейчас. Ты и без слов знаешь, что творишь со мной в твоих руках. Не пытайся спрятаться. Я тебя вижу. Немного надавить, и ты провалишься [в своей стойкости]. Ты будешь любить меня, как гонят лошадь, позволяя ей лететь. И даже со шпорами. Просто дай этому совершиться.
 
— Что «нет»? — требовательный тон.
 
— У меня есть свободные... пара минут.
 
— Очевидно, ты слишком спешишь.
 
— Час. Два? — пароль годится? Или нашкрябай мелом на доске свои условия.
 
— Весёлая музычка. Лот на торгах? Ты думаешь, можешь вертеть мной как заблагорассудится?
 
— А что не так с лотом? — готовая оскорбиться, у Ксюши подкашивало ноги.
 
— Ты плохо себя вела. Очень плохо, — звучало недовольство. 
 
Не стряпала пирожков? Хочешь гору? Хватит ли аппетита?
 
— Иди спать, — лишь теперь Ксюша заметила сдержанную крепость, возникшую в полуобъятии. Горячее и такое холодное. Это же случилось только что? Что так зацепило?
 
Что не так с этой Барби? Они все показывают пальцами. 
 
— Яна, — в животе полыхали бабочки, пепел на головы пожарных. — С тобой.
 
— Нахрен, — как плевок. — Ты ещё не заслужила...
 
«Нахрен»? Ксюше хотелось размозжить ей голову. Или себе? О чём она, бл*дь, только думала?
 
— Ага, — с этим звуком-утверждением Ксюша с силой затиснула её голову к себе, рукой в волосах на затылке. Не давая опомниться, впилась в губы, покусывая их, сжатые, требуя реакции. Размозжить можно по-разному.
 
— Твою мать!... — наконец вырвавшись, ошарашенная пятилась. И кажется, держалась за раненую губу. — Нахрен,.. ты ужалена?!
 
Шмелём. Ксюша наступала. Узок коридор. Поменяны роли. К другой стене лопатками её жертва. Скручены-сжаты в кулаке полы пижамной рубашки в области живота, то ли угрожает, то ли припечатывает, то ли тянет на себя. Или одновременно всё. Глаза в пелене, иначе жаром осветили бы углы. Второй рукой наощупь пытается стащить книзу штаны. Целая амуниция по сравнению с Ксюшиными узорными трусиками, что легче паутинной нити, но отяжелевшие по массе скользких причин, — готовые сойти по одному движению. Штаны, к тому же, имеют упрямый норов противоборства, впору разодрать. Снова налегла ко рту, займись-ка беспокойством о целости губы. Оружие возымело эффект, штаны ослаблены и уж внизу. 
 
— Бл*дь, ты ох*ела?! — гнев чуть не из ушей, но амуницию не вернёшь.
 
Недостаток соли. Ещё какие вкусы? Не разжимая кулак, опускается на колени.
 
«Ты мокрая», — этого свидетельства можно было не произносить. Step by step. Шаг Первый: вложить душу и не передавить в страстях, постанывая самой, но не переубыстряясь. Шаг Второй: выгнуть спину и чуть развести ноги, полусидя на коленях, чтобы можно было выдержать долго. Шаг Третий: демонстрируя умения знающей-что-делает, заставить расслабиться и потерять голову... Шаг Четвёртый: ...рывок, прилетела пощёчина, смазанная о висок. Звон и шум в голове. «Ну отп*зди», — чуть не звучит вслух. 
 
***
На утро ранний завтрак. Во всяком случае, по меркам гульного дня. Яичница с сосисками и пряностями, багет и масло. Столовые ножи, вилки. Беседы витают над ними. За окнами солнце. 
 
Из следов ночи — слегка опухшая губа. Где опухло у Ксюши, — скрыто джинсами, словами не облекаемо и осмысливать страшно. Не потому даже, что физически неладно, а потому что неповторимо, и страшно счастливо.
 
— В самом деле. Давно хотела спросить. Кто такой Джон Галт?
 
— Ты не читала «Атлант расправил плечи»? — удивился отец. — Для себя даже, обязательно. — С любовью к рассуждению или собственному умному виду: — В целом, антикоммунистический труд. Основная мысль сводится к личной выгоде человека-изобретателя или любого квалифицированного кадра, в противопоставление идеям альтруизма, отдаче на «благо общества». Фраза «Кто такой Джон Галт» сквозная в произведении, как вопрос, на который никто не знает ответа. Её говорят, чтобы...
 
В задумчивых зелёных глазах отражался свет часа, безмятежно льющий также по ткани рубашки, на борты пиджака. При полном вчерашнем облачении, готовая выйти за порог. Состоится ли диалог, когда Джон Галт уже сдохнет, устав переворачиваться в гробу от перетёртости? Или где там у вымышленных героев усыпальница?