Д. И. В.
 
«…Мне приснилось, как будто я сижу на скамейке в коридоре своей старой школы и безмятежно наблюдаю за играющими детьми. Я уже взрослая – внешне совершенно такая, как сейчас. Но душа переполнена столь огромной и неизъяснимой радостью, как будто я сама – школьница, ребёнок, ещё здоровый, полный и цельный человек.
На дворе лето – что-то вроде конца июня, малышня собралась в лагерь-«площадку». За окном шумят густыми сочными тёмно-зелеными кронами старые деревья. Солнечные зайчики проникают в окно и играют на крашеном полу в «рекреации», на свежевыбеленных стенах, на вынесенных из классов и вымытых светло-зелёных партах…
 
И вдруг появляешься ты. Через открытую форточку в помещение влетает лёгкий тёплый ветерок и ласково перебирает складки твоей шёлковой свободной тёмно-синей в мелкий белый «горошек» блузы на завязках. Такие носили, кажется, учителя полтора десятка лет назад, когда я была примерно в шестом классе.
Ты подходишь и опускаешься на скамейку рядом со мной. Сердце моё сжимается от множества противоречивых чувств: счастья неожиданной встречи, пронзительной боли, жгучей горечи, ощущения вины, обиды, страха оказаться отвергнутой… Но я всё-таки решаюсь и, ничего не говоря, внезапно кладу голову тебе на плечо. А ты… ты отвечаешь мне тем же: запрокидываешь голову назад, касаешься своей прохладной щекой моей, разгорячённой, и закрываешь глаза.
 
И у меня как будто камень спадает с души. Многолетнее напряжение рассеивается за секунду, тело расслабляется, и я отпускаю, наконец, так долго сдерживаемые чувства, которых сама ещё не понимаю, и почти готова расплакаться. Мне становится невыразимо хорошо, и сердце, бережно омываемое целебными волнами обретённого покоя, сладко щемит.
Я тихо спрашиваю тебя: «Мы пойдём вместе?» – и ты отвечаешь: «Конечно». Куда идти, зачем? Я не знаю, но становлюсь совершенно счастливой от того, что «вместе»…»
   
***
 
Иногда на важные воспоминания нас наталкивают самые незначительные мелочи.
Помните, как герой романа Х. Мураками, находясь в самолёте, вдруг услышал песню «Норвежский лес» и в этой связи начал вспоминать события двадцатилетней давности?
 
Вот и я, тридцатитрёхлетняя женщина, недавно села позавтракать фруктовым салатом с творогом и размоченными горчичными сухарями с яблочным повидлом, запивая всё это сладким кофе с молоком, как люблю. За окном шёл унылый и прохладный затяжной дождь, в июле так редкий в этих местах, – это там, где я жила в своём детстве и отрочестве, мы фактически не видели лета. Даже в июле дожди шли постоянно, и всё время было холодно, так что мы и в пришкольном лагере редко выбирались на улицу, а чаще всем отрядом оставались в кабинете, где читали, рисовали, болтали, просто скучали.
Расположившись за столом и принявшись за еду, я случайно увидела на развороте валявшегося поблизости каталога одного магазина рекламу мятных драже «Тик-так».
 
Мне невольно вспомнилось, как однажды зимой, в четвёртом классе, нас, нескольких наиболее успешных учеников, неожиданно пригласили на открытое мероприятие по английскому языку для старшеклассников. Дело в том, что мы были экспериментальным классом, в котором английский преподавали уже со второго класса (тогда это было редкостью), и учительнице очень хотелось похвастаться нашими достижениями.
В этой группе среди остальных оказался и Серёжа… Я должна была прочесть короткое стихотворение-«считалочку», которое знала хорошо, но я жутко стеснялась, потому что никто не предупредил нас заранее о предстоящем выступлении на вечере, и я была одета в старый свитер, изрядно поношенные джинсы и, что самое ужасное, валенки – и это среди «подготовленных», нарядных, с любопытством нас оглядывающих старшеклассников!
 
После нашего жалкого выступления нас снисходительно наградили коробочкой «Тик-така», одной на всех, потому что это была середина девяностых, глухие и бедные времена, тем более в сельской местности, и наша учительница английского, приведя перепуганных девятилетних нас обратно в свой кабинет, честно разделила драже на всех выступавших, так что каждому досталось по несколько штучек. Странно помнить, что это было.
До того момента я никогда не пробовала «Тик-так».
 
А потом потянулись и другие воспоминания, которые неизбежно вывели меня к концу седьмого класса – к одной значимой отметке на шкале моей жизни.
Рассказывать обо всём этом нужно долго – впрочем, разве мы куда-то торопимся?
 
…То, о чём я буду теперь писать, произошло в самом начале мая 1998-го года, уже больше двадцати лет назад.
Прозвучит прозаично, но на уроке русского языка я вдруг, неожиданно почувствовала, что почему-то не хочу, чтобы он заканчивался. Когда прозвенел звонок на перемену, некоторое время я просидела за партой, не торопясь собирать в сумку учебники и тетради, пока моя подруга Мила не толкнула меня под локоть и не спросила, что со мной такое.
 
Потом мы пошли в столовую, где я вместе с остальными стояла возле гладкого светло-зелёного стола нашего седьмого класса и «на автомате» жевала сухую булку из застарелой муки, пахнущую муравьями и еловыми иглами, время от времени делая из стакана по глотку «казённого» крепкого сладкого чая, а сама всё смотрела в глубину этой просторной тёмной гулкой столовой (она же была школьным «актовым залом») через ряды столов наискосок в сторону «раздатки», где стояла вместе со «своим» шестым классом наша учительница русского и литературы, – жадно, словно пытаясь наглядеться «впрок», и оцепенело, в смятении, не понимая, что со мной происходит (ибо никогда ещё не испытывала ничего подобного прежде), откуда взялась на сердце эта странная тяжесть…
Ей тогда едва исполнилось тридцать три, а мне было только двенадцать, и я впервые в жизни была «по-настоящему» влюблена.
 
…Лет с семнадцати я начну столь тщательно скрывать свои «порочные склонности», что на какой-то период сама поверю, что всё это было «возрастным и преходящим».
Но в двадцать четыре в кабинете начальства я увижу прекрасную податливую СВ, а в двадцать восемь она мимолётно явится мне в одном «судьбоносном сне», который перевернёт всю мою жизнь, – и я вернусь к тому, от чего так много лет пыталась уйти.
 
Часть 1. Предощущение
 
1. На новом месте
 
…Так вышло, что все мои семь лет жизни в этом селе были так или иначе связаны с «Ней» и её семьей, хотя поначалу, первые четыре года, о Ней мне доводилось только слышать (знакома с этой женщиной я ещё не была), но зато с завидным постоянством.
 
…Когда весной 1992-го года мама привезла меня туда из родного дальневосточного города, я случайно оказалась в классе, в котором учился Её сын Серёжа.
Вообще, это был «элитный» (в сельском масштабе) класс, что-то вроде гимназического, где были собраны в основном дети местных начальников и обеспеченных людей; сама не знаю, как я попала туда изначально, – потом я оставалась там лишь из-за отличной учёбы.
 
В этом классе всю начальную школу у меня была только одна близкая подруга (это ближе к пятому, когда она уехала, я сошлась ещё кое с кем из троечников-«отщепенцев») по имени Марина. Марина жила в одном доме с нашим одноклассником Мишей.
 
Всего в этом селе мне вспоминается примерно пять «массивов» благоустроенных (двух- и трёхэтажных) домов: один – неподалёку от школы, там давали квартиры учителям; второй – «двухэтажка» также неподалёку от площади (как раз там жили Марина и Миша), не помню, для кого; третий – по Озёрной, «милицейский» (там жил Серёжа); четвёртый – недалеко от третьего, для многодетных и малообеспеченных (там жила заносчивая Наташка, о которой речь будет позже); пятый – «железнодорожный», возле станции (там жила моя – начиная с шестого класса – лучшая подруга Мила).
Ну, может, имелось и ещё несколько таких домов или их «массивов», но для меня они ни с чем не были связаны, а потому я их и не помню.
 
Так вот, Марина по-соседски общалась с Мишей, а Миша дружил с Серёжей, поэтому иногда мы гуляли все вместе: Серёжа, Миша, Марина и я. Иногда, очень редко.
Сам по себе такой мальчик, как Серёжа, никогда не стал бы общаться, тем более дружить с такой девочкой, как я. Он был сыном начальника, внуком начальника; был хорошо обеспечен, красиво и модно одет, имел такие вещи (игрушки, украшения, технику), о которых я не могла и мечтать, был избалован слепо любящими родителями и нередко вёл себя дерзко, вызывающе, с презрением относился к тем, кто стоял ниже его по положению (никогда не забуду, как он разбрасывал в школе модные тогда «фишки», кричал: «Налетайте, чайки!» – и смеялся над теми, кто унижался перед ним за подачку).
 
Когда Марина и Миша после пятого класса уехали из этого села, никаких отношений между мной и Серёжей продолжаться уже не могло: я была скромной, затравленной родителями девочкой из бедной, социально неблагополучной семьи.
Но пока мы ещё общались, я постоянно, так или иначе, слышала от Серёжи о его маме, не чаявшей в нём (первом, раннем ребёнке) души и позволявшей ему почти всё.
 
Однажды мы с Мариной прочитали в книге «Пеппи Длинныйчулок» сильно впечатливший нас, не избалованных изысканными яствами сельских девчонок, эпизод, где хозяева заказали домработнице целиком запечённого поросёнка с яблоком в зубах.
Поскольку мы обе обладали развитой фантазией, то вскоре Марина зачем-то преподнесла этот эпизод нашим приятелям как вполне реальный момент из моей жизни: рассказала, как будто она пришла ко мне в гости, и у меня её угощали таким блюдом.
 
Миша и Серёжа тут же собрались и отправились ко мне, тем более что у меня как раз был День рождения, будучи уверенными, что по такому-то поводу у нас им непременно подадут какие-нибудь диковинки. Увы, реальность их разочаровала, потому что мои Дни рождения всегда очень скромно – практически никак – отмечали в нашей семье.
Ничего не подозревавшая я, которую отец вызвал из детской комнаты, оторвав от книги, встретила их в простом ситцевом халатике, сильно растерялась и смогла угостить только чаем с самыми бесхитростными домашними сладостями. «А где же поросёнок?» – наивно воскликнул Миша, увидев на столе всего лишь скромный пирог с вареньем и «самодельную» грубую халву из семечек с собственного огорода.
 
После чая мальчики решили отправиться к нашему однокласснику Саше, который жил недалеко от меня. Все вместе они пошли поиграть на заброшенную стройку за нашим огородом, и Серёжа оставил у нас во дворе свой «Школьник».
До этого я ещё ни разу не каталась на велосипеде, хотя втайне страстно мечтала об этом, потому что у большинства моих одноклассников он, разумеется, был и к десяти годам они уже умели на нём не только мастерски рассекать, но и показывать разные «штуки». Но мои родители никогда не купили бы мне велосипед.
 
Вспоминается, как на пятнадцатилетие бабушка прислала мне в подарок настоящий японский велосипед с несколькими скоростями (муж дочери её сестры тогда работал в Японии, и не слишком подержанный велосипед достался ему за бесценок), а мои родители, не спросив меня, продали его за восемьсот рублей. Им казалось, что это очень выгодно, так как зарплата матери составляла всего две тысячи, а отец вообще не работал.
Я всего лишь пару раз и успела прокатиться на нём по улице в магазин на конечной автобуса, а потом проехаться решил мой брат, и у него его тут же отобрали. Вернув велосипед с помощью знакомых, родители нашли удобный предлог продать моего «коня».
 
Тогда же я подумала, что не случится ничего страшного, если я немного прокачусь на Серёжином велосипеде, поэтому, недолго думая, «оседлала» его «Школьник» и, забывшись, восторженно «гоняла» на нём на пространстве возле нашего дома до тех пор, пока мальчики не вернулись, – тогда я опомнилась и испугалась Серёжиной реакции.
Однако Серёжа даже не обратил на это внимания, потому что, когда он забрался на кочегарку, Саша неосторожно запустил «вертушку» (круглую плоскую железку с острым краем – не знаю, от чего; они валялись по всей стройке, и все дети с ними играли), нечаянно попал в Серёжу и поранил ему голову.
 
Всегда такой «смелый», напористый, тут Серёжа явился к нам домой с громким рёвом, по-товарищески поддерживаемый добрым толстяком Мишей; моя мама страшно испугалась при виде крови (конечно, не самой крови, а того, что скажет Серёжина мама), она налила в таз тёплой воды и стала мыть Серёже голову и обрабатывать его рану.
Больше он к нам не приходил, хотя Миша потом приезжал ещё, уже на мопеде. Солидный и грузный, он здоровался с моим отцом за руку, с самым серьёзным видом обсуждал с ним достоинства своего мопеда и охотно рассказывал о том, что скоро он с родителями переедет в небольшой городок нашей области, где живёт и теперь.
 
…Далее, мы жили в двухквартирном «частном» доме, половину которого нам помогла купить бабушка по маме после того, как нас выставила из своего дома бабушка по отцу, собираясь его продать, чтобы переехать в областной центр, но это не суть важно.
Во второй половине этого дома жили немолодые муж и жена, некогда какие-то выдающиеся в местных масштабах люди, теперь бывшие на пенсии.
 
Честно говоря, я никогда не задавалась вопросом, кем они когда-то работали, – мне было вполне достаточно того, что дядя Володя был спокойным, добрым человеком, хорошо относился к детям, не ругал нас с братом за шумные драки в соседней с их комнате и всегда угощал нас тёмной сочной вязкой черёмухой из своего палисадника.
Ещё мы «дружили» с его маленькой внучкой Анютой, когда её привозили из другого города в гости к бабушке с дедом, и я часто катала её на багажнике отцовского велосипеда – взрослого «Урала», – который, будучи упорной, «из-под рамы» освоила уже в десять лет.
 
К дяде Володе часто приходил его товарищ дядя Витя, в прошлом также «начальник», у которого мой отец когда-то, ещё до женитьбы, работал водителем. Это был Серёжин дедушка. Мой отец тогда, особенно если был пьян, нередко говорил об их семье самые неприятные вещи, почему-то особенно не щадя младшей дочери дяди Вити.
Эта «мифическая» Ирина была на два года младше моего отца; «удачно и очень рано вышла замуж за человека, который вскоре тоже стал каким-то начальником. На такого, как мой отец, эта красивая, полная достоинства женщина никогда не обратила бы внимания, и ему ничего не оставалось, как грязно и презрительно отзываться о ней».
 
…В небольшом населённом пункте, как водится, все друг друга знают и многие так или иначе друг с другом связаны.
Поэтому не столь удивительно, что, наконец, в пятом классе русский язык и литературу у нас стала вести Г. Т. – бабушка Серёжи, неподдельно увлечённая своими предметами, грамотная, в меру строгая пожилая учительница.
 
Серёжу она всегда приметно выделяла из класса; на переменах разговаривала с ним тихо и очень ласково, постоянно угощала своего «баловня» булочками и яблоками.
Ко мне, впрочем, она тоже хорошо относилась, считая сильной ученицей с «языковым чутьём», мои сочинения она часто хвалила, а стихи иногда брала для школьных стенгазет по словесности; я всегда охотно участвовала в проводимых ею конкурсах и олимпиадах.
 
Г. Т. также иногда рассказывала нам о своих дочерях, особенно любовно и трепетно – о младшей, Ирише, которая была очень ей близка и даже родилась с ней в один день.
Мне уже тогда было весьма интересно посмотреть на ту, о которой я так часто слышала, хотя на тот момент это и было всего лишь «праздным любопытством».
 
2. В другом классе
 
…В начале октября моего шестого класса (был 1996-й год) моя мама, которая в феврале этого года пришла работать в нашу школу учителем рисования, зачем-то перевела меня в другой класс, хотя прежний считался лучшим на параллели.
Это позже я узнала, что учительница, ставшая нашей классной руководительницей в пятом классе, была сестрой первой возлюбленной моего отца. Эта женщина, к тому же, «была надменна, честолюбива и «метила» в завучи; она «в штыки» восприняла приход в школу моей мамы как человека без педагогического образования».
 
Мне, в общем-то, было всё равно, потому что в том классе после отъезда моих «закадычных» друзей Марины и Миши я всё равно практически ни с кем не общалась тесно, кроме одной беззаботной троечницы по имени Ксюша и её весёлой компании.
Некоторых учителей, которые преподавали в новом классе, я уже знала, кое с кем из класса также была знакома, да и вообще обладала уживчивым характером, поэтому к переводу отнеслась спокойно – но с ним мне предстояли кардинальные перемены в жизни, просто я тогда об этом не знала и не могла даже предположить, что это принесёт.
 
…Мы познакомились в первый же день моей бытности в новом классе.
Русский язык стоял у нас пятым уроком. На перемене перед ним ко мне подошла одна неприметная веснушчатая девчонка, которая в течение всего этого дня присматривалась ко мне и всё решалась заговорить. Она кое-как представилась и сказала, что очень рада, что теперь я буду учиться в их классе, потому что не раз читала в газете мои стихи и прежде видела меня в школе и что я ей нравлюсь. После этого она жутко покраснела и замолчала. Я смутилась не меньше её, но собралась с мыслями и через силу продолжила разговор. Спустя некоторое время девчонка, болтая уже легко и беззаботно, позвала меня в девятый кабинет и сказала, что «щас русский» и что «учиху зовут Иринушка».
 
Прозвенел звонок, и в кабинет вошла молодая тихая женщина, невысокая, стройная, с довольно коротко подстриженными чёрными волосами и яркими тёмными глазами.
За последний месяц я уже несколько раз видела её и раньше: именно эта женщина была матерью Серёжки из моего прежнего класса. В этом году она вышла «из декрета» и с самого первого сентября время от времени стала заходить в наш кабинет, где негромко говорила о чём-то со своим сыном, брала у него учебник русского языка и уходила. До этого же я её не встречала (хотя, как уже говорила, видела многих её родных и немало упоминаний о ней слышала как от них, так и от своего «обиженного» её благополучной семьёй папаши) и не могла знать лично, так как прежде в школе её не было.
 
Трудно сказать, почему она меня заинтересовала с самых же первых встреч.
Может быть, потому что моя мама, устроившись в школу, первым делом «запретила мне бросаться к ней на переменах с радостными воплями и пылкими объятиями (как будто мне и дома когда-либо это позволялось) и строго-настрого приказала в школе называть её только по имени-отчеству, а не “мамой”». Серёжке же это позволялось, и когда я видела, как его мама приходила к нему на переменах, не стесняясь расспросить о делах, обнять и поддержать, то иногда невольно думала: «Ну, почему не я её ребёнок?»
 
Ещё будучи в прежнем классе, я поняла, что Серёжина мама теперь тоже работает в школе, вот только что она ведёт – я тогда не знала. Надо заметить, что эта незнакомая учительница сразу же мне очень понравилась – что называется, «с первого взгляда»: её своеобразный высокий, протяжный голос, большие тёмные глаза, тонкие насмешливые губы, нежные очертания чистого светлого лица, красивое облегающее чёрное платье – мне понравилось в ней всё, настолько она была непохожа на остальных в этом убогом селе.
И вот теперь, когда открылась дверь и вошла та самая женщина…
 
Не стану утверждать, что я в первую же минуту почувствовала и осознала свою влюблённость к ней. Нет – в тот момент произошла только «зацепка» на перспективу, ибо я была ещё слишком мала годами и едва ли готова к подобному чувству. Но уже здесь, теперь я смотрела на неё зачарованно, не отрываясь, уже в этот момент смутно ощущала какие-то волнительные первые порывы чего-то, не знакомого мне ранее. Чего-то, что со временем превратится в яркую страсть, развернётся в моей Душе в настоящую бурю.
…В общем, это и была ОНА.
 
3. Девочка в бусах из вишнёвых косточек
 
…Как я несколько высокопарно написала в своём «художественном дневнике» за восьмой класс, после Её отъезда делая наброски для будущего «романа» по ещё свежим воспоминаниям: «Побежали счастливые дни, и я летела в школу на крыльях любви».
На самом деле, собственно влюблённость «накрыла» меня гораздо позднее – только в конце седьмого класса, а два года до этого я бы сейчас назвала «предвлюблённостью», неким «предощущением». Когда какие-то пазлы уже шевелятся, сползаются, собираются, уже постепенно сцепляются, соединяются, но ещё не образуют целую картину.
 
Это потом я пойму, что то, что со мной случится, – это и есть «любовь», а тогда мне ещё не было знакомо это чувство, хотя я не раз задавалась про себя вопросом: интересно, а как это бывает, а не пропущу ли я того момента, когда влюблюсь, а как я его распознаю.
Сейчас это кажется смешным, так же как забавными кажутся женщине, уже ставшей матерью, вопросы подруг, которые ещё только готовятся к этому: а как я определю начало родов, а не перепутаю ли я с чем-нибудь схватки и тому подобные.
 
Так и в мои двенадцать: со мной всё это происходило впервые, и мне было тяжело справляться со всем, происходившим в моей душе. Мысли о Ней не давали мне покоя, и я отчаянно не понимала, что вообще произошло: почему я теперь постоянно думаю только о Ней, почему Она завладела и моим сердцем, почему управляет моими эмоциями. Я чудовищно мучилась, воображая себя рядом с Ней – пусть не подругой, так хотя бы дочерью. Мне казалось, что Её маленькая дочь – счастливейшая девочка на свете.
В моей жизни это была первая женщина, которую я особым зрением почти каждый день видела так близко; закрыв глаза, слушала я Её удивительный голос, когда Она читала нам вслух из хрестоматии по литературе; это были добрые, светлые, прекрасные слова.
 
Физический мир – маленькое село, в котором я оказалась в неполные семь лет, – после родного дальневосточного города моего раннего детства был для меня кошмарен: полон социального неравенства, грязных сплетен и злости, всякой пакости, зависти, грубости, так же, как «отчий дом» был полон грязи, пьяни, ненависти, злых криков, сквернословия.
Привыкшая за год жизни с бабушкой и дедом к «домашнему уюту» и «семейному досугу» хотя бы по выходным, ещё не забывшая «свой» далёкий и прекрасный город, его волшебные сопки, чистые и быстрые горные речушки, пушистые ели, парковые аллеи, я не знала, как жить в этом селе, как защищаться от его нападок.
 
По вечерам долго лежала с открытыми глазами, не могла заснуть.
В этот период я впервые начала «осознавать себя», свое «Я» – это ощущение с тех пор, с тех двенадцати лет, почти не изменилось, просто дополнилось опытом, усложнилось; именно с того времени я и помню себя непрерывно.
 
Нередко я невольно представляла себя в запертой клетке.
Дом наш располагался у «большой» дороги («грейдера», по которому приходили «городские» автобусы) почти на краю села, и я часто стояла на обочине, подолгу вглядывалась вдаль, терзаемая смутными тревогами и неизъяснёнными мечтами. Мне хотелось сбежать от родителей, уехать отсюда, чтобы увидеть мир, жизнь других людей. Ведь не могло же и везде быть также?
 
Я тогда не понимала, что попала в затхлую губительную обстановку, и полагала, что это со мной что-то не так, раз я не похожа на других людей, не могу жить, как они. Считала, что они вправе бить и выгонять меня за это, терпела насмешки своих родителей.
В отличие от дома, в школе ко мне не то чтобы относились плохо – скорее я сама не стремилась к тесному общению ни с кем, потому что ощущала себя чужой среди всех этих людей. Поэтому много времени я проводила одна, уходила на озеро, в лес, в поле или просто сидела на «заднем» дворе и читала книги, выдумывала себе собеседников, с которыми говорила обо всём; позже начала писать – сначала стихи, потом и рассказы, в которых излагала свои переживания и художественно «воплощала» свои мечты. Быть одной мне не было трудно, хотя иногда хотелось иметь близкого человека.
 
И вдруг появляется Она – светлая, чистая, как будто материализовавшаяся из другого мира, вдохновенно рассказывает нам о литературе, и оказывается, что она знакома с моими любимыми героями. Мы читаем вслух «Детство» и «Отрочество» Максима Горького, и мне кажется, что Она произносит мои слова, переживает мои чувства.
Наверное, немногие Её понимали, но Ей в такие минуты это и не было важно; Она как будто обращалась к кому-то, незримо присутствующему рядом. Она была удивительной, потому что Она была «не такая», и я втайне любовалась Ею со стороны.
 
…А в классе «Иринушку» не любили, подкладывали Ей на стул мел и кнопки, но, кажется, Она этого даже не замечала; по крайней мере, не реагировала предсказуемым образом – не бежала жаловаться завучу, не угрожала, не кричала, даже не упоминала.
Один из подобных случаев лучше всего запомнился мне.
 
Все знали Её привычку садиться на стул, не глядя на него, и в отместку за что-то густо усыпали учительский стул мелом. Она зашла, дала нам задание и опустилась за стол. Я тут же забыла о задании, сидела и смотрела на Неё со страхом.
Когда Она встала и пошла проверять тетради, все, очень довольные собой, начали смеяться и радостно перешёптываться. Я же сидела и не могла пошевелиться. И не потому, что я Её боялась, а потому, что меня переполняли противоречивые чувства.
 
С одной стороны, мне стало очень, до слёз Её жаль, и было так больно от того, что над Ней смеялись, что я готова была зареветь от бессилия, ненавидя этих грубых и жестоких подростков. Мне хотелось сказать Ей о меле на Её красивом чёрном платье.
 С другой стороны, я не могла Ей сказать, потому что Она была учительницей, а я всего лишь ученицей, и мне казалось, что это было бы «предательством» по отношению к одноклассникам, потому что я никому не смогла бы объяснить, что я в Неё влюблена.
 
И вот я смотрела на происходящее со стороны и молчала, поскольку для себя так и не решила, как нужно было поступить и правильно ли я сделала, что промолчала.
На следующий день Она не пришла на урок, и я чувствовала себя виноватой, хотя потом оказалось, что Она просто опоздала в школу к началу своих занятий.
 
Они Ей «мстили» за то, что Она «насмехается». Например, одна девочка, Катя, отказалась отвечать, а Она сказала, что, мол, надела мини-юбку, так теперь встать стыдно.
Всех это так «взбесило», что это случай обсуждали несколько дней. Нет, правда, эта Катя, никогда не готовившая уроков, могла бы одеваться в школу и поприличнее; просто её мать работала в РДК и нервная, порывистая Катя часто выступала, пела там на концертах, старалась понравиться взрослым мужчинам, так что привыкла носить вызывающие наряды и с учителями позволяла себе довольно дерзкие выходки.
 
Ещё у нас тогда были популярны секретные алфавиты, они почему-то назывались «граны». Мы переписывали их в свои блокноты, а потом отправляли друг другу зашифрованные послания. Однажды я взяла у своей одноклассницы Наташи толстый блокнот в твёрдой обложке и на перемене перед уроком русского начала переписывать эти знаки, но так увлеклась, что не заметила звонка и «очнулась» только тогда, когда услышала над собой Её голос. Она насмешливо, в своём духе, спросила, чем я занимаюсь, и велела отдать Ей Наташин блокнот. Я торопливо спрятала его в парту, встала и, вся покраснев, растерянно смотрела на Неё. «Что это у вас такое, молитвенник? Молитвы, что ли, читаете перед уроком?» – спросила Она ещё, возвращаясь к учительскому столу.
Наташа страшно оскорбилась, что её блокнот назвали молитвенником, и после урока попыталась «наехать» на меня за то, что с «гранами» попалась учительнице на глаза.
 
Спустя некоторое время у нас был словарный диктант, и Наташа нашла какое-то мелкое несоответствие, которое, якобы, допустила «невежественная» учительница по отношению к её корявому листочку. Противная девчонка начала высмеивать Её перед другими, я вступилась; закончилось тем, что мы подрались, я расцарапала ей рожу, и она оставила «русичку» в покое, хотя по части меня у неё и закрались некоторые сомнения. Действительно, я вряд ли стала бы драться, если бы не были задеты и мои чувства.
В своих анкетах мы тогда приводили значимые аббревиатуры и просили заполняющих расшифровать их на своё усмотрение. Это заветное «Д. И. В.» мои наивные подружки обычно истолковывали самым невинным образом, вроде «Дурак И Вумный», «Дружба И Верность», и только Наташка написала Её ФИО и намекнула, что кое о чём догадывается.
 
Кому-то Она ставила «не те» отметки, и ребята создавали против её какие-то «союзы». Члены этих союзов, глупые бравирующие подростки, могли на уроке встать и уйти, запросто повышали на Неё голос, говорили с Ней дерзко, демонстративно отказывались отвечать либо не выполняли задания, и Она, неопытная, просто не знала, что Ей делать.
Когда несколько лет спустя мы с Ней говорили о Её первых шагах в качестве школьной учительницы, Она сказала, что с подростками легко работать лишь тем, кто не принимает всё близко к сердцу, а впечатлительному человеку это всегда бывает очень больно.
 
Она вся была в своём мире, и Ей как будто причиняло мучительное, почти физическое страдание выходить за его пределы, открывать глаза и видеть реальную жизнь. Её пугались, не понимали, считали «холодной» и «надменной» не только ученики, но и многие коллеги, а Она просто была другой – и мне казалась намного выше, чище их.
Иногда, когда мои одноклассники или, чаще, родители каким-то образом делали мне больно, я вспоминала о Ней и надеялась, что страдаю за Неё, что Ей от этого будет легче.
 
Однако я всегда смотрела на Неё издалека; на тот момент я ни за что не решилась бы доверить Ей свои чувства или хотя бы раздумья, особенно связанные с Нею. У меня тогда, наверное, и мысли не возникало о каком-то прямом, личном контакте с Ней.
На уроках я молчала или отвечала стеснительно, через силу; в сочинениях обычно ограничивалась набором ожидаемых стандартных фраз, переписанных из учебника. Раскрываться на страницах тетрадей я начала уже позже, в тринадцать, «осознав себя», но Её тогда уже не было в нашей школе, а литературу у нас продолжила преподавать Её мать.
 
Сейчас же это был только предосознанный период; я ещё лишь пробовала почву, осторожно ступая; я пока не сложилась и балансировала между двумя моделями поведения и личности в целом: приспосабливаться к обстоятельствам или оставаться собой и мучиться от непонимания, одиночества, отстранённости от большинства.
Если бы не Она, может быть, я бы тогда и не выдержала, «сломалась», но чувство к Ней дало мне такую «закалку», которая не раз потом помогала в жизни.
 
 Она собственным примером показывала, что в любых обстоятельствах надо быть собой, даже если платить за это приходится высокую цену. И мои «внутренние весы» перевешивали в Её пользу, что позже подкрепилось и усилилось пробудившейся страстью; тогда же я ещё выбирала, сомневалась, утверждалась, определялась.
Одиночество, повторюсь, не тяготило, потому что внутри меня в это время шла напряженная познавательная работа. Странный, сложный, важный период – подростковые годы.
 
А Она была для меня как светлый образ, к которому нельзя прикасаться, чтобы не обсыпалась с нежных крыльев светящаяся пыльца. Как могла посметь приблизиться к Ней я, замкнутая одиннадцатилетняя девочка, носившая присланную бабушкой нелепую розовую кофту с чужого плеча и самодельные бусы из вишнёвых косточек?
Я не могла позволить себе даже заговорить с Ней не по теме урока; привыкшая слышать от родителей о своей посредственности, я не считала себя стоящей Её внимания, так как для Неё я была только объектом внешнего мира, переключаться на который из сферы литературы всегда требовало от Неё ощутимых болезненных усилий.
 
Это позже, в конце седьмого класса, я осмелилась задавать Ей вопросы на уроке, а здесь, в шестом, я только смотрела со стороны, затаив дыхание, чтобы не спугнуть Её, как прекрасную бабочку. Я ещё даже не понимала происходящего со мной, слишком всё было робко и хрупко, – способность описать, фиксация ощущений тоже пришли позже, в седьмом. Тогда я и назвала своё чувство к Ней «первой любовью».
А сейчас Она просто была самой лучшей, и стремление к Ней стимулировало меня просыпаться по утрам, посещать школу, читать сложные книги, задавать вопросы и находить ответы, стараться сделаться лучше, чтобы стать достойной общения с Ней.
 
Мне вспоминается тот Новый год – с 1996-го на 1997-й, когда я уже Её знала и уже тянулась к Ней, однако ещё не была «осознанно» в Неё влюблена.
«…Мои мать с отцом по заказу сельской администрации нарисовали на большом куске плотной фанеры скопированный с открытки наивный поздравительный плакат. На площади установили две горки – пологую и широкую ледяную и крутую деревянную. Для детей было организовано «катание» на убого украшенной лошади с неудобными санями; управлял ими небритый полупьяный мужик. Ёлку нарядили самодельными гирляндами и «фонариками», которые весь декабрь клеили ребята в школе на уроках труда.
Днём тридцать первого декабря мы с братом для разнообразия отправились «в центр» и по дороге встретили Её. Она была со своим сыном Серёжей; я поздоровалась с Ней, а он меня передразнил. Эта выходка обеспеченного и избалованного мальчика, однако, совсем не испортила мне настроения, и я почему-то весь тот день ощущала радость и подъём…»
(«Моя самая большая и самая больная любовь», 2019)
 
Такие же ощущения оставляла во мне уже тогда и каждая наша встреча.
Может быть, это потому, что, будучи ребёнком, я ещё умела радоваться безусловно, мне и в голову пока не приходило желать и требовать чего-то большего?
 
Той зимой, примерно через год от начала своей работы в школе, моя мама, так же как и пришедшая лишь немного позже неё наша учительница русского и литературы, были после прохождения городских курсов повышения квалификации внутри школы аттестованы на вторую категорию по итогам конкурса педагогического мастерства, в котором (в числе немногих других) соревновались между собой за призовые места.
Я чувствовала себя подавленно от того, что думала, что должна была теперь желать триумфа своей родной матери, а на самом деле отчаянно хотела, чтобы победила Она.
 
А время шло… Кончился учебный год, наступило лето.
Ежегодный пришкольный детский лагерь-«площадка», и воспитательницей в нашем отряде по счастливой случайности снова оказалась Она. Те самые дождливые дни в кабинете: рисование, чтение, инсценирование сказок, придумывание всевозможных развлечений. Редкий выдавшийся тёплым и ясным день, спортивные соревнования на открытом воздухе, мы рядом на скамейке; опьяняющий аромат и колеблемые ветром тёмные струи Её лёгкого просторного шелкового платья… Именно в таких «декорациях» семнадцать лет спустя, в августе 2014-го, СВ явилась ко мне в том «судьбоносном сне».
 
Десять дней отрядного лета…
Может быть, я тогда ещё не была способна вполне оценить столь щедрый подарок судьбы, о чём буду сожалеть позднее, уже обнаружив своё чувство к Ней и дав ему название. Но, кажется, уже тогда я безвозвратно впала под Её магнетическое очарование.
 
4. Седьмой класс
 
…Потом наступила осень. Осень седьмого класса. Осень тринадцатого года моей жизни. Наверное, во многом самого значительного и важного из предшествующих лет, ведь в двенадцать сформировалось и обозначило себя мое личностное «Я», мой «внутренний стержень», суть, которая почти не менялась до сегодняшнего дня. Я многое поняла за этот год; я повзрослела, преодолев рубеж между детством и отрочеством.
Но это было потом. А сейчас я только пошла в седьмой класс…
 
В двенадцать лет мне уже очень хотелось влюбиться, потому что влюблены были буквально все вокруг, и знакомые девчонки, подружки и одноклассницы, таинственно указывали в анкетах украшенные инициалы нравившихся им парней, а моя мама насмешливо начала намекать мне на то, что к этому возрасту, наверное, нормальной девочке пора бы уже увлечься кем-нибудь из сверстников противоположного пола.
Ахаха. Когда многие годы спустя одна собеседница спросит меня: «Вот интересно, почему таким молодым девушкам нравятся взрослые женщины?», я не придумаю ответить ничего лучшего, как: «Ну, вот как-то так сложилось. Нормальным девушкам нравятся разнополые одновозрастные отношения, а мне – однополые разновозрастные».
 
Но я отвлеклась, возвращаюсь.
В свои двенадцать никакой влюблённости ни в кого из парней я даже приблизительно не испытывала, хотя у меня, конечно, имелись товарищи среди мальчишек.
 
«…После нескольких маминых подобных «намёков» я расположилась в прохладном уединении детской комнаты и крепко задумалась, кого бы избрать себе в “объекты”».
Тогда мы делили парту с подружкой Милой, а перед нами сидели два мальчика, Андрей и Вася, с которыми у нас были крепкие приятельские отношения. «Тщательно рассмотрев ряд «претендентов», я решила остановиться на Васе, этом своём однокласснике, живущем неподалёку от нас. А что, парень простой, добрый, открытый, общительный и неглупый; поговорить с ним иногда интересно, и от школы до дома прогуляться в его компании тоже неплохо, даже весело». Таким образом, чтобы не чувствовать себя «белой вороной», я здесь придумала себе, что влюблена в Васю. В ту же ночь я даже сочинила несколько весьма натянутых стихотворений «о робких первых чувствах», которые надписала инициалами этого мальчика и оставила на столе «для маминого успокоения».
 
«На следующий день в школе я честно попыталась рассмотреть сидящего перед собой грубоватого несуразного Васю на предмет возможности в него влюбиться. Постаралась убедить себя в том, что та дружеская симпатия, которую я к нему искренне испытывала, – вероятно, недалека и от приятного трепетного волнения; стоит лишь постараться…
Но увы, влюбиться в Васю на самом деле у меня так и не получилось…»
 
А вот в конце седьмого класса на меня неожиданно обрушилась самая настоящая, совсем не выдуманная и очень сильная первая влюблённость, которую по яркости, интенсивности переживаний невозможно было сравнить или спутать ни с чем другим и которая была уже далеко не только романтической, но и включающей эротические фантазии. «Чувство захватило меня и понесло в своём бурном потоке, и я даже не пыталась ему препятствовать, потому что это было бы выше моих сил, а ещё – потому что мне это нравилось! Никогда прежде я не испытывала ничего подобного».
«Единственное, во что мне не так просто было поверить, что не сразу вышло принять: «объектом» его стала женщина». Да-да, Серёжина мать, наша учительница литературы, «которую я позже мысленно угощала шампанским на роскошном кожаном диване».
 
(«Моя самая большая и самая больная любовь», 2019)
 
«…Мужчины, которых видела с детства…
При взгляде на них невольно, но отчаянно я сопротивлялась той (настоятельно проводимой родителями в моём воспитании, дабы уберечь меня от уже обнаружившей себя «порочной наклонности») идее, что со временем я тоже должна буду найти себе мужа, приспособиться к его характеру и посвятить свою жизнь «служению семье», – ведь именно так поступают все «нормальные» и «достойные уважения» женщины. Я искренне думала о том, что (если уж нельзя будет остаться навсегда рядом с любимой женщиной) предпочла бы такому «счастью» одиночество и «карьеру». <…>
 
Внутренне (не сознательно и тем более не намеренно) я сравнивала себя с этими слабыми и безвольными существами (не хочу сказать, что мужчины все такие, и пишу лишь о тех, кто постоянно присутствовал тогда в моём окружении: родственники, приятели и собутыльники отца, соседи, немногочисленные школьные учителя), считая, что из меня получился бы, вероятно, хороший мужчина (позже мне не раз говорили об этом знакомые девушки), если бы только природа наделила меня соответствующим телом.
Сейчас этой мысли больше нет: в какой-то момент, уже взрослой, я перестала пытаться «конкурировать» с представителями «сильного пола» – вплоть до нелепого желания работать помощником машиниста! – и откровенно признала, что я отнюдь не «мужчина в женском теле», а вполне привлекательная девушка, которой нравятся другие женщины.
 
Но тогда… Какая-то часть меня, вероятно, считала (или, точнее, желала бы видеть) себя мужской (тем более что в нашей семье определённо существовал «культ мужчин»). И я мысленно (пусть тихо и осторожно, чтобы никто ни о чём не догадался!) красиво ухаживала за женщинами, которые меня привлекали: в своих фантазиях я писала им страстные послания, посвящала стихи, дарила цветы…
Мне было всего двенадцать лет, когда я ночами напролёт представляла себе, как приглашаю свою тридцатитрёхлетнюю учительницу литературы (объект моей первой и до болезненности страстной влюблённости) в номер, где мы сидим на роскошном чёрном кожаном диване и пьём холодное шампанское с кусочками редкостных фруктов и дорогого горького шоколада… Мне было невыносимо думать, что до этого нежного создания по ночам дотрагиваются «похотливые» руки Её мужа!
 
Я часто представляла себе ситуацию, когда моя возлюбленная попадала в какую-то опасность, а я появлялась в последний момент как спаситель и вызволяла Её из затруднительных обстоятельств. Примерно в седьмом классе я даже писала об этом на досуге увлекательные приключенческие рассказы («Всё бывает лишь раз», 1998)!
В своих мечтах я не боялась ни подраться с группой озлобленных подростков, которые хотели отомстить моей «прелести» за поставленную кому-то из «влиятельных» ребят плохую отметку, ни щедро поделиться собственной кровью, если бы то потребовалось».
 
(«Открытым текстом», 2014)
 
Поэтому, когда столь странная влюблённость неожиданно меня настигла, «долго я не отчаивалась. Первым делом подстригла волосы. Мама до сих пор не разрешала мне ни стричься, ни носить чёлку, так что вплоть до конца седьмого класса я должна была ежедневно заплетать тонкую косичку, которую сама же мама презрительно именовала «крысиным хвостиком». Но тут я, не задавая лишних вопросов, просто пошла в парикмахерскую и сделала модное тогда «каре», причём непременно с чёлочкой.
Да и вообще – впервые задумалась о «моде» и стала тщательно подбирать наряд перед каждым уроком словесности. Как сейчас помню то «облачение», которое казалось мне самым удачным: голубые джинсы, светлая лёгкая блузка с вышивкой, белая безрукавка».
(«Моя самая большая и самая больная любовь», 2019)
 
Она, Она… Потом мне будет казаться, что Она преследовала меня повсюду. Постепенно Она словно овладела моей Душой, стала лейтмотивом всех моих мыслей и темой всех моих разговоров, и, вероятно, я порядком надоела этим своим подружкам и одноклассникам, многие из которых были так просты, что ни о чём и не подозревали.
Потом мне думалось, что и жить без Неё я не могла. Когда я видела Её, для меня не существовало ничего вокруг – всё заслонял безграничный восторг. Когда же Её не было рядом, это было существование «в режиме ожидании»: вся я сосредотачивалась в своих устремлениях и фантазиях на том заветном мгновении, когда наконец-то Её увижу.
 
Я сама не заметила, как Она проникла в мою Душу, и я уже не выпускала Её образ из своего сознания ни на секунду; «фоново» то и дело сравнивала Её мир с нашим, Её жизнь с нашей жизнью. Я постоянно говорила и думала только о Ней – и ничего не могла с собой поделать. Она словно стала частью меня самой, хотя на тот момент я бы и не посмела ставить себя вровень с Ней, проводить какие-то аналогии, находить соответствия – это потом я начну ощущать Её как своего «духовного близнеца».
Я часто задавалась странными вопросами: кто Она? Почему я люблю именно Её? Что такого я нашла, увидела, почувствовала в Ней, что меня привлекло? Да и чего вообще я подсознательно искала?.. И сама тогда не могла ответить на все эти вопросы.
 
И здесь я по-прежнему не относила себя к тому высокому и непостижимому, чему Она, по моему мнению, принадлежала и «служила». И физическая жизнь Её в нашем бедном селе грезилась мне совсем не такой, как у всех «обычных людей».
Позже, летом, узнав, где Она живет, я часто приходила туда, смотрела с некоторого расстояния на этот выбеленный двухэтажный дом на восемь квартир по улице Озёрной, в «милицейском» квартале, и при своей развитой фантазии нередко представляла себе, что за его ветхими, потрескавшимися под побелкой наружными стенами происходит та жизнь, о которой я лишь читала в книгах. Мне мерещились пресловутые «кожаные диваны», пузырьки шампанского в хрустальном бокале, явственно слышалась нарастающая изнутри удивительная музыка – но о чём ещё и могла мечтать девочка в двенадцать лет?
 
Иногда, словно в противовес моим привлекательным грёзам, мне доводилось слышать разговоры о Ней (ибо их семья была вообще довольно видной в этом селе), и чаще всего это были грязные сплетни. В такие минуты я или старалась уйти, или слушала, искривясь, и пыталась ненавязчиво перевести разговор на другую тему. Я не могла понять, как люди, которые, казалось бы, должны быть мне самыми близкими, мои родители, могут так зло говорить о других и, прежде всего, о Той, которую я почему-то полюбила.
Было очень больно и обидно за Неё, и сердце моё словно истекало кровью. Мне хотелось крикнуть Ей: «Бегите! Бегите прочь от этих людей: они низки и порочны, они не любят Вас, не способны Вас понять и оценить – как Вы можете жить с ними?» – ведь Она была для меня удивительной, замечательной, необычной, не похожей на остальных.
 
«…Перечитываю сейчас свои записи в дневнике за восьмой класс и иногда поражаюсь детской мудрости и проницательности. Многое из написанного тогда я могла бы сказать и значительно позже – только, конечно, другими, «взрослыми» словами.
А тогда меня неизбежно терзали противоречия переходного возраста. Я не желала больше мириться с происходящим вокруг, но и изменить в нём тоже ничего не умела.
 
Сердце моё к этому времени стало слишком чувствительно, открыто и ранимо; меня трогало всё, мучили какие-то непонятные невысказанные чувства; меня задевали тихая музыка, красивые стихи, шелест листьев и, конечно же, люди, к которым я вдруг начала присматриваться с каким-то жадным, неутолимым любопытством.
Все они были разными, хотя многие и казались похожими, «типическими», и каждый был занят своим. А я не была необычным ребенком, но просто пыталась разобраться в себе, продиралась к свету сквозь заросли и интуитивно искала себе подобных…»
 
Конечно, у меня были подружки среди сверстниц: Мила, Оксана, Вика. На тот момент Мила была ближайшей. Это позже, уже в восьмом, она сойдётся с Викой на почве активного интереса к мальчикам, а мы станем больше общаться с Оксаной.
Но все они были не «теми», в ком я тогда отчаянно нуждалась.
 
Она же как магнит влияла на меня, и мне казалось, что вот Она – воплощение моего идеала, моего «внутреннего собеседника» наяву. Если в Её мыслях, сердце, душе не происходило когда-то того же самого, то почему же меня теперь так к Ней тянуло?
Вот только наяву была Она эфемерной, далёкой, хрупкой. И это вполне естественно, что во мне рано или поздно должно было пробудиться стремление к сближению…
 
5. Грёзы и реальность
 
…Я уже очень много писала о Ней в разных местах, но какими-то кусками, обрывками. А теперь захотелось соединить все эти пёстрые разнородные фрагменты в единую ткань.
Итак, Она была непроницаемой и неприступной, холодной, гордой и прекрасной. Роскошь, ухоженность, напускное безразличие, а иногда даже пренебрежение на красиво искривлённом лице. Когда мы подросли и освоили новые понятия, Её стали называть «высокомерной». А это была всего лишь форма защиты против непонимания; вызов серости и ограниченности; обострённое чувство собственного достоинства.
 
Я тогда не вполне понимала: зачем Ей это? Если бы я не была в Неё влюблена – вероятно, я тоже сочла бы Её «надменной», потому что даже мелкие насмешки и язвительные замечания довольно остро ранят детские сердца, а Она ими грешила.
Мне казалось, что Её приняли бы легче, если бы Она сама не ограждала столь старательно свой внутренний мир внешней неприступностью, не старалась скрывать обычные человеческие проявления и присущие каждому маленькие слабости.
 
Я тогда по неопытности относила это к «странностям». Как и то, что она всегда тщательно, насколько это было возможным, физически скрывала своё лицо. Затемнённые очки, непривычная в селе косметика, холодная маска равнодушной «железной леди».
Это потом, когда Она полнее раскрылась передо мной и предстала безо всяких масок, внутренних и внешних, я увидела, какая Она маленькая, хрупкая и ранимая, и почувствовала, что Её просто растоптали бы в той обстановке грубости и невежества. Я представила себе хрупкую бабочку – чёрно-белую, с розовой пудрой на тонких крыльях…
 
А тогда я вдруг страстно захотела стать Ей ближе. «Осознав себя», я не чувствовала себя принадлежащей грубому миру этого села, хотя не ощущала пока и принадлежности к Её высокому и прекрасному миру. Я жаждала хоть чуть-чуть приотворить завесу тайны, чтобы заглянуть в тот мир, из которого спустилось на землю это чудесное существо.
Но с чего я взяла, что меня туда пустят? Да, наверное, я тогда и не была к этому готова, потому что воспринимала отказ как обиду. Мучительная страсть затейливо сочеталась во мне с этой жгучей обидой, и всё вместе переживаемое переполняло, разрывало меня.
 
К концу своего седьмого класса я всё ещё продолжала любоваться Ею, но теперь мне было этого мало – я уже хотела стоять с Ней вровень, я жаждала признания и утверждения, я ненавидела и страдала, кипела желаниями и бурлила страстями.
Я жадно искала хоть какой-то реальности, но реальность была инертна и очень скупа.
 
Так, однажды весной мы всем классом пошли на экскурсию в школьный музей. Было уже тепло, подростков тянуло на улицу «гулять», поэтому тратить «личное» время вне уроков на какие-то дополнительные мероприятия страшно не хотелось, так что, можно сказать, нас туда «силком притащили». Но дальше я об этом не пожалела.
Сначала мы с подругой Милой сидели очень сердитые, потому что уже запланировали на свободное время что-то «интересное», и безразлично слушали рассказ о школе. В какой-то момент нам раздали фотографии, и это немного оживило сухую теорию, хотя мы и взяли их в руки с видимым равнодушием и скукой. Однако потом мы начали находить на старых снимках знакомые лица и постепенно «втянулись» в экскурсию.
 
Взгляд мой случайно упал на одну из недавних, уже цветных, «общих» фотографий, на которой были запечатлены все учителя нашей школы. Я начала внимательно её рассматривать, и тут моё сердце бешено заколотилось, а зрачки мгновенно расширились: на этом снимке я увидела и Её.
Позже, когда Она уехала, эта фотография (смешно признаться) стала для меня веским стимулом посещать краеведческий кружок, чтобы получить возможность раз в неделю ходить на занятия в музей и видеть драгоценный снимок. «Уже в восьмом классе у меня не раз была возможность «заполучить» заветную фотографию, но мыслей об этом не возникало, так что я целый год просто ходила на кружок, перебирала экспонаты, помогала оформлять выставки, писала рефераты, проводила экскурсии и классные часы – и продолжала раз в неделю мимолётно любоваться Ею на этом коллективном снимке».
 
Что ещё могла преподнести мне действительность в том седьмом классе?
Что ж, у Неё были не только необыкновенный голос, но и особенные, свойственные лишь Ей одной «излюбленные» выражения, которые я считала только «Её» словами.
 
В ласковом сиянии раннего утра, с вьющимися волосами (к этому времени заметно отросшими; от природы она была брюнеткой, хотя оттенок мог меняться в зависимости от её «экспериментов» с цветом волос), длинными изогнутыми ресницами, большими тёмными «мерцающими» глазами, бледными острыми скулами, чуть розоватыми гладкими щеками и нежными тонкими губами, в облегающем стройную фигуру трикотажном чёрном платье, Она казалась мне божеством, а Её протяжный голос, произносивший эти «принадлежавшие Ей» слова, просто сводил меня с ума.
Слова Её, как и подпись в моём дневнике, были для меня неприкосновенными. Я много раз воспроизводила их в памяти, вспоминая интонации, «пробуя» их, растворяясь в них.
 
Часами я могла любоваться и на эту подпись – две буквы и росчерк: компактную, аккуратную, как Она сама. Другой подписи, наверное, у Неё и быть не могло.
Её замечания в моей тетради я через копирку переводила на отдельный листок, подолгу рассматривала, изучала особенности соединения и написания букв, пыталась повторять Её почерк – самый красивый, ровный, чёткий и правильный, какой я когда-либо видела.
О значимости для меня Её «рукописного текста» я ещё напишу, чуть позже.
 
Также у меня появились слова, которыми я про себя Её называла. Прежде всего, для меня Она была – «прелесть моя». Никого другого я не называла так ни ранее, ни потом.
Вот, собственно, и вся «реальность».
 
А в своих мечтах я уже подходила к Ней немного ближе…
Счастье казалось бесконечным, я жила ради этих сорока, а то и восьмидесяти минут, если стояло два урока в день – русский язык и литература (какое безмерное богатство!), пять учебных дней в неделю и не представляла, что со временем это может закончиться.
 
…Мои одноклассники, между тем, и в двенадцать лет, ничуть не «повзрослев», продолжали бросать Ей глупые подростковые вызовы.
Наташка однажды спросила, как пишется слово «ложе». Учительница ответила, что, в зависимости от значения, будет писаться «ложе» или «ложа». Наташка сочла подобную вариативность признаком некомпетентности. Начала распространять слухи, что И. В. – жалкая «протеже», что она не в состоянии сама даже составить планы уроков и в работе пользуется материалами своей матери. Говорила и много чего другого, поскольку жила в «благоустроенном» доме «для многодетных» совсем неподалёку от Её «милицейского» дома и видела жизнь их семьи ближе, чем мы. Мне хотелось прибить дерзкую девчонку.
 
Мы знакомились с поэзией Серебряного века (символично ли то, что именно этот период много лет спустя будет в университете давать нам прекрасная тонкая СВ?).
Больше всего мне нравились искренние, простые, задушевные строки С. Есенина, которые мы читали в «нашем» пыльном и душном шестнадцатом кабинете с бежевыми партами, зелёными цветочными горшками с традесканциями и тяжёлыми коричневыми шторами, задёрнутыми от солнца. Выпускное сочинение в одиннадцатом классе я, кстати, буду писать именно по творчеству Есенина.
 
Те же, кто считал себя «бунтарями», предпочитали стихи В. Маяковского, многое у которого я, откровенно признаться, не понимала.
Как-то раз я спросила у Неё, что это вообще такое – «штаны пришедшие Кузнецким клёшить». Мои однокласснички сразу оживились: надо же, отличница тоже «бросает вызов», – хотя с моей стороны это и был только вопрос. Она не сразу нашлась на него ответить и честно сказала, что уточнит дома, а на следующий урок объяснит. Все были в восторге от очередного «провала» «высокомерной» учительницы. Они считали меня героиней, а мне было противно и тяжело от того, что так вышло. Хотя на другой урок Она объяснила, что у поэта имелся в виду Кузнецкий мост, по форме, якобы, напоминавший штаны… Надо же – странное свойство памяти: как будто вчера всё это было.
 
Примерно в этот же период во время «переписки» (которой мы развлекались на скучных уроках) Мила адресовала мне «разгромное» послание, в котором после какого-то случая отозвалась о моей «любимой» самым нелицеприятным образом. Я вложила его в качестве закладки в учебник английского, который должна была вернуть в кабинет после уроков, а к тому моменту уже забыла об этом и отдала учебник вместе с запиской.
Мила очень испугалась «разоблачения», когда узнала об этом. Немалых трудов стоило попасть в кабинет английского и перебрать груду одинаковых учебников, чтобы найти злополучную записку, но мы её отыскали, и я до сих пор зачем-то её храню. По крайней мере, после этого моя подруга больше не позволяла себе писать о Ней разные глупости.
 
6. Девятое мая
 
…Это была не гроза – так, проливной майский дождь, два-три кучевых облака, но среди ясного неба и они показались ничего не ожидающей мне страшным, мучительным потрясением. Я думала, что «наше» счастье, «наша» розовая идиллия будет длиться вечно: я всегда буду жить рядом, любить и любить Её, и это никогда не закончится; и уже одного только присутствия Её мне было мало – я хотела большего; я начинала «подавать голос», задавать вопросы по предмету – нечасто и негромко, но всё же; я была завоевательницей, я осваивала новые пространства, утверждалась на них и отправлялась дальше, и ничто не препятствовало мне на пути – как вдруг происходит ЭТО.
«Боже, за что? – думала я каждый день. – Только верни мне Её, я ничего не потребую больше, пусть только сорок минут, лишь пара слов – но пусть Она снова будет рядом».
 
Потом, когда я несколько лет не испытывала даже малейшей влюблённости и пыталась переосмыслить на досуге всё то, что происходило со мной тогда, это казалось смешным и глупым. Ведь как на самом деле хорошо жить спокойно и ровно, наслаждаться каждым мгновением, ни от чего не зависеть, не ждать ничего конкретного, никого не «любить».
А может быть, иногда мне (пусть я и скрывала это от себя) хотелось повторять вместе с этой двенадцатилетней девочкой: «Боже, пошли мне любовь, и пусть мне будет больно, и пусть я буду страдать, и пусть только сорок минут и пара слов – и ничего больше; больше мне и не надо; Боже, только пошли мне снова любовь!..»
 
В общем, это был один из прекрасных майских денечков, когда солнышко светит ярко и всё замирает в предчувствии какого-то чуда. Когда воздух пахуч и сладок, когда птицы заливаются на все голоса, а небо голубое-голубое и бездонное, случилось «это».
Как теперь помню, было восьмое мая, все заранее радовались в предвкушении Праздника, а Она неожиданно объявила, что на следующей неделе Её не будет в школе.
 
Учительница русского языка и литературы уходит на больничный.
Казалось бы – что тут такого? Ну, неделька-другая – и она вернётся. Все «нормальные» семиклассники этому обстоятельству только радовались.
 
Только пара недель, но для меня тогда было настоящим адом прожить без Неё целых две недели.
Две недели! Это были, пожалуй, самые напряжённые две недели во всей той моей жизни, самые тяжёлые.
 
Обычно – то есть до этой моей влюблённости, неожиданной и странной, – пятница приносила только радость: ещё бы, последний день занятий на неделе, а та пятница была, помимо прочего, ещё и майской, предпраздничной, и нам предстояло целых три выходных, но вышла она какой-то не такой, как прежде. И выходные не радовали.
Я и без того уже думала только о том, что и субботу, и воскресенье, и понедельник мне придётся прожить без Неё. А теперь ещё и после выходных ждать было нечего – потому что Она вдруг сказала, что мы не увидимся на следующей неделе.
 
«Я думаю, на будущей неделе мы с вами не встретимся, так что, если кто-то желает прочитать стихотворение, приглашайте Г. Т. (Её маму, учительницу из параллельного класса) – она спросит», – эти слова так и стояли у меня в голове.
Мы часто были вынуждены «приглашать» Её маму из-за Её частых уходов на больничный с маленькой дочерью или отъездов в областной центр на учёбу. Но сейчас… Сейчас я особенно сильно Её любила – сильнее, чем когда-либо раньше, и потому пережить разлуку было куда труднее. Так что пятницу эту я провела в странном состоянии тягостного предчувствия, хотя с облегчением думала, что завтра нужно будет пойти на Праздник, и это хотя бы немного отвлечёт меня от тяжёлых переживаний.
 
…Каждый Праздник Победы я для чего-то вспоминаю «тот солнечный бескрайне-голубой, пышный и ароматный сиреневый май девяносто восьмого года – подумать только, это было уже двадцать один год назад» – и то Девятое мая, которое пришлось на субботу после описанной выше пятницы, когда Она объявила об уходе на больничный.
 
«…В нашем селе в те далёкие наивные времена ветхие домики ветеранов ещё отмечались «тимуровскими» красными звёздочками. Накануне Праздника Победы классная руководительница раздавала нам поздравительные открытки, и мы искренне, от души, «своими словами», не без ошибок, «кто во что горазд» подписывали их для незнакомых стариков, а потом шли вручить им свои пожелания, прочитать стихи и, по возможности, помочь по хозяйству. Вот была у нас тогда такая замечательная традиция.
Ветераны, замечу справедливости ради, редко просили нас о помощи, зато всегда встречали с радостью, радушно, а на дорогу нередко вручали ещё кулёк с печеньем и конфетами. Хорошие, беззаботные, весёлые – может, просто в силу нашего детского восприятия? – были времена!
 
В школе перед Праздником старшие ученики непременно проводили классные часы на тему войны и Победы для своих «подшефных» классов. Мы с подругой Милой, помнится, не только ходили на кружок при школьном музее и изучали историю родного края, проводили экскурсии по выставкам (это было уже в восьмом классе), но и были «вожатыми» у «младшего» всего на один год «маминого» коррекционного класса, где многие по возрасту были старше нас, поскольку не раз оставались на второй год.
Мы очень старались сделать свои классные часы интересными, и было приятно видеть, как взрослые ребята слушают нас с неподдельным увлечением.
 
Обязательно ко Дню Победы готовили также литературные вечера, на которых декламировали стихи о войне. Звучали там и «Василий Тёркин», «Рассказ танкиста» А. Твардовского, и «Жди меня», «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…» К. Симонова, и «Я только раз видала рукопашный…» Ю. Друниной, и отрывки из «Реквиема» Р. Рождественского, и «Хотят ли русские войны?..» Е. Евтушенко…
А литературу у нас преподавала «Она».
 
Ну, а в сам Праздник, Девятого мая, все ученики нашей школы, несмотря на выходной день, непременно собирались в Сквере Победы возле районного Дома культуры, на яркий, интересный концерт…»
 
Помню тот тёплый и ласковый весенний день, ту замечательную субботу.
Громко и торжественно звучала песня «День Победы» в исполнении Льва Лещенко; я была с подругами, Она стояла немного впереди со своим классом (тем сладостнее было Её увидеть, что я не ждала той встречи, – это был словно «дар судьбы» перед предстоящей разлукой на две недели). «Она, ещё совсем молодая – не старше меня сейчас, – была в лёгком светлом плаще, и тёмные волосы Её красиво развевались на ветру. Я жадно смотрела на Неё – и не могла насмотреться, не находила силы отвести взгляд, ещё не понимая, что вообще со мной происходит, почему я это испытываю».
 
Почти совсем как в школьной столовой за несколько дней до этого.
Что ж, эпоха «предощущений» закончилась – наступила эпоха «осознания»…